V

Это будет длинная ночь.

      Ангелина сидела напротив врача, внимательно рассматривающего какие-то бумажки, вклеенные в её медицинскую карту, и пыталась вспомнить: хоть когда-нибудь в жизни время тянулось так же медленно? Сцепив руки в замок, она буквально выворачивала себе пальцы. Хотелось встать, пробежаться по кабинету, поторопить, а то и потрясти врача за грудки, но женщине в белом халате торопиться было явно некуда, и Ангелине приходилось молча бороться с томительным ожиданием, то поджимая ноги, то закидывая одну на другую, то чесать переносицу, то одергивать рукава свитера — всё, что угодно, лишь бы совершать хоть какое-нибудь действие.       — Да, Ангелина Юрьевна, вы правда беременны, — наконец доктор подняла глаза от её медицинской карты и сразу поспешила её огорошить: — Сейчас посмотрим по УЗИ точный срок, проходите.       Она указала рукой на кушетку, стоящую возле современного аппарата диагностики, однако колдовка словно приклеилась к стулу. Изосимова смотрела на женщину напротив, будто та — зелёный человечек, который говорит с ней на совершенно непонятном языке. Она прикрыла глаза, а затем вытаращила их и замахала руками.       — Как это? Я же старая!       — Старые женщины не беременеют, — улыбнулась доктор. Ангелина искала, но не нашла в её глазах никакого осуждения. Возможно, за эти годы общество действительно изменилось. — Вам сорок четыре — моя бабушка родила в этом возрасте мою маму, и это, — она подняла палец, — в семидесятом году.       В ответ на подобные откровения Ангелина указательным пальцем почесала переносицу и не сказала ни слова. Доктор прекрасно видела, что женщина напротив неё растеряна. Собрав последние крупицы самообладания, Ангелина закрыла лицо ладонями и тяжело выдохнула:       — Что мне теперь делать?       Доктор сразу ненавязчиво посмотрела на её руки, которые она продолжала заламывать — кольца на безымянном не было, но оно всё же решила поинтересоваться:       — Вы замужем?       Ангелина молча покачала головой.       — У вас дети есть?       — Да, сын, семнадцать лет, — на этот раз ответ был утвердительным.       Изосимова ложилась на кушетку и задирала свитер в надежде, что анализы ошибаются и УЗИ ничего не покажет. Она, кажется, вспомнила все молитвы, которые только знала, но у небес сегодня явно был неприёмный день — они её не услышали.       Женщина в белом халате (на вид ей было чуть больше тридцати лет) водила датчиком по её животу и сосредоточенно смотрела на экран. Так прошло ещё минут десять, что показались ведьме вечностью.       — Беременность восемь недель, — наконец произнесла врач, потом нажала несколько кнопок, и небольшое пространство кабинета заполнил звук быстрых ударов, — уже можно прослушать сердцебиение.       Ангелина не сразу отреагировала на это, так как сперва не могла сделать вдох, а на глазах проступили слёзы.       — Чего оно так быстро бьётся? — И, не дождавшись ответа, выкрикнула, словно спохватившись: — Как восемь недель — это что, уже два месяца?       Доктор кивнула и развернула к ней монитор — там в сером цвете, словно в воде, бултыхалась что-то маленькое, которое должно отдалённо напоминать ребёнка. Странно, Ангелина не испытала никаких чувств, кроме страха и непонимания, что делать дальше. Она, кажется, была готова ко всему в жизни, но такое в её планы не входило.       — Ну, попадись мне, старый козёл, — шепнула она.       Доктор сделала вид, что у неё адски чешется под носом, и опустила голову, пытаясь держать лицо и не засмеяться — слишком настоящими и искренними были эти её эмоции.       Колдовка встала с кушетки, обулась и вернулась за стол к доктору.       Прежде чем та стала что-то говорить, она выпалила, боясь, что, если не сейчас, то так и не сможет этого сказать:       — Скажите, ещё же не поздно? — Окончание фразы остриём ножа застряло в горле.       — Не хотите оставлять?       Врач оторвалась от бумаг и посмотрела Ангелине в глаза — в них страх и сомнения.       Женщина в белом халате отложила ручку и о чём-то задумалась. Нина, как её звали (весьма редкое имя для поколения конца восьмидесятых), работала гинекологом вот уже десять лет. Ещё будучи студенткой, присутствовала на своём первом прерывании. Это навсегда врезалось в память. В определённый момент инструмент издаёт особый звук — это говорит о чистоте полости матки и, следовательно, завершении процедуры.       