Ярость Уязвленная

— Оденься, — сурово скомандовал Кросис ученику, но Элдур даже не поглядел на наставника. Оставшись в одной рубашке, он красовался перед другими воспитанниками Верховного, ведь превосходил их во многом… Не обремененный скромностью, Элдур считал — во всем. От мальчишек из приюта при храме его отличали древность рода, атморская кровь, острый ум, поставленная многими учителями рука и, разумеется, число монет в кошеле, что передала ему мать из дома. — Заболеешь ведь. Не искушай судьбу. Боги не дают поблажек за спесь — не дам их и я. Близился праздник Новой Жизни, и в Истмарке стоял крепкий морозец. Воздух был колючий, как битое стекло, его будто бы всегда чуть-чуть не хватало для вдоха, словно порывистый ветер крал его из-под носа, но Элдур даже не дрогнул. Выдавали его лишь раскрасневшиеся уши, однако видеть он этого не мог — и ничто образ в его голове не омрачало. — Мне не нужны никакие поблажки, — заявил Элдур и еще горделивее выпрямился, будто встречая ветер открытой грудью. Тот трепал длинные волосы Элдура, предусмотрительно собранные им в хвост, но ткань рубашки, мягкая и податливая, струилась изящно, почти что текла от плечей к поясу и локтям. Элдур нарядился изысканно, спору нет, но любоваться изысками неласковая Кин явно настроена не была: норовила посеребрить одежду поземкой. — Воля моя сильна, дух мой крепок, тело тоже не посмеет ослабнуть. К тому же… Не хочу, чтоб меха сковали замах моего меча. — Элдур чуть размял плечи, поиграл крепкими мышцами и взялся, наконец, за рукоять клинка, манерно подхватив его со стойки. Оружие он тоже привез из дома и любил рассказать о настоящей атморской стали; общим храмовым «реквизитом» Элдур почти что брезговал и никогда его не касался без надобности — надобность, однако, наставала всякий раз, когда ученики упражнялись. Кросис велел вести тренировочные бои на тупых клинках. — Я буду биться первым. — Как бы тебе не пришлось биться с лихорадкой вечером, — голос Кросиса, однако, прозвучал ровно, без упрека. Заносчивую своенравность покарает мороз, а если нет, то не о чем и ругаться. — Бьерн, встань к Элдуру в пару. Витольд и Ульв готовятся. Воспитанники жреца расступились, и напротив Элдура встал… ну, какой-то Бьерн, сын какого-то Бьерна, впрочем, даже не важно, какого. Насколько он помнил, из приюта при храме. Бледный жилистый паренек с голодными глазами и совершенно непримечательной рожей, Бьерн был как все Бьерны: большой и крепкий, грозный и мрачный. Элдур мазнул по нему быстрым взглядом с головы до ног и тут же отвернулся, будто бы стены дворика, поросшие ажурной наледью, как мхом, были ему интересней боя: обыкновенно он оценивал противника, но тут даже оценивать было нечего. Мусор, подобраннный наставником из великой милости. — Бой будет скучным, — сообщил Элдур, поудобнее перехватив рукоять и встав в стойку. Родной клинок, подаренный матерью, лежал в руке всяко приятнее, как влитой, но Элдур умел обращаться с оружием и не особенно беспокоился. — Не понимаю, о чем ты. Смотреть на то, как тебя сдует ветром, будет определенно весело, — огрызнулся его противник. Элдур, не дождавшись сигнала наставника, двинулся по кругу вправо, вынуждая Бьерна вертеться, чтобы уследить за ним. Снег, беспощадно утоптанный, предательски скользил под сапогами, и Элдур вдруг задумал заставить противника проехаться по площадке на заднице. Резко он сменил сторону и пошел налево, испытывая умение Бьерна держать равновесие. Поединки Элдур почти всегда вел играючи, и вот так кружиться было, пожалуй, его любимой игрой — противнику он навязывал напряжение, пока сам ощущал лишь щекочущий азарт. — Ты снова торопишься, Элдур, — строго заметил