Царапина

Последний бромьунарский Совет собрался в шатре среди выжженной степи к востоку от Вайтрана — и на него прибыли двое из восьми Верховных жрецов. Остальные, хотя еще не пили свой мед в Совнгарде, были мертвы, и лишь один шаг отделял выживших от той же участи. И Накрин собирался шагнуть. Впрочем, именно это они и собирались обсудить… На этот раз Рагот приказал установить стол — или хотя бы какое-то его подобие, чтобы расстелить карту. В последние месяцы драконьи служители не растрачивали время на долгие стоянки, двигались быстро и, как ни горько Раготу признавать, скрывались в межгорье или где-то около, стараясь избегать равнин и прочих открытых местностей. Нужно было решить, что делать дальше, и решить между собой, жрецу со жрецом, без ценных советов их военачальников. Снаружи были слышны голоса их воинов: тревожные разговоры здоровых и тихие стоны раненых; а где-то вдалеке, задыхаясь, насмехалось сытое воронье, требуя продолжения пира — и хотя поля были усыпаны трупами, им все было мало. Прямо как мерзким еретикам, никак не унимавшимся в жажде разрушения. Рагот безустанно придумывал оскорбительные сравнения врага с любой только известной ему гадостью, дожидаясь Накрина. Шипели чуть сыроватые угли в жаровне. Прямо как… Накрин наконец вошел, и вместе с ним за полог шатра скользнула вечерняя прохлада. Подрагивающий свет пламени облизнул его маску, блеснув на металлических гранях, а затем, когда он снял ее, брызнул на его уставшее лицо. Он выглядел еще хуже, чем при свете солнца, а днем Рагот даже сквозь жреческую маску видел, как изъели Накрина бессонница и… болезнь. Болезнь, которую он тщательно скрывал ото всех, но не смог укрыть от Рагота. — Я уж боялся, что вороны унесли тебя на облачко, — мрачно пошутил он. — Одна схватилась за один рукав, а другая… За другой. И подхватили. Где тебя носило? — Я не доживу до того дня, когда ты перестанешь шутить о моем росте, верно? — с тяжелым вздохом спросил Накрин, тяжело оперевшись на стол одной рукой. Другую он поджал, словно щенок — больную лапу, прислонил к груди, будто не управлялся с нею, и это не укрылось от взгляда Рагота. — Не доживешь, — согласился Рагот. Накрин и вправду был крохотным мужчинкой, макушкой едва дотягивавшим до его плеча, и все в Совете любили об этом Накрину припомнить, так что Рагот просто поддержал давнюю добрую традицию. — Даже если завтра поутру все предатели-ярлы утонут в своих ночных горшках, а каждый их воин надорвет брюхо и задохнется от смеха. Накрин промолчал, даже не взглянул на Рагота, но одна бровь его чуть изогнулась, а уголок рта дернулся, как в омерзении. Рагот усмехнулся. Он попал в яблочко, раз уж каменное лицо его соратника приобрело способность что-либо выражать. А потому он продолжил свой штурм: — Когда ты смотришь мне в глаза, мерзкий холодок пробегает по позвоночнику. А когда ты открываешь свой рот, чтобы что-то мне сказать, я чувствую запах смерти. — Я ценю твою прямоту, но я не думаю, что изо рта у меня пахнет настолько дурно. — А я нисколько не ценю твои ужимки! — голос Рагота дрогнул от гнева. — Что с тобой, Накрин? Ты должен нести смерть другим, нашим врагам, а пока лишь носишь ее в себе. — Потише, — сделал ему замечание Накрин столь спокойно, будто они обсуждали что-то обыденное и бестолковое. — Уж прости, что начал умирать, не спросив у тебя разрешения. — Ты мог сказать мне раньше. Да что уж говорить, если ты, даже прижатый к ногтю, мне ничего не сказал! — Вот видишь, как славно. Меня не расколоть никакими пытками. Рагот посмотрел Накрину в глаза, силясь разглядеть в них, всерьез это было сказано или в шутку. Иногда он изволил шутить, но различить его юмор было тяжело — он даже улыбался столь редко, что Рагот не помнил, видел ли это хоть раз. Впрочем, это неважно, любой из вариантов неуместен и не умаляет отчаяния и ярости, в которых Рагот утопает. Он просто хочет знать. Словно почувствовав, что терпение Рагота на исходе, Накрин стал стаскивать наруч, а затем и перчатку. Рагот ужаснулся и потерял дар речи: от кончиков пальцев до самого локтя рука Накрина была словно угольная. — Ты… — Я. Гнию заживо. — Но как…? Когда ты подхватил эту заразу?! — Прорыв бромьунарской осады. И всего лишь царапина… Горло сжалось, будто стиснутое удавкой, и Рагот не сумел найти, что сказать. Он приблизился, оказался перед ним за два стремительных шага — и осторожно, как только могли его дрожащие руки, подхватил ладонь Накрина, будто он в действительности мог бы помочь, если бы просто рассмотрел внимательнее… Будто он мог увидеть способ исцелить эту мерзость. Накрин едва слышимо зашипел от боли. — Прости, — бросил Рагот почти безучастно, хотя в голове его роились тревожные мысли крайней степени обреченности. Вот так они и проиграют вонючему псу Харальду: просто