Часть 4. Пирс отчаяния

      Он был ее тенью. Неотступной, дышащей, живой. Каждый мускул его тела был напряжен, как струна, каждый нерв пел одну и ту же навязчивую мелодию — Исари, Исари, Исари.       Его мир сузился до полосы света из ее окна. Вал замер, слившись с каменными складками и живым ковром зелени. Он не дышал. Он позволял зданию дышать за себя, чувствовал, как древние камни под ним медленно пульсировали, втягивая и выталкивая магию.       «Моя. Дорогая любимая Иса. Что же ты роняешь свои драгоценные слезы?»       Плющ цеплялся за его одежду, за кожу, словно пытаясь удержать, втянуть в каменную плоть здания. Он вдохнул его запах — запах сырой земли, старости и чего-то горького. Он врос в каменные складки, стал частью узора из плюща и дикого винограда, что вековой пеленой оплетали стену Башни Серебряного Ветра. Его башни.       Он был этим плющом. Его корни рвались из его собственного сердца, прорастали сквозь плоть и кровь, чтобы намертво прирасти к этой стене. К ее стене. Каждый листок был его глазом, каждый усик — его нервом, тянущимся к ней.       Что-то колючее и влажное впилось в запястье. Острая, жгучая боль — и на коже проступила тонкая красная линия. Ожог. В который раз. Он даже не моргнул. Эта боль была сладким напоминанием. Напоминанием о том, что он здесь. Что он чувствует. Что он жив только в эти моменты, когда может дышать одним с ней воздухом, пусть и разделенные стеклом и пустотой. Его руки, давно покрытые сеткой покраснений и старых царапин, были испещрены ожогами. Они были доказательством их связи. Необходимой жертвой. Руки давно потеряли прежнюю чувствительность.       Он посмотрел на тонкую кровь, выступившую на коже. Не его кровь. Кровь плюща. Их общая кровь. Сколько ночей он простоял так, слушая, как этот плющ шепчет ему ее секреты, пока она спала за тонкой стеной?       А за окном металась его причина жить. Его богиня и его пленница. Он видел панику в ее глазах, даже на таком расстоянии. Читал ее как открытую книгу.       «Слышишь? — шептали ему листья. — Она спешит. Она уходит от нас».       «Нет, — ответил он беззвучно, его сознание расплываясь, смешиваясь с шелестом. — Она просто заблудилась. Я просто верну ее домой. К нам. Мы знаем. Я всегда знаю тебя лучше, чем ты сама. Не бойся. Я уже строю тебе новую клетку. Красивую. Безопасную. Такую, где будут только мы двое. Наш путь давно предопределен. Мы лишь расчищаем его от всего лишнего».       Его пальцы впились в камень. Он был якорем. Он был стражем. Он был любовью, вросшей в камень, готовой сжаться и не отпустить, даже если придется задушить.       Раздался скрип закрывающейся двери. Шаги стали громче. Ближе. Мир сплющился в цветную полосу. Кровь стучала в висках в такт её шагам. Ещё мгновение — и она почувствует, почувствует мой взгляд на своей коже…       «НЕТ! Нельзя. Она не должна видеть меня сейчас. Не в таком виде. Я должен быть идеальным, когда мы встретимся.»       Из его рук, помимо воли, вырвался сдавленный вихрь. Ударная волна отшвырнула его от стены, он кубарем полетел в пустоту и с глухим стуком врезался спиной в выступ другой грани башни. Острая боль пронзила тело с головы до пят. Превозмогая себя, он скрылся за этой гранью и зарылся в лозы, изо всех сил стараясь удержаться на узком карнизе без помощи магии. Спрятать магию, глубже. Еще глубже. Нельзя себя дать обнаружить.       Вал задержал дыхание. Раз. Два. Три… Пятнадцать. Послышался щелчок. Выдох. Окно закрыто. Только тогда он позволил себе выдохнуть и выпустил часть своей магии.       «Единственное место… Таррис. Они будут на лошадях. Зелья? Нет. Нельзя терять ни минуты.»       Боль ушла на второй план. Потоки ветра вновь обволокли его, понеся к выходу из Академии. Ветер свистел в ушах, запутывая светлые волосы. Заметив в них листья плюща и хмеля, он вытащил их и ловко перевязал стебли, оформив в подобие бутоньерки.       «Исари будет рада подарку», — прошелестело в его голове.       Вот и выход. Он пронесся мимо стражи и направился к пляжу. Проплывая в воздухе, он оставлял за собой остаточные завихрения, которые колыхали листву на деревьях.       