Кросис, прежде чем дать команду: — Приготовились… Начали! Еще больше Элдур любил дразнить противника: фальшивый выпад, взмах без удара — и Бьерн дергался, вскидывал меч, растрачивал силы. Элдур хмелел, наслаждаясь своей виртуозной техникой и умением вести бой без боя. Бьерн тоже постарался ударить, но Элдур ускользал от чужого клинка. Слабо — так судил Элдур. Жалко. Они все тут жалкие. — Мамочка научила тебя только этому? — вдруг услышал Элдур и опешил. Бьерн не то чтобы замучился, но притомился и уловку противника раскусил. — И чем это должно быть? Танцами? Было некому в детстве поставить настоящий мужской удар? Должно быть, стыдно твоему папаше, кем бы он ни был. Элдур вспыхнул, словно лучина. Весь его планомерный замысел растаял, будто бы брошенная в жаровню ледышка, и кровь его вскипела, прилила к кулакам, чтоб удар его стал тяжелее. Он бросился вперед и ударил, затем еще и еще, так быстро и ловко, словно размахивал невесомым перышком, но всякий раз Бьерн встречал клинок Элдура своим и отводил чужое оружие в сторону. Неясно было, скрежетала ли сталь — или сомкнувшиеся в неистовом напряжении зубы Элдура. Безотцовщина. Это слово Элдур носил в себе, как второе сердце, и оно давало телу ток уязвленной ярости, пока первое разгоняло кровь. Вонзая жало, пчела умирает — и бросив свою гнусную насмешку, Бьерн должен был сделать то же самое. Сталь полилась ливнем, будто бы у Элдура отросла лишняя пара рук. Никчемный подкидыш — ни рода, ни имени. Будто бы сам он хоть кем-нибудь любимое отродье, хоть чья-то признанная кровь. Многие пытались смешать Элдура с грязью, но никогда грязь не пыталась смешаться с ним сама — и мать учила его наказывать подобную дерзость. Бьерн был выше, крупнее — широко замахнувшись, он ударил сверху, будто в намерении разрубить пополам, но Элдур не ушел от удара — скользнул ближе и ткнул под ребра рукоятью меча, вложив в руку весь гнев, что сумел из себя собрать. Видно, выбил воздух из груди — Бьерн с хрипом согнулся. — Достаточно! — приказал Кросис, но Элдур его не слышал. Бешеная собака ни за что не разомкнет зубов, единожды вкусив крови: взгляд его уже зацепился за возможность — нет, возможность вгрызлась в его гордость, и вырвать ее уже можно было только с мясом. Элдур и не желал ее вырывать — наотмашь, от души он влупил мечом, целясь Бьерну в колено. Тот, вскрикнув, повалился на снег. Никакая кровавая пелена не застилала Элдуру глаза — напротив, своего врага он видел предельно ясно, но все вокруг расплылось, как размытое водой. Он навис над Бьерном, взмокшим, запыхавшимся, бессильно распластанным на снегу, и острие клинка — к несчастью, неумолимо тупое, — уткнулось поверженному в кадык. Победа. Но нутро жгло обидой, презрением и жаждой крови, что омыла бы его унижение. — Проси прощения, — потребовал Элдур. Подошва его сапога нашла чужую кисть: Бьерн выпустил меч из рук, но отчаянно тянулся пальцами к его рукояти, и Элдур поспешил его приструнить, подарить ладони покой. За оружием тянулись умирающие, оно было им нужно, чтоб сразиться с Тсуном на Китовьем Мосту — Бьерну же светлые залы Совнгарда могли лишь сниться в самых сладких снах. Да и о пути в царство Шора думать пока рановато: Элдур хотел лишь втолковать подкидышу, где его место, чтоб он уполз туда, скуля от боли. Дрожь нетерпения и злого торжества прокатилась по телу. — Катись к дэйдра! — выплюнул Бьерн, будто бы вовсе не он валялся у ног безвольной тушей. Элдуру не было нужно иной команды. На чужие пальцы он перенес весь свой вес. — Я сказал, довольно! — Кросис не позволил ему насладиться вырванным из груди Бьерна воплем и рванул его за шиворот с такой силой, что Элдур едва устоял на ногах — снег заскользил