Этот звук преследовал её долго, его не заглушал даже приближающийся поезд метро. Возможно, успокоение принёс бы сон, но уснуть она тоже не могла. И на полном серьёзе раздумывала уйти из профессии и начать торговать на рынке.       Со временем обросла железной кожей из смеси цинизма и профессионализма, научилась просто выполнять свою работу. Научилась не осуждать — обстоятельства бывают разные; никто не знает, что толкает женщину на этот шаг и в каком адском огне она сгорает, проходя это.       За ребёнка в большинстве случаев отвечает всегда только женщина. Она его вынашивает, в процессе беременности справляется с тошнотой, портятся зубы, а лечить их, бывает, нельзя, волосы выпадают. Невозможно спать в любой позе, которая тебе нравится, а только на боку; нужно следить за питанием, режимом и полностью посвятить свою жизнь формированию нового человека. Рожая, женщина проходит через боль, которую далеко не каждый мужчина смог бы выдержать; потом она не спит ночами, кормит, оберегает и учит ребёнка абсолютно всему — держать голову, ложку, ползать и ходить. Что бы ни твердили современные психологи о том, что это ребёнка нужно подстраивать под свою привычную жизнь, а не свою жизнь под ребёнка, с момента произнесения слов «вы беременны» женщина отдаёт свою жизнь другому человеку на ближайшие минимум восемнадцать лет, и только ей решать. хочет ли она принести эту жертву — никто не вправе её осуждать. За десятилетнюю практику она так же успела хорошо понять, что ни одного стопроцентного метода предохранения в природе не существует, и осуждать женщину за то, что она забеременела — это всё равно, что осуждать её за то, что она живёт интимной жизнью.       Нина научилась не осуждать и принимать любой выбор женщины, однако ещё она прекрасно умела отличать, когда это — осознанное решение, а когда продиктовано страхом и неуверенностью в себе. О решениях, принятых на эмоциях, а не с холодной здравой головой, женщина, как правило, жалеет до конца жизни, и вот их ей, заведующей женской консультацией города Санкт-Петербург, было жаль больше других — ведь они идут на этот шаг зачастую потому, что никто не поддержал и не сказал, что всё будет хорошо.       — Не хочу. — заговорила Ангелина, — я одна, старшего сына ещё выучить надо. Не потяну я, не по Сеньке шапка…       Ведьма сыпала подобными фразами следующие минут десять, уговаривая то ли себя, то ли врача. Доктор вертела ручку пальцах и не перебивала. Да, возможно, там, за дверью, уже следующая пациентка; да, возможно, она куда-нибудь опаздывает и ужасно зла, что прием задерживается, но речь шла о человеческой жизни, и в день, когда она станет подгонять её под временной регламент приёма, ей стоит повесить свой белый халат на стул и уйти отсюда.       — Ещё же можно, да? — спросила Ангелина и посмотрела на врача, будто бы умоляя о положительном ответе.       — Ещё можно, да, у вас только восемь недель. — Она достала какой-то бланк и начала его заполнять, потом протянула женщине. — Вот, сдайте анализы и приходите через неделю.       — Целую неделю ждать? — нахмурилась колдовка. Руки продолжали трястись, тело будто ломило, общее состояние было ни к чёрту.       — Да, к сожалению, — доктор совершенно искренне пожала плечами. — Сейчас вирус, все работают на износ — карантин, тесты... Кстати, тест на ковид перед тем, как лечь в стационар, тоже нужно сдать.       Ангелина кивнула, забрала у неё бумаги из рук и вдруг спросила:       — Как это вообще делают? Меня как-то Бог миловал...       — Сдадите анализы и тест, с этим приходите ко мне, я даю направление в стационар, — женщина стала объяснять всю процедуру. — На следующий день сделают УЗИ, если всё в порядке, уйдёте домой.       Когда за Ангелиной закрылась дверь, Нина устало выдохнула и, склонив голову, принялась пальцами разминать шею. Иногда ей казалось, что ноша на её плечах непосильна, и пора бы всё скинуть к чёрту, она же не семижильная. Но потом, усмехнувшись каким-то собственным мыслям, она взглянула на календарь. На самом деле она могла записать Ангелину на процедуру уже послезавтра — завтра она сдала бы анализы, к вечеру они были бы готовы, и утром на следующий день можно было ехать в стационар, но она дала ей неделю в надежде, что за эти семь дней женщина передумает.       

