Не-сон

Разум ожил не сразу. Рагот с трудом раскрыл глаза и не успел ничего увидеть: словно набитые песком, древесной трухой, стеклянной крошкой, непослушные веки сначала лишь оцарапали зеницы и слиплись снова, будто прикипевшие. Отчаянно захотелось разомкнуть их пальцами, но кровь, стухшая и загустевшая, сделала тело его неподатливым, жестким, будто каменным, и Рагот усомнился даже, что у него есть руки. Рагот усомнился даже, что есть он — Рагот. В голове, — прямо в черепе, там, где зарождается мысль, — разлилось Море Призраков, бушевавшее в его кошмарах, и сомнение Рагота, неспособное облечься в слова, отделилось хлесткой волной и разбилось, кажется, о висок; осыпалось ледяными брызгами и кристаллами соли. Сознание обожглось и слегка взбодрилось, прежде чем помутиться снова. Когда Рагот проснулся в следующий раз, все занятно переменилось: веки, раскрывшиеся сами собой, присохли к глазницам, как грязь по весне к сапогам, а тухлая кровь ушла — Рагот стал пористый и сухой, как пергамент, от ступней и до лба. Плесень тысячами слоев покрывала череп и давила на скукожившиеся глазные яблоки изнутри, и никакая мысль, никакое желание не могло возникнуть в этой затхлости. Жилистые дряхлые мышцы, Рагот мог поклясться, натужно скрипнули, когда он потянулся к провалившемуся в пустоту небу — и ударил кулаками о потолок. Каменная плита, невесомо нависшая над его телом, отсекшая Рагота от храма и от живых, размозжившая его грудную клетку, не сдвинулась с места, а всякую щелочку, что могла бы впустить глоток воздуха, засмолили века назад. Под ребрами шевельнулась досада: было бы крайне обидно здесь задохнуться, так и не умерев. Впрочем, быть может, не досада это, а гигантская двухвостка, решившая полакомиться злым человеческим сердцем. Сознание расслоилось, как скисшее молоко, и шорох кружащихся в танце пылинок где-то снаружи разбудил его снова. В каменном саркофаге же, столь же бесконечно пустом, сколь и тесном, темноту можно было месить, как тесто… Захотелось отведать чего-нибудь сдобного. Воспаленного слуха коснулись песни и смех, и сладостный зов Совнгарда, и внетелесное облегчение окутало Рагота всего — он устремился на зов, окрыленный, вознесенный, вернувшийся к жизни и жаждущий вкусить пьяной вечности, но вдруг удушился, как пес, рвущийся с цепи. Будто бы сам Шор, ухватив Рагота за ворот, ударил его о дно саркофага. Рагот почти зарыдал, но слез не было — был огонь. Ядовито-синие языки пламени взметнулись на дне помутневших зрачков.