XI

      Не каждый следователь с таким вниманием и усердием изучает улики на месте преступления, с каким Клоринда перебирает музыкальные пластинки, в беспорядке разложенные на столе. Оглаживает пальцем истёртый и смятый уголок картонного конверта, сдувает с поцарапанного глянца невидимые пылинки, читает так вдумчиво, словно выискивает между строк какие-то тайны.       — Интересуешься снежанским балетом? — она спрашивает, вертя в руках одну из пластинок. На выцветшем конверте юная девушка любуется большим деревом, украшенным свечами и сладостями, пока на заднем плане с коварными ухмылками замышляют какое-то зло чудовища, в которых с трудом угадываются крысы.       — А что в этом такого? — Ризли пожимает плечами, возясь с хрупкой конструкцией проигрывателя, которому, вероятно, больше лет, чем самому герцогу. — Музыка хороша, и чтобы получить удовольствие от прослушивания, сюжет знать не обязательно.       — Ты, может, и в театр ходишь только музыку послушать?       — О нет, меня раскрыли, — наигранно протягивает Ризли, не отрываясь работы. — Вспомнила нашу встречу в оперном театре?       Клоринда издаёт тихий смешок, переходит к следующей пластинке в чёрно-белой обложке с двумя птицами, яростно хлопающими крыльями.       — Хорошо заметно было, что ты не очень часто посещаешь представления.       — Думаю, до последнего года я был в театре всего раза три. Без учёта моего суда, конечно.       Когда молчание становится подозрительно напряжённым, Ризли поднимает глаза от своего занятия, встречается с её взглядом. Интерес, который она умело держит в узде, не вызывает снисходительности или отвращения. Желание знать правду возникает по множеству причин, и Ризли полагает — точно знает — что её любопытство не хищное.       Поднятие бровей она безошибочно считывает как призыв задать вопрос.       — Ты не ходил в театр из-за дурных воспоминаний?       Возвращаться к прошлому нет желания, но дело не в стыде или страхе. Суд даже не был самой тёмной страницей в жизни Ризли. Всего лишь пара часов в стенах величественного здания под сотнями взглядов людей. Осуждающих, сочувствующих, беспристрастных, откровенно скучающих. Те, кто были присяжными в тот день, даже не вспомнят сейчас лохматого мальчишку, не узнают его спустя столько лет, и Ризли всего лишь платит им взаимностью и совсем не винит. Это было, вероятно, скучнейшее дело за последние сотни лет — убийца виновен, ни слова не сказал в своё оправдание, а все обвинения лишь принимал, не опуская головы. Делало ли его это лучше тех, кто увиливал и обливал невежеством всех вокруг, чтобы не выглядеть единственным, кто замаран в грязи? Ризли полагает — точно знает — что это не так. Перед лицом правосудия все должны быть равны.       — Нет, — говорит он честно. — На самом деле я просто не очень люблю пышные и громкие выступления.       Клоринда понимающе кивает и покачивается, опираясь на край стола.       — Понимаю. Месье Нёвиллет рассказывал, как прошло твоё назначение на должность герцога.       — А я и не думал, что наш любимый юдекс такой сплетник! — Ризли притворно кривится, возвращается к проигрывателю. — Было бы лучше, если бы он просто позволил мне тихо подписать бумаги и уйти.       — Иногда мне кажется, что его тоже душит этот официоз.       — Да уж, кто вообще придумал все эти пытки этикетом? — Ризли отодвигает граммофон дальше от края стола, разворачивает рупор к центру кабинета и отряхивает ладони. — Доброе утро, Фонтейн, сегодня на скамье подсудимых самые отвратительные преступники современности: серийный убийца, контрабандист и парень, который ел торт устричной вилкой.       В битве со смехом Клоринда терпит позорное поражение и, прикрывая рот ладонью, весело жмурится, будто на солнце смотрит.       — Тише, герцог, не подавайте властям идеи. Вы же не хотите, чтобы вас оштрафовали за превышение количества запонок на левом рукаве?       — А как насчёт тюремного заключения за слишком долгий выбор музыки?       — О нет. Неужели из-за этой маленькой оплошности мне придётся остаться здесь до утра в вашей восхитительной компании? — натянуто протягивает Клоринда, явно пародируя Ризли, а затем передаёт ему пластинку в неброском конверте с рисунком дамы и кавалера, которые явно увлечены друг другом и своим чопорным танцем. — Или мне ещё подумать пять минут для надёжности?       — Я приму этот вариант, — теперь Ризли и сам внимательно осматривает картонную обложку, пытается вспомнить, слушал ли этот альбом раньше. — Хотя всё же спрошу — ты уверена?       — Что-то не так?       Ризли указывает на конверт, который достаточно красноречиво говорит на языке визуальных образов.       — Это музыка для танцев.       Клоринда смотрит в ответ лишь немного приподняв бровь, совершенно не искренне поражаясь его догадливости.       — Я знаю.       — Ладно. Никогда раньше не замечал у тебя тяги к бальным танцам.       — Вынужденная мера, — говорит она, морщась. Выходит в центр комнаты, делает несколько скованных шагов, держа руки за спиной. — Мне нужна практика.       — Уж не думаешь ли ты, что практиковаться в вальсе нужно со мной? — Ризли отвечает смеясь, открыто забавляясь над своими словами как над нелепой бессмысленной шуткой. Но её губы сжаты, плечи напряжены, на лице хмурость. Она совершенно серьёзна. — Подожди-ка, я вообще танцевать не умею.       — Для этого нужны всего лишь пара рук и пара ног, мигом освоишь.       Не все заключённые с таким трагическим смирением принимают свою судьбу, с каким Ризли ставит пластинку на платформу и запускает по ней иглу.       — Спасибо за веру в мои способности, — под шорох пустого участка записи он делает шаг от стола, разводя руки в стороны. — Ну, и что мне делать?       Клоринда вторгается в его пространство решительно, хватает за руки, располагает их как положено — по крайней мере, Ризли только предполагает, что так правильно, ничего другого он просто не знает. Когда она сама кладёт ему ладонь на плечо, изгиб руки выглядит неестественно и болезненно, а лопатка движется под пальцами. Клоринда сосредоточенна и напряжена, будто готовится ко встрече с достойным противником.       — Если тебе будет проще понять: это похоже на бой, — объясняет она, наконец показывая, как выполнять шаги. — Ты атакуешь, я отступаю. Потом наоборот.       — Сравнение в твоём стиле, — соглашается Ризли, пытаясь сосредоточиться на движениях ног.       Выходит скверно — без единого намёка на синхронность, они топчутся по гулко отзывающемуся полу, их обувь сталкивается, один спешит, а другой застывает, вспоминая, куда ступать теперь. Как Ризли ни старается, не выходит расслабить ни спину, ни руки, и он чувствует — с Клориндой то же самое. Они оба как деревянные человечки, вырезанные неумелым кукольником, жалкие и неуклюжие. Ризли изо всех сил давит неловкий смех.       — Какой ужас.       — И это только один из танцев, которые исполняют на официальных приёмах.       — Их несколько? — герцог даже не скрывает удивления. — Хоть кто-то от этого получает удовольствие?       — Таковы правила, — Клоринда отвечает. — Их нужно просто принять.       Слова, брошенные как бы невзначай, но чутьё подсказывает — что-то не так.       До этого именно Клоринда вела танец, но теперь Ризли перехватывает инициативу, головокружительным рывком разворачивается, и наступает, как его и учили. От неожиданности Клоринда только делает торопливые шаги назад, пока поясницей не упирается в стол, крепко цепляясь за воротник рубашки своего партнёра, склоняется, едва не касаясь спиной забытых документов. Она не кажется напуганной или смущённой, хотя Ризли искренне старается, произнося тихо в опасной близости от её лица:       — Скажи, в какие силки ты пытаешься меня загнать?       Она усмехается. Её дыхание остаётся призрачным покалыванием на щеке и уголке губ.       — А что такое, серый волк, боишься угодить в капкан?       Игла срывается, грубо пробегает поперёк, сдирая бороздки. В новой тишине, разбавленной только шорохом вхолостую крутящейся пластинки, напряжение перерастает во что-то иное, гораздо менее приятное. Возможно, тяжесть.       Пальцы покидают воротник, и колено скользит вдоль его ноги. Клоринда приподнимается от стола, опираясь на одну руку, а Ризли распрямляется, хотя его влечёт не отстраняться, оставаться там, где они могут оставлять невидимые следы друг на друге.       Свободной рукой она вытягивает из кармана нежно голубой конверт, подписанный самой леди Фуриной.       — Однажды королева позвала своего лучшего охотника и повелела ему прийти в логово зверя, всеми правдами и неправдами привести его в бальный зал, где тысячи любопытных глаз разят клинками, шёпоты жгут огнём, а внимание четвертует. Охотник в безвыходной ситуации. Отказать королеве нельзя, но и вести зверя на пытку удушающим официозом слишком жестоко.       — Затруднительное положение, — подыграть кажется верным решением. — А что, сам охотник там тоже будет?       — Конечно. Это массовая социальная казнь, — говорит Клоринда, опускает глаза, тяжело вздыхает и спрыгивает со стола. — Знаешь, не важно. Я скажу леди Фурине, что ты не придёшь. Забудь об этом.       — Если зверю и охотнику забронированы соседние виселицы, и они будут работать сообща, может быть, им удастся улизнуть за минуту до того, как объявят приговор, — Ризли подмигивает. — Оставь письмо, я напишу ответ сам.       Её широко распахнутые тёмные глаза искрятся восторгом.       — Какая отчаянная авантюра. Только никто не должен догадаться, что мы не планируем оставаться там до конца.       — Да уж, придётся ещё немного потренировать наш отвлекающий манёвр.       Они всё ещё танцуют неумело и без удовольствия, но Ризли полагает — точно знает — чувство единства ведёт их мысли и движения в общем направлении. В их вальсе на самом деле нет нападений и осуждения, только уступки и игривое предвкушение маленького заговора против светского этикета.