VIII

Маргарита

      Яша осторожно занёс спящую Маргариту в её комнату, однако перевозбуждённый эмоциями мозг, кажется, не отдыхал даже во сне. Девочка то и дело что-то бормотала, даже когда брат опускал её на постель.       — Вот же болтушка! — всплеснула руками Ангелина. — Даже во сне рот не закрывается!       — Я такой же был? — улыбнулся Яков.       — Нет, ты куда спокойней был.       — Да? — Молодой человек недоуменно посмотрел на мать. — А кто мне говорил, что я ей в детстве все нервы вытрепал?       — Беру свои слова обратно, каюсь, — вновь развела руками колдовка. — Всё, знаешь ли, познаётся в сравнении, милый мой. — Она улыбнулась. — А, может, это я моложе была, и мне легче было… — Женщина пожала плечами. — Ладно, иди в мою комнату. Я с ней сегодня лягу, только сейчас раздеть попробую.       Яша вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Ангелина склонилась над дочерью, закусив губу. Ей предстояло очень сложное действие. Она вполне могла бы сравнить это с тем напряженным моментом в фильмах, когда сапёр решает, какой провод ему перерезать, или когда пытается снять человека, ставшего на закопанную в земле мину — одно неверное движение, и ты проиграл этот бой.       Миссия «раздень и не разбуди» провалилась ещё на стадии задумки. Едва Ангелина коснулась дочери, та тут же пробормотала:       — Мамочка, я уже родилась?       — Родилась, — подтвердила Изосимова. — Спи! — произнесла она, прекрасно зная, что дочь на это купится едва ли, и у неё, совершенно точно, заготовлен новый вопрос.       — Не буду спать! — запротестовала Маргоша, но глаза оставались закрытыми.       — Давай разденемся сначала, — вздохнула колдовка, присаживаясь на край кровати. Отчего-то дочери очень нравилось слушать, как именно она появилась на свет, хотя это было не так эпично, как в большинстве турецких сериалов, на которые Ангелина подсела, пока соблюдала постельный режим во время беременности, и какого-то чёрта отвязаться не смогла. Там главная героиня, как правило, рожает то в машине, то на трассе, то в лесу, то в горах, то дома; в этих Турциях, наверное, в больницах рожать не принято.       Ангелина же родила, скорее, банально и скучно — в больнице, через несколько часов откровенных мучений, и не было в этой истории ничего романтичного, но Маргарите она всё равно очень нравилась, хоть сама Ангелина этот день вспоминать не любила. Именно тогда, мучаясь, обессиленная и почти потерявшая сознание от боли, она почувствовала это чёртово одиночество, ощутила его каждой клеткой на уровне физической боли — но его не было. К тому моменту его уже полгода не было в её жизни.       