А вот и пляж: белый песочек, тихая гладь залива. Солнце уже зашло, на темнеющем небе начинали появляться синие звезды и два ночных светила. Волны, сталкиваясь с песком, озарялись синим сиянием. Красота, которой хотелось насладиться вместе с Исари. Он опустился на берег и, собрав всю свою силу, сформировал мощный вихрь. Отсчет: десять, девять, восемь… один. Порыв невиданной силы рванул его с места и откинул высоко в воздух над морем. Его руки, управляя потоками воздуха позади, усиливали скорость. Кожа начинала колоть от скорости. Быстрее, сильнее. Нужно добраться раньше Исари туда. В груди сжимался болезненный комок, мысли пытались сосредоточиваться только на расчетах магии, но помимо воли отчаянные мысли метались в голове. Не упасть. НЕ утонуть. Только вперед.       Руки начали трястись от напряжения, они были ледяными и окоченевшими. Губы пересохли и потрескались, но он все еще шептал формулы заклинаний, не прекращая. Сосуды в глазах полопались, в глазах словно насыпали песка и соли.       Наконец-то впереди виднеется берег. Магические сферы в его руках мерцают и гаснут, исчезая. Он падает с небольшой высоты на берег, лицом в песок. Его выворачивает, магические каналы болят от напряжения, его тело сотрясают болезненные судороги с головы до ног. Из его горла раздаются болезненные стоны, вперемешку с шипением и бульканьем от подкатывающей вновь тошноты.       «Тварь… У меня… еще есть… время.»       Он дал себе передышку, пытаясь расслабить свое тело насколько это возможно.       Он пролежал десять минут, пока судороги не стихли, заставил себя подняться на ватные ноги и, пошатываясь, побрел в город. Нужно найти таверну и купить зелья, утоляющие боль и восстанавливающие силы. Обойдя весь этот маленький городишко, он находит только одну таверну, «У дядюшки Карнеса». Вал спешно подходит к ней и распахивает дверь. Вдох. Выдох. Он идет к бармену и покупает все необходимое. Быстро проглатывая все это. Также попутно невзначай спрашивая:       — Уважаемый, не подскажете, какие корабли отправляются завтра? — голос Вала звучал неестественно ровно, будто присыпан пеплом. — И не найдется ли у вас свободного номера?       — Для одного? — бармен лениво оценил его взглядом. — Есть. Три серебряных, и комната ваша. А корабли… «Утренний туман» на рассвете, «Закат» — в полдень. Капитаны спят, утром могу слово замолвить, но ничего не обещаю.       Вал отсчитал монеты и протянул их, взяв ключ. Его взгляд скользнул мимо бармена и устремился в пустоту.       — Благодарю. От кораблей… я, пожалуй, откажусь. Состояние не позволит.       Его тон был ровным и безжизненным, словно он зачитывал строки из чужой пьесы.       Бармен согласно кивнул и, вздохнув, вернулся к своей работе.       Вал неспешно поднялся к своей комнате по лестнице. Комната была достаточно маленькая по размеру, но для дальнейших действий этого хватало.       Он спешно закрыл дверь на ключ и, коснувшись магической сферы света, сел на пол.       Вал отстегнул с пояса свою сумку… Оттуда вывалился кошелек с гербом Эариэль — скромное содержание, выдаваемое ему домом опекунов, старая записная книжка… несколько камней, подобранных когда-то в академических лабораториях «на память», да баночка с чернилами и кисть.       Придвинув к себе все, кроме кошелька, он взял баночку чернил. От волнения капли чернил испачкали его пальцы и прядь волос. Это мелочь. Главное — остальное не испачкано. Он взял минерал оранжевого цвета и, обмакнув кисть в чернила, начал чертить на нем символы заклинания.       После каждого мазка камень начинал мигать и впитывать в себя чернила, свечение внутри камня становилось все интенсивнее. Последний взмах кисти — и Вал берет кинжал с бедра и делает небольшой порез. Руку сразу начинает щипать не столько от самого факта пореза, сколько от соли морской, которая осталась после перелета. На ладони образуется небольшая красноватая лужица, которая жадно приняла в себя камень и впиталась в него. Готовый артефакт разового пользования, сделанный на коленке, был готов.       «Ты всегда любила огонь, Иса, — его губы растянулись в блаженной, невидящей улыбке, пока пальцы выводили на камне идеальную спираль. — Помнишь, на уроке алхимии? Фред так нелепо горел… копоть, крики. Тебе не понравилось. Я понял. В этот раз всё будет иначе. Чистый, яркий, поющий огонь. Идеальный, как ты. Он будет похож на вспышку лилий в нашем саду. Я создал его для тебя. Ты должна оценить. Всё было готово… Идеальное платье цвета сияния Халца… Те самые пирожные с манго, которые ты воровала с кухни в девять лет… Мы должны были смотреть на ночное небо на пляже около академии… А ты… ты предпочла этому ГРЯЗНЫЙ ТОРГОВЫЙ КОРАБЛЬ! Ты всё испортила!»       