Хороший знак

Хотя стягов Рагот поднять не осмелился, дозорные на башнях Форелхоста узнали его издали: даже ныне в подавившемся кровью и беззаконием Кайзале мало кто смел украшаться драконьей чешуей. Проклятые Языки отчего-то боялись свежевать Богов, которых предали, и в этом Рагот видел венец их слабоволия и малодушия. Изменники не знают безраздельной верности даже собственному убеждению. — Дорогу жрецу! — послышался грубый возглас сверху. — Дорогу! Неприступный монастырь открыл перед Раготом свои ворота. Солнце брызжело из-за гор и множило свои лучи в снегу и наледи; ослепленный его светом, Рагот не рассмотрел лица расторопного часового. Он тронул пятками бока коня, нетерпеливо его подгоняя — хотелось поскорей отогреться и усесться наконец на что-нибудь мягкое. Пока во всем Рифте еще царила прохладная, но ласковая солнечная осень, в горах уже лег снег; казалось, будто за время подъема пальцы успели окоченеть и примерзнуть к поводьям. Вслед за Раготом двинулись остальные — всадники и пешие. Каменные своды принимали, словно в любящие объятия, адептов Драконьего Культа в просторный двор, и Рагот прикинул: не так уж много осталось у них лошадей… Удастся ли прокормить? Впрочем, размышления его скоро прервались — гул голосов нарастал: охрана монастыря была рада пришедшему с запада подкреплению. Наверняка они видели и калечное войско Накрина, ушедшее к стенам Скулдафна, а оттого, быть может, обманулись их многочисленностью, понадеялись на победу. Новости и всяческие известия с трудом достигают горных вершин, а в особенности те, что дурные. — Тораллод предвидел ваш приезд, повелитель, — обратился к нему один из воинов, склонившись и приложив к груди крепко сжатый кулак. Приветствие выверенное, солдатское. Рагот невольно улыбнулся, но суровый металл маски скрыл этот слабый проблеск жизни на его осунувшемся лице. Любимец войны был ею смертельно утомлен и, по насмешке судьбы, от нее бежал… — Тораллод? — Рагот слышал это имя впервые. — Жрец Джунала, обосновался тут. — Кто не слеп, тот нынче пророк, — насмешливо фыркнул Рагот, соскочив с коня. Тот ударил копытом, высекая ледяные крошки и словно бы вторя недовольству хозяина. — Много глаз у Джунала, да смотрят все в одну сторону: туда, где пыль от копыт и дым от костров. Все мы любим предвидеть то, что стучится в ворота. Рагот не верил боле никаким Богам, что безучастно наблюдали за его поражениями. Не верил даже всезнающему Джуналу, оттого и шутил над одноглазым Богом. И уж тем более, веры не было тем, кто говорил от Божьих имен — слишком хорошо Рагот знал работу жреца, когда люди ждут ответов и откровений. Слишком часто выдумывал сам. Он передал поводья не осмелившемуся ему перечить воину и направился внутрь монастыря. Бросил лишь безучастно через плечо: — Все знамена снимите и спрячьте. Алая нынче лишь кровь на снегу — и будет она наша, если не спрячемся. Рагот не знал, как объясниться ему с людьми в его позорном отступлении, и нестерпимый стыд гнал его с глаз долой. Хотелось укрыться в мощных стенах монастыря — и разобраться, кто теперь здесь заправляет.

