Глава 5. "Здравствуй, мой ад"

Тётя Надя ушла. Ещё долго я слышала её шаги, удаляющиеся по тому самому тёмному коридору, пока они окончательно не растворились в тишине. Звук закрывающейся где-то далеко двери прозвучал как щелчок замка. Я осталась одна. Вскоре пришла медсестра, молча и ловко поставила капельницу. Я смотрела, как тонкая пластиковая трубка вьётся от стойки к моей руке, а прозрачная жидкость мерно, по капле, уплывает в мою вену. Медсестра что-то сказала на сербском, показав на бутыль и затем на часы на стене. «Два часа», — поняла я. Через два часа это снимут. И ушли, оставив меня наедине с тикающим механизмом моей новой жизни. Первым делом я позвонила маме. Она ответила сразу, но её голос был другим — сплюснутым, сонным, вымотанным до самого дна. Я представила, как она, не ложась, сидела у телефона все эти часы. —Всё хорошо, — сказала я, и голос мой прозвучал на удивление ровно. — Меня наконец положили. Всё нормально. И тут я впервые огляделась. И поняла, что, в каком-то извращённом смысле, это правда. Палата... была хорошей. Просторной, даже, наверное, больше моей комнаты дома. Две белые кушетки, застеленные до хруста чистым бельём. Одна — моя. Вторая — пустая, и эта пустота была даром. В углу — раковина с зеркалом над ней. Под потолком — молчаливый кондиционер, насылающий лёгкую прохладу. А позади изголовья моей кровати — большие, почти во всю стену, окна, в которых пока что стояла непроглядная ночная тьма. Все удобства. Я не ожидала такого. После коридоров-ловушек и унизительных очередей это было похоже на люкс. Но почему-то от этого становилось только страшнее. Я положила телефон на тумбочку. Зеркало над раковиной поймало моё отражение — бледное лицо, тёмные круги под глазами, торчащая из руки трубка капельницы. Я смотрела на эту девочку в зеркале, на её временное, обманчивое убежище. — Здравствуй, мой ад, — тихо прошептала я своему отражению. Он оказался не шумным и огненным. Он был тихим, стерильным и оборудованным всем необходимым для медленного угасания. Усталость не приходила. Мне обещали, что в антибиотик подмешают снотворное, что я погружусь в сон и хоть ненадолго сбегу от этого кошмара. Но сон не шёл. Тело было тяжелым, разбитым, но сознание оставалось пугающе ясным, заточенным до остроты бритвы. Половину времени я думала о недосказанностях врачей. Никто не показывал мне отчётов, не давал в руки диагноз, распечатанный на бумаге. Они перешёптывались между собой, их лица были масками профессиональной непроницаемости, и в голову лезла параноидальная мысль: а они сами знают, что там? Или мой случай — это тёмный лес, в котором они блуждают наугад? Другую половину времени я боялась пошевелиться. Катетер в вене был крошечным, но ощущался инородным телом, железным червём, впившимся в меня. Я чувствовала, как с каждой каплей что-то холодное и чужое вливается в кровь, заполняет меня, пульсирует в такт сердцу. Это было странное, инопланетное ощущение, от которого становилось не по себе. И лишь в редкие, спасительные промежутки я переписывалась с Демьяном. Он, к счастью, не спал. Его сообщения приходили, как порции чистого воздуха в затхлую палату. Он рассказывал дурацкие истории про своего друга, который умудрился заказать на дом три килограмма лука, приняв его за что-то другое. Про себя, как уснул с наушниками и проснулся с маркерным рисунком на лице. Про всё на свете. И глядя на светящийся экран, я улыбалась. И мне даже спокойно на душе становилось. Ненадолго. Ненадолго боль отступала, паранойя затихала, и появлялась прекрасная, обманчивая иллюзия. Иллюзия, что самое страшное позади. Что меня спасли. Что теперь нужно лишь немного потерпеть, и за этими большими окнами взойдёт солнце, и всё будет как прежде. Я цеплялась за эту иллюзию, как утопающий за соломинку. Уже ближе к двум часам ночи в палату вошла медсестра. Новая. Та, что ставила катетер, была миниатюрной и юркой, а эта — крупная, с широким разворотом плеч и мощными руками. Она смахивала на лошадь — такая же сильная, немного неуклюжая, с большим, несуразным носом на простом, открытом лице. Её тёмные волосы были туго стянуты в косичку. Медсестра была улыбчивой. Широкая, добрая улыбка преображала её грубоватые черты, делая их нелепыми, но по-своему милыми. Она казалась существом из другого, более простого мира, случайно забредшим в этот ночной кошмар. Она ловко, почти не глядя, вытащила катетер, закрыла клапан устройства, оставшегося в моей руке. А потом её крупная, тёплая ладонь легла мне на лоб, погладила по волосам. Жест был неловким, но в нём была такая простая, безсловесная жалость, что комок подкатил к горлу. И мы заговорили. Она — на сербском, я — на русском. Языки были похожи, слова цеплялись друг за друга, находя неожиданные мостики понимания. —Мама? — спросила она, оглядывая пустую палату. —Москва, — ответила я. Она кивнула, и в её глазах мелькнуло сочувствие. —Боле “стамак”? — это я уже поняла. «Болит живот?» Слишком часто сегодня слышала. —Мало, — соврала я. Она снова улыбнулась своей нелепой, доброй улыбкой, поставила новую капельницу, показала на часы: «Шесть. Утром». И ушла, оставив меня в мрачной, просторной комнате, где теперь витал призрак её простого человеческого участия. И почему-то после этого я сразу вырубилась. Не помню, как это произошло. Не было борьбы со сном, не было тревожных мыслей. Просто тяжёлый, бездонный колодец темноты поглотил меня с головой, как будто кто-то щёлкнул выключателем.