Он с зловещим наслаждением наблюдал, как камень впитывает чернила, словно это не артефакт разрушения, а драгоценность в оправе его любви. Большой палец правой руки заботливо потер грань камня. Вал поднес камень к губам и на мгновение прикоснулся к нему в том месте, где под поверхностью пульсировал огонь. » Для нас», — прошептал он.       «Надо спешить»       Он быстро поднялся на ноги, отряхнул плащ, надел капюшон и подошел к окну. Рама поддалась не сразу, но успешно раскрылась. Его нога ловко и опытно перемахнула через подоконник и оказалась на черепице карниза. Он перепрыгнул на растущее около здания дерево, а после мягко приземлился на землю.       Вал направился к порту, находящемуся недалеко от таверны. Его глаза, застилавшиеся от усталости, лихорадочно скользили по силуэтам кораблей, выискивая знакомые названия, которые он заучил как молитву. И вот они — «Утренний туман» и «Закат».       «Отлично, два корабля одним махом. А дальше Исари от меня не сможет уйти.»       Он подошел ближе, руки сильнее сжали камень в кулаке. Одно слово. Один замах. И камень будет там. Вал отвел ногу назад, готовя тело к замаху.       «Надеюсь, Исари не обидится, если я убью дядю Эриха? Все равно он — настолько дальний родственник, что в нем и аристократического-то ничего нет. Просто деревянное корыто, которое сейчас вспыхнет огнём. Тебе всегда нравился огонь, Исари. Как ты оценишь этот? Не будет никакого «Утреннего Тумана». Не будет твоего побега. Будет только наш вечер. Как я и планировал. ТАК, КАК ДОЛЖНО БЫТЬ!»       И тут воздух сгустился, стал тягучим и сладковатым, как сироп. Морозный пот выступил на спине под одеждой. Это была не просто тишина — это была гнетущая, живая пустота, высасывающая звук и свет. Его собственная магия съежилась внутри него, словно испуганный зверек. Он медленно повернулся. Перед ним не было ничего, кроме темноты, пока он не поднял голову выше. И еще выше. Это не темнота. Нет, нет, и еще раз нет, это то, что является кошмаром. Бездонные черные глаза без белков и радужки, только с опасно светящимися искрами. Голодно горящими.       Пирс под ногами поплыл, потеряв твердь. Звуки — скрип дерева, плеск воды — сперва потонули в нарастающем гуле в ушах, а потом и вовсе исчезли. Словно сама реальность отслоилась от него плёнкой.       Его не стало здесь.       Теперь он там.       Семилетний мальчик, которому соленый ветер забирает дыхание. И огромная, страшная ладья, уходящая в туман. Два силуэта на корме. Машут.       Они машут.       Больше не вернутся. Никогда.       Уехали к… к… к т-тенебр-риссс…       Горло сжал старый, детский ком. Во рту стало горько, словно он снова наглотался пепла от их прощального костра.       В Забвенную Эфирию. К этим м-монстрам! Ради своего удовольствия!       Внутри завелась чужая, ядовитая мысль, застучавшая в висках:       ТЫ ЗАБЫЛ…       Шершавая ткань отцовского плаща, к которой он прижимался щекой, и чувство абсолютной безопасности.       …ИХ ГОЛОСА!       Низкий, спокойный гул, в котором тонули слова, но оставалось лишь ощущение тепла и тяжелой ласковой руки на голове.       ТЫ НЕ ПОМНИШЬ…       Легкий, пьянящий запах жасмина, в котором тонули все другие запахи мира, и шелковистая прядь волос, щекочущая лоб.       …КАК ОНИ ВЫГЛЯДЕЛИ?!       Улыбка излучающая любовь и заботу.       ОТВЕЧАЙ!       Солнечный блик на пряди и темный силуэт, заслоняющий свет.       ТЫ НИЧТО!       Ее смех. Звонкий, хрустальный, безжалостный. Он уже не вызывает радости, а лишь режет по живому.       В глазах потемнело. Пальцы, сжимавшие камень, вдруг онемели, будто их погрузили в ледяную воду.       Камень — этот идеальный, пропитанный его любовью и безумием подарок — с противным, костяным стуком шлепнулся о доски, подпрыгнул и булькнул в черную воду. Звук был до неприличия громким.       Рука повисла, холодная и чужая. Внутри не осталось ровно ничего. Даже ужаса. Только знакомая, вымерзшая до дна пустота. Та самая, что осталась после того корабля.       — Вам что-то нужно, молодой господин? Кого-то ищете? — Этот монстр наклонился и спросил у него с улыбкой. Улыбкой. Улыбкой?!       