***

      Когда Ангелина вернулась домой, квартира была пуста. Яша опять где-то пропадал. Выпускной класс, подготовка к поступлению, школа, репетиторы, дополнительные занятия — она практически его и не видела, утром пересекались в коридоре, вечером — на кухне. Впрочем, это даже к лучшему: колдовка не хотела, чтобы он видел её состояние. Шпиц, больше напоминающий собой белое наэлектризованное облако, мирно спал на своей лежанке и даже не встретил хозяйку.       В холодильнике была еда, но аппетита не было. Она заварила чай и устало опустилась на стул. У неё было ощущение, будто бы она шла пешком целый год, не меньше, и сейчас наконец может отдохнуть.       Из глаз покатились слёзы. Они так обжигали щёки, что было больно. Женщина прикусила нижнюю губу, пытаясь не разрыдаться в голос. Врач, делая УЗИ, дала ей послушать сердце ребёнка, и теперь в ушах навсегда застрял этот стук.       — Ну не смогу я, не справлюсь! — Слёзы капали прямо в чашку, знатно приправляя солью ромашковый чай.       Когда-то отец ушёл из семьи, и она так и не смогла ему простить, до самой его смерти, не успела с ним поговорить, а теперь сама связалась с женатым, да ещё и залетела. Правду ведь говорят: не суди, да не судим будешь. Она сама совершила то, за что долгие годы не могла простить отца, но теперь, по крайней мере, она его гораздо лучше понимала. Сейчас бы она прижалась к папе, как маленькая девочка, положила голову на колени и ни о чём бы не думала. Однако время безжалостно — она давно не маленькая девочка, ей нельзя не думать, ей нужно решать.       Изосимова не спала всю ночь. В ушах всё ещё ритмично отбивался стук детского сердца, она слышала его даже без всяких там аппаратов. Она знала, что это девочка. Интересно, она чувствует, что мама собирается сделать? Она даже не ложилась, ходила по комнате, залитой лунным светом, запускала пальцы в волосы, плакала, выходила на балкон, пытаясь вдохнуть прохладного ночного воздуха — не помогало.       — Прости меня, пожалуйста, прости меня! Ты, может, и жить хочешь, да вот только не справлюсь я…       Мелькала даже мысль пойти к нему, к его жёнушке, поколотить его на глазах у неё и всё рассказать, понимая, что Лизе эта информация принесёт страдания и боль. Но какого хрена она должна одна за всё отдуваться? Он спит сейчас небось с ней в обнимку, видит седьмой сон и ни о чём не переживает. Почему так несправедливо-то, почему женщина должна всё решать?       Так в душевных терзаниях прошло три дня. Она так и не смогла побороть чувство вины. Здесь не помогало даже правило «даже если я виновата, то я не виновата» — она всё равно чувствовала, что виновата.       Ангелина не помнила толком, что она делала, как ела, пила, выгуливала собаку, давала сыну деньги на карманные расходы. Все действия перешли в автоматический режим, и мозг, кажется, даже не отслеживал и не запоминал их. Женщине и вовсе казалось, что она стоит на одном месте, а за окном кто-то просто включает и выключает свет.       