***

— Я видел в пламени вашу тень — и вот вы здесь. Но с тех пор ветер сменил путь и несет иных гостей. Рагот сдержался, чтоб не ругнуться. Даром, что старик, а даже ногой не шаркнет — все носится за ним по храму, как юнец за юбками! Тораллод ходил тихо. Нет, не ходил — возникал за спиной, так что Рагот никогда не ожидал его появления. Но всегда был готов вступить с упертым предсказателем в полемику, так что, до ломоты в пальцах вцепившись в разбитый парапет смотрового балкона, бросил небрежно: — Хм. У тебя, я погляжу, на всякий сквозняк свое пророчество имеется. Ветра всегда меняют путь, такими уж их задумала Кин. — Но это было знамение, — настаивал тот. Рагот покосился на Тораллода: ничуть не оскорбленный, жрец Джунала бесстрастно глядел в огонь. И Рагот поглядел тоже: из жаровни, что изредка плевалась пеплом, торчали трескучие поленья, а чуть выше вился дым. Знаков в огне он не видел. — Конечно. А завтра выпадет снег — скажешь, что пал и предатель Харальд? Неверие Рагота граничило с грехом. Чернить имя Джунала он никак не желал, да и не был бы против хорошего знака, что воодушевил бы людей, но ничего хорошего Тораллод не различал. О, еще бы! Старик ведь — а на деле вовсе не немощный, а скорее немолодой мужчина лет сорока — и не глядел ни на что доброе: ни на чистое небо, ни на ясное солнце, ни на зелень подтаявших склонов. Знаки он искал в гнилом, пыльном, холодном. Что уж тут удивляться: кто ищет знамения под сапогом, тому редко звезда улыбнется. Тораллод говорил о тенях, о смоле да о пепле, но пепла Рагот наглотался достаточно, когда с Накрином они прорывали Бромьунарскую осаду, и саркофагов достаточно осмолил. Накрин… Обезображенный гангреной, его образ, чуть замутненный скупой недостойной правителя слезой, вставал перед глазами всякий раз, когда Рагот вспоминал его имя. До него не доносилось боле Криков ни драконьих, ни жреческих, и сам он не Кричал, боясь навлечь беду. — Смеетесь над волей богов, — усмехнулся Тораллод. — Нет. Но меня утомили попытки разглядеть в тумане их лица. Тораллод хотел было ответить, но Рагот вскинул руку раньше, чем тот открыл рот. Его собственное упрямство удивляло его самого. Тораллод порой видел вещи маленькие, непредсказуемые, неоспоримые, порой не видел ничего. И бывало, конечно, что ошибался, но никому не стало бы дурно, если бы Рагот его хотя бы послушал. Тораллод, однако, любил болтать — и никогда не ограничивался лишь жреческими ушами. А Рагот хотел решать сам, кому и когда поведать о грядущем. — Однако не могу умолчать о том, что Джунал показал мне. Алое пламя, что скользит по снегу. Я видел лица — без числа. По вашим следам придет войско. — Или не придет. Рагот задумался на мгновение. Алое пламя. Алый — цвет Культа, но цвет крови… Рагот встряхнул головой, словно выгоняя мысли об очередном пророчестве. Неясная, двусмысленная ерунда! Как это вообще можно точно истолковать? — Хочешь узнать, что вижу я? — дождавшись мягкого кивка Тораллода, Рагот развернулся к нему всем телом. — Ты путаешь страх с прозрением. И я не хочу, чтобы этот страх стал заразой. Я почитаю Джунала и славить его имя тебе позволяю наравне со мной, но, видят Боги, если ты станешь пугать людей своими рассказами, рот тебе прикажу заштопать. Заклинаю тебя: не тревожь солдат, иначе от тревоги мы все побросаем мечи. — Вы упрекаете меня в страхе, повелитель. Но разве не страх заставил вас прятать знамена? Рагот поперхнулся собственным гневом. Он не помнил пощечины хлеще — и хотелось вернуть ее старику, хотелось ранить больнее. Хотелось убить. — Не смей... — Рагот перевел дыхание. Челюсть стиснулась так, будто вот-вот станет способна высекать искры зубами. — Не смей путать расчет с трусостью. Я поклялся защищать жизни тех, кто остался верен, и не могу разменять их на тряпки. — Верно, — миролюбиво ответил Тораллод, словно и не заметил, как больно он уколол. — Вы не страшитесь. Но и я не пугаю, лишь стараюсь предупредить… — Предупреждать — значит давать людям опору. А твои сказки — зыбкая опора. Ты уже ошибался раньше. Если враг придет — его встретят клинки и стрелы, но если нет — твои слова сотрут наш дух. Для самого себя незаметно, Рагот чуть склонился к нему, будто желая своей волей задавить Тораллода с высоты своего роста. Тораллод, крохотный мужчинка, стоял сжавшись, как соломинка перед бурей. Раготу подумалось: все они лишь соломинки в этой войне, жестоко переломленные Богами. Впрочем… Даже Боги его оказались соломинками. Что за сила сломила Богов? — Повелитель, и все же… если я прав… — Если ты прав, я сам увижу это с башни. — Рагот умолк на мгновение. Меж вершинами гор завывал ветер, и в этом вое Раготу вдруг послышался боевой марш. Он снова тряхнул головой: Тораллод все же и вправду кормил его страхи. — Холодает. Пойдем внутрь. И впредь… — заслышав его смягчившийся тон, Тораллод смиренно склонил голову, — со своим Богом беседуй про себя.

