(Не)покоренный Форелхост

Снаружи стонал ветер, и в скорбной тишине коридоров слышался отголосок его истошного воя. Даже казалось, что удалось ему, проскользнув в щелках меж тяжелыми дверьми и каменным полом, проникнуть внутрь и принести с собой холодный отголосок вьюги. Вложив в Крик все отчаяние и надежду, всю веру Богам и желание жизни, Рагот призвал на подмогу ярость природы, и снежная буря не стихала уже третью неделю, сметая врага с горных склонов и крепостных стен Форелхоста. Но этого было недостаточно, чтобы заставить Языков, почуявших запах крови, отступить. Рагот не знал такой силы, что совладала бы с ними, принудила бы оставить последних из Культа Дракона в покое. Ему был неведом способ спасти тех, кто вверил ему свои жизни. Рагота трясло, но не зимний мороз был тому виной. Враг с остервенелостью голодного дикого зверя бился в ворота монастыря, и сегодня они, не выдержав Крика, пали. Застрелить мальчишку до того, как тот открыл свой поганый рот и посмел изрыгать дрянной глоткой священные Слова, не успели, и свора псов предателя Харальда ринулась во двор, круша заграждения. Все, кто мог, укрылись в храме, и заперлись изнутри. Отступая, погибли трое, и лишь Боги знают, что сотворили захватчики с их телами и какими способами смогли осквернить павших. Рагот их знал. Он знал всех, кто жил в монастыре с тех пор, как он привел сюда своих воинов: знал имена, знал семьи, каждого помнил в лицо. Никого из их близких он не мог утешить и был безутешен сам, но ему следовало сохранить лицо. Правитель должен быть жестче камня и холоднее льда, чтоб мочь пресекать всяческие беспокойства. Рагот лишился сна. Рагот делал больше, чем всё, но ничто не помогало в борьбе за жизнь. Боги отмерили обитателям Форелхоста преступно мало времени, и оно подходило к концу. Все они слышали, как беснуются во внутреннем дворе монастыря захватчики, и крепостные стены служили им пусть и не самым надежным, но укрытием от непогоды. С десяток-другой человек враг потерял под шквалом стрел, обыкновенных и колдовских, может быть, еще пятерых разделали мечники, отступая в помещения монастыря… Но противнику стало лишь проще — харальдовы шавки приблизились к своей цели, едва ли ощутив свои потери. Адепты Драконьего Культа же потеряли больше, чем троих мужей — люди утратили надежду. Это было куда страшней, и Рагот не знал, как обратить их безнадегу в оружие или в щит. Отдавая жесточайший из своих приказов, Рагот проклинал себя, но иного выбора не имел. Когда захватчики ворвутся в монастырь, первым делом примутся насиловать женщин и совсем еще девочек, затем возьмутся за издевательства и пытки… Форелхост будет разграблен и осквернен этим актом богомерзкого насилия, а его защитники, измученные и покоренные, останутся навсегда опороченными, покрытыми ложью, мерзостью и позором… Как может Рагот допустить подобное? Как может дозволить такие зверства? — Та девчонка из Скулдафна, Фрода… — пожаловался Восис, передав чужие слова. — Она снова препятствует работе алхимиков. Губы Рагота дрогнули, глотка сжалась, а зубы сомкнулись так крепко, будто вот-вот станут способны высекать искры… Но Рагот укрыл от ученика свое остро-надрывное чувство, которое не мог определить — смесь сожаления, скорби, печали и гнева. Развернулся к нему спиной. Фрода. Солнечная девчонка Фрода — такая милая, что глаза наполняются слезами при мысли о ее доброте. Накрин, что принял ее в Скулдафне ученицей, не рассказал ей о жестокости мира, не обучил хладнокровию, а Раготу уж некогда было ей все это разъяснять. Она родилась для служения милостивым Богам, а сейчас они требовали великой жертвы, чего малышка Фрода не была способна понять. Боги требовали выбрать меж смертью героя и смертью собаки, а Фрода… Фрода даже не знала, что Рагот был вынужден выбирать. — Те из нас, кто не станет пить яд, — проговорил он ровно, контролируя дыхание и тон, словно от того зависела его жизнь, — будут зарезаны теми, кто не опорочил себя страхом смерти. А противники мои в нашем стане погибнут недостойней и жальче. Предателям не подают мед в Совнгарде, Восис. Так ей и передай, — Рагот помолчал мгновение, раздумывая. Нет, не должен Восис, тоже дитя, нести его тяжкую ношу; не должен пояснять волю своего повелителя вместо него самого. — А впрочем… Ступай — и приведи ее ко мне. Я сам скажу ей все, что ей нужно знать.