***

      На четвёртый день Яков явно не выдержал. Он подошёл к матери, которая что-то искала на стеллаже в гостиной, и спросил:       — Мам, что происходит?       — Что происходит? — шмыгнула носом та. — Ничего не происходит, — и тут же отмахнулась: — Не стой рядом со мной, заразишься ещё чем-нибудь.       — Мам, мне страшно…       Ангелина вздрогнула, словно в неё попал разряд тока, обернулась, взглянула на сына. Редкие юноши в семнадцать лет признаются, что им страшно — обычно хорохориться будут до последнего и лучше от страха обосрутся, чем в нём признаются.       — Мама, ты очень плохо выглядишь. У тебя лицо опухло. Ты похудела, ты бледная. Что случилось, ты заболела? Что-то серьёзное, да? — Эта тирада была похожа на автоматную очередь.       — Уф, — выдохнула Ангелина, провела ладонью по лбу и откинула пряди волос назад, — ух ты, боже мой…       Она подошла к дивану и устало опустилась. С подводной лодки, конечно, никуда не денешься, но как сказать взрослому сыну, что ты залетела? Вообще, должен ли ребёнок любого возраста быть посвящён в такие подробности жизни матери, должен ли узнать о ее абортах и прочих делах? Обычно детям такого не говорят, не принято. Но Яша, присевший рядом, смотрел на неё, будто рентген. Сейчас его взгляду даже братья Шепс позавидовать могли бы. Изосимова поняла, что отвертеться никак не сможет. Можно было бы, конечно, выдумать болезнь, но врать она не стала.       — Мой золотой, не бойся ты. Не помирает мамка покамест, — запнулась, помолчала. — Не больная я — беременная.       Парень выпучил глаза, белокурые пряди упали на лицо.       — Что?! Как?       — Яша, я тебя умоляю, — Ангелина подняла руки вверх, — только не говори мне, что ты в семнадцать лет не знаешь, как!       Помолчала немного.       — И теперь я не знаю, что мне делать — вернее, знаю, но на душе как-то тяжко, — призналась женщина.       Внутренне ведьма сконфузилась от осознания того факта, что человеком, на которого вылилось её откровение, стал несовершеннолетний сын. которому сейчас нужно думать об учёбе, поступлении — о чём угодно, только не об этом.       — Мам, подожди, может, не надо? — растерянно произнёс парень, не до конца понимая, о чём она говорит — просто говорил, что чувствовал.       — Родненький мой, хороший, — она погладила его по голове, — не справлюсь я. Тебя надо выучить, на ноги поднять, а не нянчить младенца под старость лет.       — Мам, давай я после школы работать пойду, помогать тебе буду!       — Да нет, мой хороший, — она дёрнула плечом, а потом ткнула его пальцем в грудь, — учение — свет. Да и, потом, не должен ты отвечать за то, что Максим Николаевич наделал.       — Он же не уйдёт от неё, ты же знаешь?       Ангелина кивнула, поджав нижнюю губу. Мы пытаемся как можно дольше скрывать даже от выросших детей свою жизнь, хотим быть идеальным примером, полагая, что, если дети будут не в курсе наших ошибок, то не совершат собственных, и даже гордимся собой, думая, что у нас всё прекрасно получается, в то время как наши дети замечают абсолютно всё, что происходит, и переживают за нас в одиночестве.       — Знаю, но ничего — всё проходит, и это пройдёт. Лучше послушай, — она утёрла нос, — я во вторник уйду утром рано. Ты придёшь, меня не будет. Я вернусь в среду к вечеру. Еды наготовлю. Главное, корми и выгуливай собаку, бабушка на подхвате будет.       