***

Наконец глухой звук удара тарана о внутренние ворота монастыря прервался — Харальдовы шавки, видите ли, притомились. Сейчас помчатся глотать прохладную воду из колодца. Рагот зло усмехнулся: пусть пьют, твари, пусть подавятся, пусть травятся ядом своей новой веры. В зале, где прежде молились, теперь пахнет гарью и железом. Сидя у подножия каменного дракона, Рагот шаркнул ногой по бурой луже на полу: кто-то пролил жертвенное вино, и оно смешалось с кровью. А кровь — детскую, безвинную кровь, — пролил он сам. Еще минуты назад он пил силу чужих жизней, ограждая ритуалом сердце монастыря от захватчиков, а теперь сам почти что растекся лужей. Трясущиеся руки иступленно сжимали маску, и ее пустые глазницы смотрели на Рагота с презрением. Рагот снова не услышал шагов Тораллода за своей спиной — ощутил касание на своем плече. Но взглянуть в его исхудалое лицо не посмел. — Ты слышал их крики? — звуки с трудом складывались в слова. Рагот едва ворочал языком. — Они не молились, Тораллод. Они просто… боялись. — Боялись. Значит, были живы. А теперь — спокойны. Каждый, кто умер по слову твоему, исполнил долг. — Долг? — Рагот дернулся от этого слова, как от удара. Не так он предпочитал собирать долги. — Долг — это биться с врагом, а не резать друг друга, чтобы не видеть поражения! Я приказал умереть, чтоб уберечь нашу честь. Но что, если я просто боялся… проиграть? В нем говорили скорбь и отчаяние, а не разум. Тораллод сжал его плечо чуть крепче, стараясь отрезвить. — Ты не боялся, — по-отечески ласково сказал он. — Ты никогда ничего не боялся. Не боялись и те, кто пошел за тобой — добровольно. — Добровольно… — прохрипел Рагот. Где-то на грани между видимым и незримым стояла маленькая и смешная алхимица Фрода, взирая на него со жгучим укором. Ни перед нею, ни перед кем другим усомниться он себе не позволил, несогласных сурово карал, а теперь жалился и слушал утешения от треклятого провидца, словно дитя. — Я убил тех, кто посмел не пойти. Тораллод опустился перед ним на колени, накрыл его руки своими — они вдруг перестали дрожать. Раготу претило почитать преклонный возраст, претило слушать предсказания, но испещренное морщинами лицо жреца Джунала навевало спокойствие. Боги, если они чем-то еще заправляют, не зря свели их вместе в этот тяжелый век. — Поражения нет. Поражение — это иллюзия для недостойных. Мы отдали себя Богам, а оттого не можем проиграть. Джунал показал мне: Алдуин вернется. Правое его крыло закроет солнце, а левое — луны, и тогда те, кто пал во славу его, восстанут вновь. Рагот вздохнул устало и надел маску. Спрятал за нею перекошенное от стыда и горя лицо. — Мы молились о его возвращении, молились пять зим подряд. И все, что я вижу перед собой сейчас, это мертвые глаза тех, кто верил в это больше, чем я. Отчего он исчез, Тораллод? Отчего оставил нас? Неужели Языки и впрямь убили его? Тораллод рассмеялся — и Рагот постарался рассмеяться тоже, но горло его изрыгало лишь глухой хрип. А Тораллод был весел, словно они не встречали смерть, словно Рагот озвучил самую смешную на свете шутку. — Алдуин не исчез и не умер. Он идет по кругу времени, чтобы собрать всех нас снова. Всех: тебя, меня, солдат, а быть может и тех, кто сейчас ломает нам ворота. Раздался новый удар тарана, и каменный дракон на постаменте будто бы вздрогнул. Но на душе полегчало. Пора и Раготу лечь в саркофаг.