VI

Её собственное имя

      — Слушай, подарков тьма-тьмущая! — улыбнулась Вика.       — Ну так тут же не только от меня, — проговорила Ангелина, а потом подняла руки вверх, показывая, что сдаётся. — Ну да, балую, балую — яжмать!       — А на Новый год дарить что будешь?       — Билет на какую-то там Мари-крем-брюле. Понятия не имею, кто это, но на Алисе часто включить её просит, — всплеснула руками Ангелина, безоговорочно признавая тот факт, что совсем не разбирается в современной музыке.       — Краймбрери, — поправила Райдос, — но она вроде как для более взрослых…       — Мне в этих интернатах попадаются на её концертах маленькие дети. Я, конечно, думаю, что затея провальная. И полчаса не вытерпит, хотя, если прыгать на танцполе… — Ангелина опустилась на пол рядом с Викой. — Думала ли я, простая русская баба, что буду дрыгаться на танцполе в пятьдесят-то лет. Но она просится, пусть уж.       — Ей из танцпола будет не видно ни черта.       — Ну, на руки возьму, — махнула рукой Изосимова, — или с Яшкой отправлю, на плечи посадит…       — Алиса? — Вика наморщила лоб, удивлённо крутя в руках яркую коробку с умной колонкой внутри и переводя разговор в другое русло. — У вас же есть.       — Это другая, — произнесла Ангелина, заворачивая в подарочную бумагу ещё одну коробку, — какая-то новая, нового поколения — другие функции, другой звук. Яша сказал, эта лучше, а как по мне, — ведьма подняла руки вверх, в очередной раз признавая свою беспомощность перед мировым прогрессом, — не разбираюсь в этом. Ей эта штука нравится, пускай радуется.       — Мне Варя тоже постоянно говорит, что вот это обновили, вот это... — Вика засмеялась. — А я стою с умным видом и изображаю, что я, человек с высшим образованием, понимаю, что она сказала.       Ангелина захихикала и почесала пол носом, вдруг тихо признаваясь:       — Вообще это страшно, когда между тобой и твоим ребёнком сорок пять лет жизни — считай, пропасть. На одной территории должны уживаться два человека, один из которых помнит, как олимпийский медведь в восьмидесятом в небо улетел, а другой уже с этой штукой родился, — она кивнула на коробку с умной колонкой. — Даже сейчас как что-нибудь загнёт, и я уже не понимаю, что она сказала, а в подростковом возрасте мне, наверное, нужно будет со словарём ходить за ней.       — Не забывай, что я твоя ровесница, а младшему у меня столько же, сколько твоей. Будем вместе переводить, что они от нас хотят.       Женщины засмеялись, а потом, зажав ладонями рот, испуганно оглянулись на прикрытую дверь детской. Однако, на их счастье, никаких звуков и шорохов оттуда не доносилось, и они продолжили упаковывать подарки в красивую бумагу и класть в коробки, в которых, помимо подарков, лежали воздушные шарики — откроешь крышку, и они взлетят в воздух.       — Ты что, мать? — спросила Вика, заметив, что Ангелина вдруг погрустнела и о чём-то задумалась.       — Я же аборт хотела сделать... — тихо проговорила колдовка. Она хотела бы забыть об этом, но каждый день рождения дочери воспоминания возвращались.       Женщина опять оглянулась на дверь, где сейчас мирно спала её пятилетняя дочь, без которой она уже не представляла ни одного своего дня. Из её глаз закапали слёзы, звонко ударяясь о шелестящую бумагу.       Райдос бросила упаковывать и, подвинувшись к Ангелине, обняла её.       — Тебя можно понять — ты была одна. Да тогда же ещё этот локдаун объявили, вирус был, неизвестность — страшный вирус, от которого люди умирали… — Ведьма на мгновение замолчала. — Сейчас вспоминаешь, будто не с нами было…       — Я тогда вышла из дома, а он стоит в арке, на старой квартире, — женщина утёрла пальцами мокрые глаза, продолжая свою случайную исповедь, — я его учуяла и, знаешь, двор с другой стороны обошла. Но так хотелось подойти к нему, за грудки схватить и спросить — нет, заорать прямо в лицо: «Ты знаешь, куда я иду? Избавляться от нашего ребёнка!» — Ангелина уткнулась подруге в плечо, чтобы рыдания, подступающие к горлу, не разбудили Маргариту. — Да только мне казалось, что он взгляд потупит, станет, как столб, и слова не вымолвит. Или отойдёт, пропуская меня вперёд, скажет: «Я тебя понял.» И тогда мне останется просто лечь и умереть прямо там на месте. — Ангелина подвинула очередную упакованную коробку туда, где ей положено быть. — Я тогда не дошла до поликлиники, подумала, к чёрту всё, — женщина сделала глубокий вдох, — справлюсь как-нибудь.       — Ты молодец, Ангелин, слышишь? — Вика погладила её по плечу, а затем кивнула, давая понять, что продолжает внимательно слушать.       Женщина понимала, что Ангелине нужно выговориться, и колдовка продолжала свою спонтанную исповедь. Слишком многое накопилось внутри.       — Недели через две кровотечение началось. Знаешь, это так выглядело, — Изосимова криво усмехнулась, — как будто бы: «Ну, Ангелина, ты же не хотела этого, значит, не расстроишься». Только смертью не пахло. Я же это всегда чую, ты знаешь, — она поднесла руки к носу, а затем стала делать движения пальцами, словно растирает в них что-то, — не пахло смертью, жива была моя девочка. Скорую вызвала. Знаешь, думала, скажут, мол, вам, женщина, уже на пенсию пора бы, а вы рожать собрались. В больницу увезли, на сохранение положили...       Женщины встали друг напротив друга и растянули надпись «С днём рождения», прикрепляя её к стене. Вымученные болезненные слова продолжали вырываться из грудной клетки колдовки вместе с выдохами.       — Нас в палате было пятеро — трое, как я, на сохранении, а на две другие койки обычно привозили тех, что после чистки. На следующий день делали УЗИ и отпускали. Так все две недели, что я там лежала, и продолжался этот конвейер. Их привозили накрытыми белой простыней до самого подбородка. Бледные, с закрытыми глазами — это было так страшно…       Ангелина ощутила, как внутри в один тугой узел скручиваются все внутренности от одних только воспоминаний. И как она вообще смогла такое пережить? К горлу Вики поступил ком, такой острый, что она даже сдавила горло рукой и прошлась пальцами, пытаясь его размягчить. Даже слышать такое было жутко, не то что там оказаться. Женщины какое-то время молчали, каждая думала о своём, но в этих мыслях не было осуждения, а только искреннее сочувствие тем, кому по тем или иным причинам пришлось пройти через этот ад. И тут Ангелина снова заговорила.       — Я фантомов вижу, призраков, бесов — это и то не так страшно, а от этой картины прямо кровь холодела. Тяжело в себя приходили. Пить просили, бредили, а одна была совсем молоденькая, худенькая, красивая девочка. Помню, глаза открыла и как закричит страшным воем, что передумала, не хочет этого делать, да только всё уже сделано. Я, как могла, её успокоить пыталась, чувствовала, как она трясётся, сидела с ней, пока успокоительное не подействовало. Потом пулей в коридор выскочила, дышать нечем было. Я вдыхала и думала, что задыхаюсь. Я тогда осознала, что если бы я это сделала, было бы то же самое — я бы проснулась и поняла, что делать этого не хочу, и всю жизнь жила бы с этой пустотой внутри и чувством вины. Я бы тогда его точно убила, не простила бы этого ни ему, ни себе…       — Потому ему леща на финале отвесила? — Вика повела бровью.       — А что? — искренне возмутилась колдовка. — Я такого натерпелась, пока он проживал свою жизнь — и проживал так себе, раз его посадили, — подметила Изосимова.       — Ты его до сих пор любишь? — спросила вдруг Райдос, осознавая, что ответа может не последовать — колдовка либо промолчит, либо пошлёт её на три весёлых буквы.       — А ты своего? — Женщина отстранилась от плеча подруги и заглянула ей прямо в глаза. Ей не хотелось быть единственной, кто в этой комнате будет ранен в самое сердце, и она сделала ответный выстрел.       — Не знаю, — Вика поджала нижнюю губу, та начала еле заметно дрожать. -Сейчас кажется, что нет — будто бы всё успокоилось, улеглось…       — «Все перегорело, и угли затянулись пеплом», — произнесла Ангелина цитату из известного романа.       — Но боюсь увидеть его и понять, что люблю до сих пор... — неожиданно призналась Вика, понимая, что в какой-то мере даёт Изосимовой нож, которым она может ранить её в любой момент.       — А мне и видеть не надо... — проговорила Ангелина, грустно улыбаясь, давая понять, что оружие есть теперь у каждой из них. — Только он тебя не простит… — продолжила она. Слова эти прозвучали, как серия коротких выстрелов, бьющих наповал. Женщина знала, что правда, которую она собирается озвучить, будет для жрицы культа предков слишком горькой, захочется её выплюнуть, но привкус всё равно останется на языке очень надолго.       — Не простит, что ты его сына скрыла.       — Так и ты тоже скрыла! — брови Райдос недоуменно поползли вверх. Ей всё время казалось, что они находятся в одинаковом положении.       — Э, нет, дорогая, — протяжно проговорила ведьма, щёлкая пальцами, — тут другое. Я просто не сказала, да и потом, если он меня к стенке припрёт, я скажу, что всё сказала, только он пьяный был и не помнит. Надо же мне хоть раз использовать то, что он алкоголик. — Откуда-то из глубины её грудной клетки вырвался горький смешок. — А ты его сына чужому мужику приписала. Такое по ним ох как больно бьёт, особенно по таким, как Сашка.       — Хотела сказать. — Вика опустила голову. — Почти с духом собралась, а потом в интернет залезла, а у неё фотка с животом, она тоже была беременна. Это же невозможный выбор, Ангелин…       — А Васька твой, конечно, — ведьма ухмыльнулась, — хотелось бы сказать — благородный, но на языке вертится совсем другое слово. — Она помолчала, словно пробуя это слово на вкус. — И не догадывается же…       — Да всё он догадывается! — махнула рукой Виктория. — Только не знает, кто — Захар или Гавриил.       — Захар? А ты что, уже тогда?.. — Колдовка выпучила глаза и всплеснула руками. — Так, мать, ты чего не ушла-то сразу?       Вика лишь дёрнула плечом и вновь заговорила.       — Больше я на их страницы не заходила, всё везде заблокировала. Только знаю, что вроде у них две дочки.       — Одной пять, другой три — согласно кивая, подтвердила Ангелина.       Викины глаза ещё больше расширились, а брови опять поползли вверх. Её очень удивили познания Ангелины в личной жизни Александра. Она и подумать не могла, что через минуту дышать не сможет от шока.       — Одну вроде Селина зовут или как-то так, хрен его знает в этих заморских именах, а ту, что помладше — Вика...       Её собственное имя прозвучало в её голове, наверное, сотню раз, пока секундная стрелка часов делала один неспешный оборот. Потом Райдос посмотрела на Ангелину. Её брови поднялись вверх, лицо от изумления вытянулось, возникла морщинка на переносице. Она сосредоточенно смотрела на свою подругу так, словно видит её впервые, ожидая ещё каких-то слов, но Изосимова молчала.       Его дочь зовут Вика. Когда жрица культа предков услышала это, ей показалось, что из квартиры пропал воздух, дышать было нечем. Будто бы большой суетливый город замер и враз опустел — утих гомон чужих голосов за окном. То ли ей чудилось, то ли правда слышно было, как лязгает тяжёлой ржавой цепью старинный мост, кряхтит, как столетний старец, медленно поднимаясь над водой, как по приказу, ровно в полночь, чтобы пропустить по Неве корабли. Завтра корабли пройдут в последний раз, чтобы остаться неподвижными до весны. Мост поднялся, разделившись на две половины, ровно в полночь, как жизнь Виктории Райдос.       — Вот так вот, представляешь, — цокнула языком Ангелина, нарушая тягостное молчание и вглядываясь в лицо Вики.       В нём было всё — оцепенение, неверие и призрачная надежда на то, что этот мужчина её всё же любил, хоть и остался в итоге не с ней. Следом — горькое разочарование, осознание того, что, возможно, это она сделала недостаточно, чтобы всё сложилось иначе...       Можно было задавать себе кучу вопросов, выстраивать миллион логичных теорий о том, почему всё не сложилось, и убеждать себя, что иначе было нельзя, но всё это теперь разбивалось об один единственный факт: его дочь звали Вика.       Ошарашенная этим известием, Виктория даже не задумалась о том, что дочь не только его — у неё ещё есть мать, но что-то внутри подсказывало, что идея принадлежала ему, а она по каким-то причинам не стала спорить...       — Откуда ты знаешь? — наконец проговорила Вика, слизывая с нёба остатки прилипших к нему слов.       — Была как-то на его странице, — поделилась Ангелина и тут же спешно добавила: — Случайно. Твоим агентом по слежке за бывшим я не буду.       Операция прошла успешно: коробки с подарками заняли своё законное место у окна, над ними возвышалась гелевая цифра «5» и шары по бокам, а напротив висела надпись «С днём рождения». Всё было сделано. Маргарита, к счастью, не проснулась.       Отказавшись пить кофе, — ведь был уже первый час ночи, — Вика натягивала куртку.       — Спасибо, что помогла, — поблагодарила колдовка. — Давай, до завтра!       — Да не за что, — кивнула Райдос. — Давай, в назначенное время в назначенном месте.       После они обе ностальгически улыбнулись и поняли, что в какой-то мере даже скучают по этой атмосфере, и, похоже, над предложением участвовать в проекте нужно подумать более сознательно.       

***

      Сев в машину и нажав педаль газа, Вика не поехала к себе домой. Она стала планомерно кружить по историческому центру города. В висках чёткой автоматной очередью звучало: «Её зовут Вика». Имя, которое она слышит уже больше сорока лет по десятку, а то и по сотне раз в день, теперь вызывало в ней мелкую дрожь. В чёрных зрачках ведьмы отражались огни ночного города, а она сосредоточенно смотрела на полоску дороги, освещённую дальним светом.       Сделав несколько кругов, она бросила машину недалеко от Казанского собора и пошла пешком. Ей предстояла не самая простая задача найти круглосуточное кафе где-нибудь в радиусе ближайших пятисот метров. Ведьма прекрасно понимала, что сейчас память затянет её в водоворот, и единственный образ, который завладеет её сознанием — это голубоглазый медиум с очаровательной обезоруживающей улыбкой, и нести эту мысль домой никак не хотелось. Ей непременно нужно в кафе, и чашка крепкого чая просто необходима.       Когда подходящий столик кафе с видом на собор всё-таки был найден, Вика попросила у официанта чашку чая и, когда тот скрылся, достала из кармана телефон.       Поступок, который она сейчас собиралась совершить, был не иначе как игрой в русскую рулетку. Он жил в Эстонии, в другой стране; у него давно мог смениться номер телефона, могли быть проблемы со связью, да и всё что угодно в эпоху мировой нестабильности… Ну или, банально, он не захочет отвечать. Однако, собрав абсолютно всю смелость, которая только была у неё в запасе, она открыла клавиатуру и начала быстро набирать текст. Набрав, стирала, и так по новой около десятка раз. Текст всё не складывался, был неправильным, неподходящим. Так и не подобрав слова, женщина с абсолютно идиотским видом вглядывалась в пустой экран, как вдруг телефон завибрировал прямо у неё в руках. От неожиданности Вика его чуть не выпустила, а когда взгляд зацепился за имя звонившего, ведьма во второй раз за короткое время впала в ступор. На экране было написано «Саша».       