и под его сапогами. Из ловкого бойца Элдур вмиг сделался неуклюжим котенком. — Как ты посмел меня ослушаться, дрянной мальчишка? Какой позор! Позор. Это слово, этот гневный тон наставника ударил хлесткой пощечиной, и Элдуру вдруг захотелось, чтоб Кросис ударил его всерьез. Ярость схлынула так же скоро, как и пришла, и Элдур постарался оправдаться — но безвольно раскрыл рот, словно не помня самого себя. — Смотри мне в глаза, — приказал Кросис, но Элдур не смог подчиниться. Он бросил взгляд на Бьерна, но наставник шагнул вперед, заслоняя широкой грудью сцену их побоища. За его спиной уже суетились другие его воспитанники, оказывая помощь жертве уязвленной ярости. — Ты запятнал не только свое имя, но и мое. Ты попрал честь моего храма. Не постеснялся даже взора повелителя! — внутри все похолодело, и глаза Элдура заметались в поисках Божьего присутствия, но Кросис крепко схватил его за ухо, не позволив вертеть головой. — Думаешь, он впечатлился твоей демонстрацией чудовищной спеси? Твоим дикарским нравом? Сегодня он спросит меня, чему я тебя учил, и что я тогда отвечу? «Я сожалею», — хотел сказать Элдур. «Простите…» — должен был он сказать. Но с губ сорвалось совсем иное: — Он оскорбил меня. — И был бы наказан, а теперь наказание понесешь ты. Не всякое оскорбление должно быть оплачено кровью. Здесь все вы — союзники и братья, но кого ты в них видишь, за кого принимаешь? Так знай, Элдур: стоит тебе начать видеть врагов во всех, кто стоит перед тобой — и очень скоро у тебя не останется никого, кроме них! — голос Кросиса дрогнул, но не от гнева. Элдур явственно ощущал горечь его разочарования. — Ты всегда был непокладистым, но я ожидал от тебя благородства. А ты опустился до той же грязи, которую столь яро презираешь. И это… это недостойно. Недостойно того, кто хочет зваться моим учеником. — Кросис отпустил его ухо. Странно, но Элдур не чувствовал боли. Должно быть, от холода — но холода он тоже не чувствовал. — Иди к себе и не смей выходить, пока я не позволю. И оденься уже наконец, ради всех Богов. Кросис развернулся и вскоре скрылся за тяжелыми дверями храма, и во дворе Элдур остался один. Идти за сердитым наставником следом он малодушно побоялся, так что, раздраженно ковырнув примятый снег носком сапога, он скривился и негромко ругнулся. Кросис уже предупреждал его: еще один проступок — и Элдур полетит скорей стрелы к матушке. А уж матушка, конечно, отправит Элдура к горячо любимым праотцам, если его вышвырнут из храма. Разумеется, Кросис не смилуется просто так. Но, возможно, смягчится, если его ученика и вправду подкосит болезнь… Тогда стоило постоять во дворе подольше. Элдур вздохнул, потоптался на месте, запрокинул голову, чтоб посмотреть на небо — и поймал на себе тяжелый взгляд. Дракон, устроившийся на одной из башен, смотрел на него пристально, не мигая — не гневно и не одобряюще, но с пониманием. По крайней мере, Элдуру хотелось верить, что хоть кто-то в этом проклятом храме его понимал. Элдур еще не знал, как выражать почтение крылатым Богам должным образом, оттого лишь склонил голову и замер, поглядывая, впрочем, на дракона исподлобья. Красивый. Элдуру хотелось рассмотреть его повнимательней, но ему хватало ума, чтобы понимать: на Богов не позволено глядеть в упор. Вскоре, к облегчению, повелитель утратил интерес к крохотному смертному созданию, которое только что так уродливо перед ним опозорилось, взмыл ввысь, и все, что Элдуру оставалось — проводить его взглядом и поспешить зайти внутрь. Медленно, неуловимо, словно лазутчик, чувство холода возвращалось и занимало тело. На самом-то деле, проклятым храм вовсе не был… И расставаться с наставником Элдур отнюдь не хотел.