сгниют, отравленные скорбью. — Ты лекарь, как ты мог допустить… — Я лекарь! — огрызнулся Накрин и вырвал свою руку из ладоней Рагота, снова поджал к груди, и она снова повисла, как сломанная. — И я лечил тех, кто нуждался в этом больше, чем я. — И теперь никто не исцелит тебя. И ты погибнешь. — Если бы нам был известен исход, мы бы его не допустили. Рагот не ответил. Чтоб не свалиться и не осесть наземь, весь свой вес он перенес в руки, а сам схватился за край стола и навис над картой. Все внутри жгло. О чем им теперь говорить?! Рагот хотел обсудить, как всем им спастись, как им выжить, но разве можно найти решение, советуясь с живым мертвецом? Накрин встал справа от него. — Нигде в Кайзале небезопасно, — проронил он, и голос его звучал глухо. — И что же ты предлагаешь? — Рагот ощерился, словно пес, косо взглянув на Накрина. — Пойти к эльфам и сдохнуть от их мечей? Уплыть на Атмору и там замерзнуть? Спуститься под землю и слепнуть, как кроты? Куда еще нам пойти?! — Накрин молчал, и это лишь подстегивало. — Отправиться сразу в Совнгард? Лечь в саркофаги живьем ты предлагаешь? Отвечай! — Не кричи. Я пытаюсь… — О, ты пытаешься? — перебил его Рагот. — И что ты пытаешься сделать? Пытаешься продолжить водить меня за нос? — Пытаюсь не допустить, чтобы среди наших людей поселилась паника. Я молчал, потому что знал, что ты отреагируешь… так. А теперь прекрати ставить под сомнение любое мое слово и послушай. — Конечно, я послушаю, — съязвил Рагот. — Что еще остается делать? Надеюсь, ты расскажешь мне интересную сказочку. — Оставь это, Рагот, — Накрин потер переносицу здоровой рукой и нахмурился. — Ты как валун, свалившийся на голову. — Спасибо, я всегда очень стараюсь причинять людям неудобства. — Прекрати, — потребовал Накрин с сердитым нажимом и удивленно моргнул, когда Рагот действительно умолк. — Я не жилец, ты прав. Спасайся сам. Забери тех, кто способен держать клинки, забери с собой всех, кто способен жить, и живи с ними где-то, а я уведу остальных в Скулдафн, и мы погибнем, непокоренные, там. — Ты хочешь, — Рагот попытался сглотнуть ком в горле, — чтобы я прятался по углам, словно крыса? — Я хочу, чтоб ты жил. Жил ты, а с тобою и Культ Дракона. Стараясь подчинить себе неровное дыхание и колотящееся сердце, Рагот снова посмотрел на карту. Он нашел на ней Скулдафн и пальцем проложил к нему путь… Раготу отчаянно не хотелось разделяться. Но мысль Накрина была выверенной, словно он вынашивал ее многими днями, и у Рагота не имелось никаких аргументов и никаких идей против. Рагот должен был признать: это хороший путь. Это обманет Харальда и заведет его в тупик. — Ехать пять дней. Или, может, неделю. — А куда поедешь ты? Рагот окинул карту взглядом. Можно было развернуться и погнать коней в Валтум, но был велик риск напороться на горные кланы, что в край оборзели, узнав о смерти Хевнорака… Стычки с предельцами сулили потери, и Рагот был бы дураком, если бы всерьез хотел так разбазаривать вверенные ему жизни. На севере бесновались еретики, а на юге — эльфы, что лишь ждали удобного момента увести в рабство побольше своенравных северян… — Я поеду с тобой. — Из всего, что я сказал, что именно ты не понял? Слово «живи» или слово «спасайся» тебе неизвестно? Рагот усмехнулся. Хотя Накрин умирал, он не утратил своего душевного огня, что выжигал его врагов когда-то. — Харальд погонится за тобой и не заметит, что я отделился. Я спрячусь в Рифте… Вот, скажем, в Форелхосте, — он ткнул в карту пальцем. — Мы быстро подымемся, а ты поскачешь в Скулдафн, и эти бляди не заметят подвоха. Они и член в своей заднице не заметят, не то что меня с тыла. Накрин фыркнул в сгиб локтя, и Рагот не понял, посмеялся он или чихнул. — Не вздумай вступать в бой, Рагот. Мы не перевесим их. — Но есть шанс обезглавить. — Нет, — сказал как отрезал Накрин, и Рагот скривился. Но кивнул согласно. — Поклянись мне именем. — Не стану. Если увижу Харальда, не смогу сдержаться, чтоб не насадить его на клинок, как свина на вертел, а потому клясться не буду. Но в ином случае не рискну. На том и порешили. Прежде чем сложить карту, Накрин уточнил еще пару деталей, а теперь им следовало вернуть мир в душу и разум, чтобы заснуть — поутру им предстояло объясняться перед полководцами. — Накрин, — позвал Рагот прежде, чем тот успел выйти из шатра. Накрин остановился, немо развернулся к нему лицом — и Рагот сжал его в объятиях. Он не знал, отчего, но ему хотелось попрощаться заранее, хотя несколько дней в пути они проведут бок о бок на лошадях. Сложив руки у него на пояснице, Рагот уткнулся носом в изгиб между плечом и шеей. От Накрина пахло дымом благовоний и слегка гнильцой, а еще — необъяснимо — надеждой. — Мне страшно, — признался Рагот. Накрин ничего ему не ответил: лишь коснулся ладонью его спины.