Он вслед за женой переехал в Эстонию в конце две тысячи девятнадцатого года, перед самой пандемией, а в начале две тысячи двадцатого, когда по планете вовсю уже шагал никому неизвестный вирус и люди боялись смерти в виде кашляющего пассажира в метро, Райдос узнала, что беременна. Ей не нужен был тест ДНК, чтобы понимать, что этот ребёнок — от Саши. Но не успела она это осознать, как грянуло закрытие границ и отчуждение людей друг от друга; они оказались заперты внутри своих домов со своими семьями. Говорят, что именно тогда произошло самое большее количество разводов. Вика посчитала это знаком — нужно оставить всё как есть, а потом увидела на просторах глобальной сети фото Мэрилин с животом и укрепилась в своём мнении.       Хотя на самом деле было просто страшно, и в этом она очень хорошо понимала Ангелину — слишком страшно быть отвергнутой, признаться и услышать холодное:       — Мне не нужен этот ребёнок, делай, что хочешь.       Лучше осознанно скрывать правду, чем, смотря на ребёнка, вспоминать, что его отец не рад его существованию. Это слишком чудовищно и грязно, от этого нельзя отмыться, и она выбрала молчать. Василий, конечно, догадывался, что ребёнок в животе супруги явно не его, но решил, что карантин — это шанс: побудут вместе, и всё вернётся, как было.       Шесть лет они осознанно играли в тишину. Никаких звонков, переписок и уж тем более глупых открыток к праздникам, которые тут же отправляются в корзину электронных устройств. Сохранив воспоминания, они оба, кажется, приняли осознанное решение не возвращаться в реальность друг друга, убеждая себя в том, что каждому хорошо в той реальности, в которой он остался.       И вот её безумный Мастер первым нарушает тишину. Рука трясётся так сильно, что палец не сразу попадает по нужной кнопке.       Саша уже хотел положить трубку — слишком тягостными были эти гудки, монотонными и убивающими; каждый из них, словно пуля, стрелял в висок на поражение. И когда он уже почти отнял телефон от уха, чтобы нажать отбой, раздался щелчок, словно контрольный выстрел, а следом тихий хриплый голос произнёс:       — Здравствуй, Саша…       

***

      Изосимова ещё раз оглядела комнату. Она была довольна результатом, но измучена воспоминаниями о том, как ей было тяжело одной принять самое правильное решение, выносить непростую беременность, во время которой она сначала перенесла угрозу выкидыша, а потом — тот самый коронавирус; как каждый день она тряслась над всем, что ела и пила, гладила живот, уговаривая дочку расти. Над ней, словно Дамоклов меч, висела угроза преждевременных родов. Ангелина вечерами сидела на диване и, положив ладонь на округлившийся живот, приговаривала:       — Ты только не торопись, торопыжка, тебе надо подрасти, окрепнуть, а мы с Яшкой тебя дождёмся, только не спеши…       Колдовка тихо, почти бесшумно приоткрыла дверь в детскую, тихо вошла и легла на кровать рядом с дочкой, благо сейчас кровати такие, что в них может уместиться и взрослый. Маргарита во сне перевернулась на другой бок, обняла её и, уловив родной запах, проговорила:       — Мамочка…       Ангелина поцеловала дочь в лоб и тихо прошептала:       — Спи, ночь на дворе.       — А я уже родилась? — спросила девочка, не открывая глаз.       — Ещё нет, ты родилась вечером, — она погладила дочь по голове.       Изосимова буквально видела, как мысли шевелятся в голове дочери, словно маленькие человечки бегают из одного полушария в другое, и с предвкушением ждала следующего вопроса. Их было два: сейчас она попросит рассказать, как она родилась, либо что-нибудь о…       — Мама, расскажи что-нибудь про свою битву экстрасексов, — заговорила девочка, не дав ведьме даже додумать мысль.       Титаническим усилием воли Ангелина сдержала смех, рвущийся наружу, почесала под носом.       — Экстрасенсов, доченька — эк-стра-сен-сов.