***

      В понедельник Ангелина томилась в длиннющей, просто совершенно невероятной очереди в процедурный кабинет на сдачу анализов. Люди в очереди ссорились, ругались, выясняли, кто за кем. У неё складывалось такое впечатление, что за дверью кабинета не кровь берут, а выдают миллион долларов наличными. Она не знала, сколько прошло — полчаса или час, но очередь будто не уменьшалась. Чтобы отвлечься от мыслей, которые не оставляли ни на секунду, она стала вертеть головой и довертелась до того, что взгляд вдруг зацепился за знакомую рыжую голову входящей в соседний кабинет. Ангелине вдруг захотелось быть настолько бледной, чтобы возможно стало слиться с белой стеной, на которую она опиралась спиной, лишь бы только стать незаметной. Вот и правда, тесен мир, и земля круглая! Меньше всего ей хотелось столкнуться с этой женщиной в самый тяжелый для себя день.       — Всё по врачам бегаешь, — прошептала Ангелина.       Да, только недавно она уговаривала сама себя: «Не суди, да не судим будешь», но от комментария удержаться не смогла. В молодости Лиза пережила рак мозга. Ей удалось победить — болезнь отступила, забрав с собой и способность иметь детей. Однажды она рассказала, что из-за лучевой терапии осталась бесплодной. Единственным её ребёнком была дочка, рождённая ещё до болезни. Максим считал её своей дочерью с момента знакомства с Лизой. Своих детей у него не было.       — И уже не будет, — прошептала бабонька, прижимая руки к животу, где всё ещё билось живое сердце. — Прости меня, пожалуйста, — снова, наверное, в тысячный раз за эти дни произнесла она и прислонилась затылком к холодной стене.       Колдовке повезло — после того, как из кабинета вышла бабка, которая почему-то продолжала ворчать, очередь задвигалась быстрее, и она успела войти в кабинет до того, как Лиза вышла из соседнего; они не встретились.       Ангелина почти подошла к дому, ей оставалось нырнуть в арку и завернуть направо к своей парадной. И вот она завернула в арку и застыла — в кожаной куртке, в шапке, натянутой почему-то только на макушку, стоял он, и, кажется, обойти этот столб у неё никак не получится. Глубоко вдохнув, она пошла ему навстречу.       — Ну и чего мы трубки не берём? — спросил он, держа руки в карманах, совершенно не замечая того, что она бледная, щёки впали, а под глазами мешки.       — Жена тебя в известность не поставила? — повела бровью Ангелина, скрестив руки на груди.       — Ты о чём? — нахмурился он, сдвинул брови.       — Она приходила ко мне, просила, чтобы я больше не приставала.       Мужчина цокнул языком и, отвернувшись, сплюнул себе под ноги. Меньше всего ему хотелось бабских разборок, тем более что нормально всё было. Климакс, что ли, сразу у обеих?       — Гель, прекрати, а?       — Макс, хватит, я больше не могу, — голос дрогнул, она спешно сглотнула.       — Да перестань ты, нам же хорошо с тобой! — Левин тыльной стороной ладони провёл по её щеке, и она вздрогнула, отстранилась, но взгляд не отвела. Глаза чёрные. зрачков почти не видно — в этой бездне она когда-то и утонула…       — Да, Макс, если хочешь знать, у меня ни с кем так не было, как с тобой, — она решила выдать одну правду, дабы скрыть другую, — только рано или поздно всё кончается. Макс, ты же никогда не уйдёшь от неё, правда?       — Откуда тебе знать? — недовольно фыркнул он.       — Знаю, — проговорила она с горечью в голосе, уже не пытаясь её скрыть. — Я отца своего до его последнего дня ненавидела, так и не успела проститься. А знаешь, за что ненавидела? — Она сделала глубокий вдох; грудь распирало, и под рёбрами всё ещё болело, как будто кто-то бил туда всю ночь. — За то, что он ушёл к другой. Но он ушёл, — говоря это, она словно видела истину, что до того была туманна — Ангелина произносила следующие слова по буквам, проводя пальцем перед его лицом, — он взял и ушёл, а ты за несколько лет ничего не сделал. Потому что тебя всё устраивает, там у тебя дом, жена, дочь, а ко мне ты бегаешь трахаться просто потому, что с ней, — она развела руками, — ну, что-то не то!       — Геля…       — Мне теперь тоже «что-то, да не то», — перебила Изосимова. — Не приходи больше, слышишь! — почти умоляюще сказала она и тихо добавила, опустив голову: — Пускай не нервничает, а то, я слышала, от этого рак часто возвращается...       С этими словами она прошла мимо, задев его плечом, твёрдо решив для себя, что больше они не увидятся.       

