Глава 26 «Плен»

Очнулась я в крошечном, тесном пространстве. Поначалу показалось, будто я заперта в сундуке… Но когда я нащупала перед собой шероховатую деревянную крышку, сердце оборвалось: гроб. Холодный пот прошиб всё тело. «Как я здесь оказалась?!» — эта мысль взорвалась в голове, но не успела оформиться — паника накрыла с головой. Я попыталась пошевелиться — тщетно. Тело словно стянули невидимыми верёвками, каждое движение давалось с мучительным усилием. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица, в горле пересохло, а в висках пульсировала острая боль. «Сейчас! Сейчас надо кричать!» — мысленно приказала себе. Но когда я распахнула рот, горло сковало миллионами ледяных игл. Вместо крика вырвался лишь жалобный хрип. Из глаз хлынули слёзы. Я билась, как рыба на берегу, молотила кулаками по стенкам гроба, задыхаясь от ужаса: — Помогите!.. Помогите!.. Но голос не слушался — будто его и вовсе не было. «Это сон? Кошмар?» — метались мысли. Я закричала снова — и на этот раз звук прорвался наружу: — А‑а‑а‑а!.. Горло разорвала жгучая боль — словно при самой жестокой ангине. Каждый звук резал изнутри, но я продолжала кричать, потому что страх был сильнее. Вот она, самая страшная смерть — быть похороненной заживо. Темнота. Теснота. Безнадёжность. Тело дрожало, мышцы сводило судорогой, а разум отказывался принимать реальность. Я пыталась дышать, но воздух застревал в лёгких, как вязкая смола. — Дыши, Минь, дыши… — шептала я себе, пытаясь поймать ритм. — Вдох… выдох… Вдох… выдох… И снова крик: — А‑а‑а‑а!.. Вдруг что‑то толкнуло меня — характерное покачивание, будто остановилась повозка. Паника на миг отступила, но сердце продолжало бешено биться, грозя проломить грудную клетку. Мир вдруг наполнился звуками: скрип колёс, фырканье лошади, недовольной внезапной остановкой. «Меня не закопали! Меня везут!» — мелькнула слабая надежда. Но тут же её смыло новой волной ужаса: «Куда? Зачем?» Не успела я собраться с мыслями — по крышке гроба ударил чей‑то кулак. Грубый голос рявкнул: — Заткнись! Иначе будет хуже! Я замерла. Вопросы вихрем крутились в голове: «Что случилось с остальными? Где У Чуян и его отряд? Живы ли лекари? Если бы я не пошла в горы… Может, они все мертвы? Почему я? Что им нужно? Я всего лишь немая девушка… Но я — принцесса. Неужели это из‑за титула? Но кто мог узнать? Никто не видел моего лица…» Приступы паники накатывали волнами, сдавливая грудь, лишая воздуха. Я никогда не думала, что у меня может быть клаустрофобия, но сейчас каждый вдох давался с мучительной болью. Снова забилась в истерике, молотя кулаками по дереву. Повозка резко остановилась, крышка распахнулась — и ослепительный свет ударил в глаза. Я рванулась наружу, но ноги подкосились: вместо побега — падение. Я извивалась, сопротивлялась, но чья‑то рука схватила меня, и острая боль пронзила плечо. Сознание поплыло. Мир растворился в темноте. «Что происходит? Что это за запах?.. Спертый, сырой, с привкусом плесени», — пронеслось в голове. Я открыла глаза — и мир закружился, словно безумный калейдоскоп. Изображение расплывалось, предметы сливались в размытые пятна. Желудок скрутило, подступило мучительное ощущение тошноты. Ощущение прохлады под спиной… Что это? Земля? Каменная плита? Я невольно провела ладонью по поверхности — влажная, покрытая липким налётом. «А что, если лизнуть? Почему она такая влажная?..» — абсурдная мысль мелькнула и тут же исчезла, утонув в хаосе. «Где я? Надо встать. Вставай, Минь!» — приказала я себе. Тело поднималось медленно, будто чужое, непослушное. Каждое движение отдавалось тупой болью в мышцах. «Что со мной?..» — прошептала я, покачивая головой. Язык будто покалывало мелкими иголочками, во рту — горькая сухость. — «Пить… Я хочу пить…» Я заставила себя оглядеться, изо всех сил пытаясь сфокусировать зрение. Постепенно очертания помещения стали проступать сквозь мутную пелену: низкие сводчатые потолки, сырые каменные стены, покрытая мхом кладка. Это было полуподвальное помещение — тёмное, затхлое, пропитанное запахом сырости и разложения. Попыталась пошевелиться — и тут же ощутила резкую боль в запястьях. Подняла руки: они были закованы в железные наручники. Холодный металл впивался в кожу, оставляя глубокие красные полосы. Я разглядывала эти следы — каждую ранку, каждую царапину, будто пытаясь осознать реальность происходящего. Мысли прерывались, путались, ускользали. Я чувствовала, что теряю связь с самой собой. «Кто я? Где я? Что произошло?» — вопросы бились в голове, но ответов не было. Снова опустилась на пол — ноги не держали. Голова раскалывалась, будто кто‑то вбивал в виски раскалённые гвозди. Время потеряло смысл: я не понимала, утро сейчас или вечер, сколько я здесь нахожусь, как долго буду оставаться в этом аду. Страх холодными щупальцами оплетал сознание, а в груди разрасталась пустота — тяжёлая, гнетущая, лишающая воли к сопротивлению. — Видимо, слишком много ты вколол ей дурмана, — раздался чей‑то голос. Я попыталась поднять голову, но тело не слушалось — мышцы будто налились свинцом, а шея не выдерживала веса. Видеть собеседника не получалось: перед глазами всё плыло, очертания размывались, превращаясь в бесформенные пятна. — Ничего страшного, не умрёт. Зато посидит тихо, — отозвался второй голос, холодный и безразличный. Шаги замерли на мгновение, затем снова зазвучали — медленные, размеренные. Я с трудом сфокусировала взгляд: пара грубых сапог медленно удалялась, оставляя на сыром каменном полу едва заметные следы. Вот они пересекли узкую полосу тусклого света, пробивающегося сквозь щель в двери, и наконец исчезли из поля зрения. Я осталась одна — в этой влажной, промозглой клетке. Металлические прутья вокруг казались одновременно и бесконечно прочными, и отвратительно хлипкими — словно могли обрушиться в любой момент, погребя меня под грудой ржавого железа. Поверхность решёток покрывал липкий конденсат; капли воды стекали вниз, собираясь в маленькие лужицы на полу. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом сырости, ржавчины и чего‑то ещё — едкого, медицинского, от чего горло сжималось в спазме. Голова кружилась. Мысли путались, рассыпались на обрывки, как осколки разбитого зеркала. «Кто они? Зачем я здесь? Что они вкололи мне?» — вопросы роились в сознании, но не находили ответа. Каждый вдох давался с трудом, будто лёгкие были забиты ватой. Веки тяжелели, а сознание то и дело проваливалось в вязкую тьму. «Нет, нельзя спать! Нельзя терять связь с реальностью!» — мысленно кричала я себе, но тело уже не подчинялось. Руки, скованные, онемели; кожа на запястьях горела от соприкосновения с холодным металлом наручников. Темнота подступала медленно, но неотвратимо — как волна, накрывающая берег. Она стирала границы между реальностью и бредом, между прошлым и настоящим. Последнее, что я почувствовала перед тем, как окончательно погрузиться в небытие, — это ледяное прикосновение каменного пола к щеке и отдалённый звук захлопывающейся двери. Не знаю, сколько времени я провела в этом полузабытьи. Сознание то выныривало из вязкой тьмы, то снова погружалось в неё, словно уносимое волнами прилива. Сны были странными, сбивчивыми — они смешивали реальность и бред в безумный калейдоскоп образов. То я оказывалась в своём мире, в тот самый день на работе: вокруг знакомые лица, привычный гул офиса, чашка кофе в руках. То вдруг переносилась в солнечную поляну, где У Чуян шутил, а я смеялась так искренне, что болели щёки. Но в самый радостный момент врывался леденящий образ — клинок всадника, рассекающий воздух. Два мира сливались воедино, и я уже не могла различить, где реальность, а где грёзы. Потом появлялся Ван Мин. Его статная фигура удалялась, растворялась в тумане. — Ван Мин! — кричала я, бросаясь за ним. Но он не слышал. Я бежала, но ноги будто увязали в зыбучей почве, а тело становилось непослушным, тяжёлым. Я падала, пыталась подняться, но земля словно засасывала меня вглубь. — Ван Мин! — беззвучно рыдала я, чувствуя, как слёзы обжигают кожу. Голос не шёл из горла — ни звука, ни шёпота. А он всё дальше, дальше… … — Сколько она уже спит? — донёсся до меня приглушённый голос, будто сквозь толщу воды. Я попыталась поднять голову, но мышцы не слушались. Перед глазами — лишь размытые очертания, тени, скользящие по сырым стенам. — Уже несколько дней, — ответил второй голос, холодный и равнодушный. — Она должна была очнуться! — в первом голосе прозвучало раздражение. — Мы перепутали… Вкололи чересчур много лекарства, — признался второй. — Нам она нужна живой! — рявкнул первый. — Если она потеряет рассудок или умрёт, все труды пойдут насмарку. Принеси воды — её надо разбудить. Шаги приблизились. Чья‑то грубая рука схватила меня за подбородок, заставляя открыть рот. Холодная вода хлынула внутрь — я закашлялась, захлёбываясь, пытаясь оттолкнуть невидимого мучителя. Сознание медленно прояснялось, но вместе с ним пришла и боль — острая, пульсирующая, пронзающая виски. Тело ломило, каждая мышца будто была изрезана мелкими лезвиями. Во рту — горечь и сухость, язык прилип к нёбу. Я с трудом разлепила веки. Передо мной стояли двое — силуэты в тёмных одеждах, их лица расплывались, не желая обретать чёткость. — Ну что, пришла в себя? — насмешливо спросил один из них, наклоняясь ближе. Я хотела ответить, но из горла вырвался лишь хрип. Вокруг — сырая каменная клетка. Стены покрыты плесенью, в углу — лужица от просачивающейся воды. Воздух тяжёлый, пропитанный запахом железа и лекарств. «Сколько я здесь? Что они со мной сделали?» — мысли метались, как птицы в клетке. Но страшнее всего было другое: в голове всё ещё звучал голос Ван Мина, а перед глазами — его удаляющаяся фигура. «Не оставляй меня…» — безмолвно молила я. Стражник принёс ведро воды. Начальник стражи без предупреждения вылил на меня ледяную воду — и я резко очнулась от кошмарного сна, который, казалось, никогда не закончится. Я села на колени, опершись на все еще скованные руки. Тело содрогалось, тошнота подступала к горлу — и вот меня вырвало прямо под ноги стражнику. Но даже после этого я никак не могла отдышаться: воздух рвался сквозь сжатые лёгкие рваными, судорожными вдохами. — Фу! — брезгливо бросил стражник. Он вылил на меня ещё одно ведро ледяной воды, развернулся, бросил презрительный взгляд и вышел из камеры. Дверь со скрипом захлопнулась, раздался лязг засова — клетка снова оказалась заперта. Меня мутило, но в желудке уже ничего не осталось. Тело била сильная дрожь — холод пронизывал до костей, сковывал мышцы, заставлял зубы стучать. Я снова упала — на мокрую постилку, которая теперь прилипала к коже. «Это всё ещё сон? Почему так холодно и мокро…» — мысли путались, не желая складываться в цельную картину. Я не могла ни уснуть, ни собраться с силами. Сознание оставалось туманным — я всё ещё не понимала, что произошло, но хотя бы могла дышать. Это уже было кое‑что. Вдруг внутри возник резкий спазм — и я начала икать. Икота накатывала волнами, не останавливаясь, разрывая тишину камеры прерывистыми, беспомощными звуками. С трудом отползла к стене, оперлась о холодный камень. Только теперь я смогла как‑то осмотреться. Камера… Серые, покрытые плесенью стены. Маленькое окошко под самым потолком — сквозь него пробивался бледный дневной свет. Я смотрела на этот свет, но в голове было пусто. Лишь приступы икоты напоминали: «Я ещё жива. Я не сплю». Не знаю, сколько времени прошло в этой гнетущей тишине. Вдруг — резкий скрип двери, лязг замка. В камеру вошёл стражник. Без единого слова швырнул мне обрывок ткани: — Переодевайся! Я подняла на него безразличный взгляд. В глазах — ни страха, ни гнева, лишь пустота, словно душа уже отделилась от тела. Он громко ругнулся, шагнул ко мне, схватил за руку и резко дёрнул. Я не сопротивлялась — просто поддалась его движению, как кукла без воли. Ноги едва держали, и он, не церемонясь, поставил меня на ноги, прислонив к стене. Мои конечности дрожали, будто чужие. Стражник расстегнул путы. Когда узлы развязались, запястья обожгло острой болью — кровь прилила к затекшим венам, но вместе с этим пришла и неописуемая лёгкость. Я смотрела на него, не в силах даже моргнуть. Он поднял с пола выданную одежду и вложил её в мои освобождённые, ещё пульсирующие от боли руки. — Если сейчас не переоденешься, я сам сорву с тебя платье! — рявкнул он, и в его голосе прозвучала угроза, от которой по спине пробежал холодок. Я повиновалась. Движения были механическими, будто не моими. Тело действовало само по себе, а сознание витало где‑то вдали. Продолжала икать — судорожные всхлипы вырывались сами собой, разрывая тишину камеры. Начала расстёгивать мокрое платье. Ткань прилипла к коже, холодная и липкая, словно вторая кожа. Каждое движение отдавалось ломотой в суставах. Стражник сначала наблюдал, потом отвернулся, будто ему было противно смотреть на мою беспомощность. Я сняла одежду, оставшись на мгновение в пронизывающей сырости камеры. Затем натянула то, что мне дали. Ткань была грубой, колкой, но — о чудо! — тёплой. Это единственное, что сейчас согревало. Тепло медленно проникало в мышцы, разгоняя ледяной холод, сковывавший тело. Протянула свои вещи стражнику. Он резко обернулся, выхватил платье из моих рук и вышел, с грохотом захлопнув дверь. Тишина. Только моё прерывистое дыхание и стук сердца, постепенно успокаивающегося в новой, пусть и скудной, но всё же — надежде на тепло. Тепло понемногу возвращалось в тело. Икота утихла. Спустя какое‑то время в камеру снова кто‑то зашёл. В мою сторону швырнули миску с водой — она опрокинулась, жидкость растеклась по полу. Я потянулась к миске, подняла её. В ней осталось лишь несколько капель. Как же хотелось пить… Я поднесла миску к губам, выпила эти капли. Они едва коснулись горла, но даже это принесло мимолетное облегчение. Поставила миску рядом и снова взглянула на стражника. Он лишь хмыкнул и ушёл. Я прислонилась к стене и продолжила смотреть на свет из маленького окошка. Он был тусклым, но всё же — светом. И это давало хоть какую‑то надежду.