Вал пробормотал что-то вроде «ничего», но его голос прозвучал как чуждый, хриплый скрежет, который как будто бы не принадлежал ему. Тело отмерло. Он побежал. Дальше от него, дальше от этого чудовища.       Тенебрис проводил его взглядом, горящим неподдельным интересом. Он наклонил голову, словно прислушиваясь к музыке, что доносилась из трещин в душе бегущего юноши.       Из-за его спины вышел эльф, смотря на него с вопросом в глазах, переводя взгляд с существа на убегавшего юношу. Элариас сделал кивок в сторону беглеца.       — Я слышу шелест терновых ветвей. Как интересно, чья же это задумка?       Голос Ксила был полон неподдельного любопытства, как будто он нашел новую интересную для себя игрушку. Его пальцы медленно пошевелились в воздухе, будто перебирая невидимые нити, ведущие к Валу, а может и не только к нему.       — Наблюдать будешь или вмешаешься? — равнодушно, с ноткой жалости спросил Элариас, доставая записную книжку.       — Не-а. Слишком рано для действий. — С удовлетворением проговорил он. Хищная полуулыбка тронула его губы, и медленным, почти ленивым движением он провел языком — алым, как свежая кровь, — по верхнему ряду заостренных зубов. — Здесь слишком много переплетающихся ветвей. И каждая… сочная. Зачем обрывать самую интересную, если можно наблюдать за этим восхитительным хаосом? — с придыханием прошипел он.       Всё его тело сотрясало, как при лихорадке. Выступил холодный пот, побежали мурашки. Состояние стало таким же, как после перелета, только в разы хуже.       Он влетел в таверну, едва не вырвав дверь с петель. Взгляды редких, еще не заснувших постояльцев на секунду устремились на него — бледного, дикого, с трясущимися руками.       — Эля! — его голос сорвался на хриплый шепот, полный отчаяния. — Целую бутыль. Немедленно.       Бармен, нахмурившись, молча достал из-под стола запыленную бутыль и грубо поставил ее на стойку. После чего поставил рядом деревянную кружку в такой же манере.       — С тебя пять серебряных. И успокойся, парень, а то выпровожу вон.       Дрожащими руками юноша быстро схватил желаемое и пошел к дальнему столику в углу. Его взгляд постепенно становился все более стеклянным, а движения — неестественными. Он рухнул на скамью. Не с первой попытки Вал смог налить эль в кружку, после этого он сразу осушил ее и налил следующую. И так еще, и еще, и еще. Чтобы забыть страх. Забыть прошлое. Забыть.       Рука потянулась к внутреннему карману плаща, вытянув оттуда длинную серебристую с узорами трубку для курения и небольшой коробок с травами. Он набил дрожащими, но почти унявшими дрожь руками чашу трубки. Из его пальцев появился слабый огонек, и он зажег смесь, зажав мундштук между губ. Дым устремился ввысь струйкой. Вал сделал первый вдох. Вдруг он напрягся. В тишине зала раздался скрип открывающейся двери. Трубка вылетела из его губ, задев кружку с алкоголем и опрокинув ее, и упала на пол.       В дверях стояла она. Его любовь. Она прошла мимо него, бросив короткий жалостливый взгляд. Она не узнала его. Она прошла мимо… Она смотрела сквозь меня. Она даже не узнала того, кто неделями готовил ей тот самый совершенный вечер, который мог бы всё изменить… Она ничего не видит. Никогда не видела. Я был для нее фоном. ДЕКОРАЦИЕЙ.       Тело сотрясала дрожь гнева и унижения, его тело не слушалось его. К глазам подступила влага. Он не может помешать Исари, не может ее остановить или окликнуть. Не может вручить подарок. Он жалок. Как в детстве, не остановив родителей, так и сейчас. Остается только бежать, как и тогда, спрятаться, забиться в темный угол. Ждать помощи. Только она не придет, ни в этот раз.       Он с трудом поднялся, подобрал свою трубку и ушел в свой номер. Дверь захлопнулась, отсекая последний лучик света и звук. Внутри было тихо и пусто, словно буря вымела из него всё — даже саму способность что-либо чувствовать. Он неподвижно стоял в центре комнаты, сжимая в онемевших пальцах бутоньерку из плюща. Колючки впивались в ладонь, но боли не было — лишь искаженный, запоздалый сигнал, будто его нервные окончания были засыпаны пеплом. Глухое, давящее ощущение, будто изнутри на кожу нажимали тупым концом иглы. Он проиграл. И это поражение было настолько полным, что оставило после себя только зияющую, оглушающую пустоту.