***

      Левин пришёл домой злой, как чёрт, и явно настроенный поскандалить. Дверь в комнату Алисы была плотно закрыта, на кухне горел свет и шипела сковорода.       Мужчина разулся и, не снимая куртку, прошёл в кухню. Жена стояла у плиты в фартуке.       — Зачем ты к ней ходила? — спросил он, решив пропустить все остальные прелюдии о том, как прошёл день.       — К кому «к ней»? — невозмутимо поинтересовалась Лиза, не поднимая глаз от сковороды и поправляя котлеты носиком деревянной лопатки.       — Лиза, не еби мозг!       — Не выражайся, — спокойно попросила она и добавила: — А ты зачем к ней ходил? — Последнее слово она выкрикнула, развернувшись и бросив лопатку на столешницу; в лицо Левину прилетели брызги горячего масла. — Ну, раз ты знаешь, что я была у неё, значит, сам к ней ходил?       Они смотрели друг на друга в молчании. Котлеты уже подгорали, но никому не было до этого дела. Она сверлила его своими зелёными глазами, видя, как его ноздри раздуваются от ярости, и перешла в наступление, решив первой нанести удар.       — Что, думаешь, она тебе родит? — прищурилась Лиза, глядя исподлобья. — А не старовата она для этого, нет? На сколько она старше меня, да и тебя…       — Да ёб твою мать! — выкрикнул мужчина, ударив кулаком по столу. Стоящая рядом тарелка звякнула. — Ты затрахала, Лиза!       — Вот как? — ухмыльнулась она — зачем тогда к ней бегаешь, если я справляюсь?       — Я тебе хоть раз в жизни говорил, что я хочу ребёнка?— спросил мужчина, пропуская предыдущую реплику жены мимо ушей —Ты такое от меня слышала? Ну не можешь ты родить, и не надо! Я тебе секрет открою: не всем нужны дети, — он развёл руками. — А то рожают, а потом жалуются, что с детьми отцы не помогают. А может, надо, наоборот, у отцов сначала спрашивать? У нас дочка, чего тебе ещё не хватает?       Он стянул с головы шапку, которая всё это время держалась на макушке, развернулся и ушёл в прихожую. Ему не нужны были ответы на эти вопросы. Она сглотнула горечь, прикрыла пригоревшие котлеты крышкой,, дабы ко всему прочему они не подсолились солёной водой, и невозмутимым спокойным голосом произнесла:       — Всё почти готово. Мой руки, будем ужинать.       — Да я как-то уже наелся... — пробубнил мужчина из гостиной.       Этим вечером Лиза сидела со столом одна. Алиса, прибежала, сказала, что там идёт какая-то «лихорадка», и там уже «Секрет небес» вышел, а она ещё «Рождённую луной» не дочитала, забрала тарелку и снова скрылась за дверью своей комнаты. Максим к ней так и не вышел. Она слышала, как он сходил в душ и пошёл спать, а она продолжала сидеть напротив тарелки с едой. Мало того, что порция Максима оказалась нетронута, так ей самой кусок в горло не лез. Она не то что ложку ко рту поднести — она пошевелиться не могла, так и просидела всю ночь, сцепив руки в замок и положив на них подбородок. Слушала, как тикает стрелка часов и капает из крана вода. Это будет длинная ночь.       

***

      Тикает стрелка часов и капает из-под крана вода. Это будет длинная ночь.       И вправду, эта ночь была едва ли не самой длинной и тяжелой в её жизни. В голове всё перемешалось: чувство вины, понимание того, что она не может иначе, боль, обида и даже некая доля жалости к себе, чего она не испытывала очень давно, за то, что ей приходится справляться с этим в одиночку, хотя всё это они заварили оба. Нет, он, конечно, звонил, но она не отвечала, ей было совершенно не до того, чтобы спорить с ним. Ангелина сидела на тёмной кухне, снова плакала и чувствовала, как грудь кто-то сжимает обручем, вдохи невыносимы. Твердила себе, что ей всего лишь нужно дождаться утра и пережить завтрашний день, потом станет легче, потому что она убеждена была, что время лечит абсолютно любую боль.       Две женщины одного мужчины и одна длинная ночь. Одна из них неистово молила бога о даре, другая не хотела его принять.       

***

      Ангелина вышла из парадной и медленным шагом пошла в сторону поликлиники. Ей нужно было быть в женской консультации к девяти; там она заберёт свои анализы, и, если они хорошие, то дадут направление в стационар. Женщина месила каблуками кашу из грязи и снега, шла осторожными шагами, боясь поскользнуться. Пересекла собственный двор. Почувствовала его — снова стоял в арке, в кожанке и шапке на макушке. Развернулась и обошла дом с другой стороны. С глаз долой, из сердца вон.       Колдовка шла по дороге; вот уже показалось здание поликлиники, скрытое за высокими пушистыми елями, а в голове слайдами старой киноплёнки, которую нужно было доставать из фотоаппарата в темноте, иначе засветишь, мелькают события последних дней — то как Лиза приходила и просила оставить её мужа в покое, то как она мучилась и терзалась, то как взрослый сын готов был стать кормильцем для семьи, и то, как отец её ребёнка так и не смог за несколько лет сделать выбор между любовницей и женой. Зато теперь она понимала, что у её отца, по крайней мере, была смелость для такого выбора.       Снова накрыл приступ жалости к себе, первый за много-много лет. Она остановилась, потекли слёзы; прикрыла ладонью рот.       Вдруг где-то там, в прекрасном далёко, она слышит голос отца, который заставлял её бегать, тренируя силу духа.       — Пап, я больше не могу, — слёзы размазаны по щекам.       — Можешь, Ангелина, ты всё можешь, — отвечал строгий мужской тембр из прошлого.       — Да ну на хер! — выкрикнула она на улице так, что прохожие обернулись, а одна молодая мама, закрыв своему ребёнку уши, осуждающе посмотрела на неё.       Женщина вытерла мокрое от слёз лицо и подняла глаза к небу, по-настоящему, искренне простив своего отца.       

***

      В кабинет Нины Авдеевой тихо постучали, а после крика «Войдите!» в дверь просунулась светлая кудрявая голова её коллеги.       — Свободна?       — Да, заходи.       Женщина в белом халате прошла и опустилась на стул рядом.       — Как я устаю от этой Петровой, — выдохнула она, честно признавшись, — как по расписанию сюда едва ли не каждый месяц ходит! Да только чем я ей помогу? Нет у неё больше яйцеклеток после лучевой, даже цикла нет…       — Донорская яйцеклетка, ЭКО, суррогатное материнство, — Нина Игоревна стала перечислять самые очевидные варианты, не поднимая головы от журнала пациентов.       — Да на ЭКО надо ещё мужика затащить, — пухлая женщина всплеснула руками, — а там, походу, такой, которому оно не надо. Знаешь, сколько я таких видела — бегают сюда, чтобы рожать детей для мужа, потому что у него детей нет, а на самом деле этому мужику ребёнок даром не нужен. — После женщина похлопала себя по карманам и поднялась со стула. — Пойду я, в буфет схожу. Тебе что-нибудь взять?       — Подожди, я с тобой, — проговорила Нина Игоревна, закрывая журнал и откладывая его в сторону.       — А у тебя разве записи нет?       — Есть, — ответила Нина и отчего-то улыбнулась, — сначала направление на прерывание, а потом рутинный приём.       — Ну и? — воскликнула женщина, вскинув брови.       — Изосимова не придёт, — сказала она с загадочной улыбкой, — не хочет она этого делать, а до остальных ещё час. Пошли.