***

      Нагруженная сумками, словно верблюд, навьюченный тюками, Ангелина сидела в приёмном покое, время от времени покусывая губы. Боль не была сильной, но уже хорошо ощущалась. Впрочем, ей стоило признать, что за восемнадцать лет она успела изрядно позабыть, как это было, и можно считать, что ей придётся пройти через роды впервые. Словно прочитав её мысли, женщина, сидящая напротив, оторвала взгляд ясных зелёных глаз от бумаг и посмотрела на колдовку.       — Сколько вам полных лет?       — Сорок пять, — смущаясь, выдавила из себя Ангелина. Надо признать, что она не особо сталкивалась с осуждением или непониманием в свой адрес, но всё же спокойно относиться к своей беременности в таком возрасте не научилась.       — Роды какие?       — Вторые.       — Первому ребёнку сколько?       — Восемнадцать.       — Тогда можно считать, что первые...       Её проводили в предродовую палату и, проведя все необходимые осмотры, оставили ждать. Боль нарастала и с каждой новой схваткой становилась всё ощутимее, но она твердила себе, что совершенно точно сможет это выдержать. В конце концов, создав искусственный интеллект, другого способа появляться на свет никто ещё не придумал. Женщина, всеми силами пытаясь отвлечься, смотрела в окно.       Солнце на исходе октября уже не грело, да и светило совсем тускло, но всё ещё пыталось что-то отдать горожанам, которые явно грустили от той мысли, что через несколько дней начнётся серый и хмурый ноябрь, день станет совсем короток, и к шестнадцати часам будет уже темно.       Для людей в этом городе начнётся самый тяжелый и нелюбимый большинством месяц, но для Ангелины совсем скоро наступит совершенно новая жизнь — она снова станет мамой спустя почти два десятка лет.       Прошло какое-то время. Ангелина собой гордилась — боль была достаточно терпимой по сравнению с предыдущими родами, если она, конечно, всё хорошо помнит. Возможно, стоит признать тот факт, что в каждом возрасте абсолютно всё ощущается по-разному. Может, теперь она стала сильнее и терпеливее.       Однако, пусть схватки и продолжались, воды никак не отходили, и только после прокола околоплодного пузыря она почувствовала ту самую нестерпимую боль. Боль, которая завладела всем телом и разумом. Ей казалось, что её переезжает поезд, однако попасть под поезд всё же более гуманно — он тебя переехал, и всё, и ты больше ничего не чувствуешь, а здесь ты ощущаешь это снова и снова.       Изосимова тут же изменила свою точку зрения, поняв, что от возраста ничего не зависит — больно было так же сильно, как и в первый раз, а, может, ещё и хлеще, особенно когда к животу прикрепляли датчики для измерения сердцебиения ребёнка и нужно было лежать совсем неподвижно. Нет такого возраста, в котором ты будешь к этому готов.       Ангелина лежала на кровати на правом боку, в руку был вставлен катетер для капельницы и щедро залеплен несколькими слоями медицинского пластыря. Она кусала губы и подвывала, словно волчица, угодившая лапой в капкан.       — Ну погоди, старый веретник, — прошептала она, когда очередная схватка кончилась, схлынув, как волна, и дала ей несколько минут передохнуть, — только попадись мне, я тебе такого леща отвешу! Сидишь там себе сейчас, небось, в тепле, в уюте, чай пьёшь с плюшками. Почему я должна одна всё это переживать? — процедила она сквозь очередную волну боли.       Ответ лежал на поверхности и звучал до безобразия просто: потому, что она сама ему не сказала, а если бы сказала, что тогда? Свершилось бы чудо, и он стал бы заботливым отцом? Сейчас бы ходил вокруг неё, протирал потный лоб, подавал воды… Конечно же, нет. Поэтому о том, что она сохранила это в тайне, можно было, в общем-то, не сожалеть.       — Ангелина Юрьевна, вы как? — Дверь палаты открылась, и вошла молоденькая девочка-ординатор, облачённая в медицинский костюм бледно-розового цвета и причудливую шапочку, синюю с нарисованными крендельками.       — Всё хорошо, девонька, нормально всё. — Изосимова даже попыталась выдавить из себя улыбку — не станет же она жаловаться молоденькой девочке.       — Мы можем вам анестезию сделать.       — Нет, не надо, — покачала она головой, кусая губы.       — Почему? Вам же легче будет! — Совсем юная девочка, видать, недоумевала, зачем отказываться от того, что облегчит твои страдания.       — Я хочу его ненавидеть, — процедила Ангелина и довольно искренне усмехнулась.       — Вам нужно двигаться, потом в родах будет легче. Давайте немножко пройдёмся?       Колдовка кивнула. Девушка подала ей руку и помогла подняться с кровати. Одной рукой женщина опиралась на хрупкую докторшу, что была ростом ниже неё, а второй держалась за стену, отмечая, что плитка, которой были выложены стены, приятно холодит руку.       

***

      Над входом в её палату висели часы и мерно тикали, будто бы пытались попасть в ритм со звуком медицинских приборов, но она уже не обращала внимания на стрелки, не в силах отследить ход времени, только, кажется, за окном совсем стемнело. К ней часто приходили, что-то спрашивали, осматривали. Вокруг неё были люди, и она старалась внимательно вслушиваться, но временами казалось, что в уши кто-то напихал вату. Мелькали лица, — может, тех, кто провёл рядом с ней этот день, а может, и совсем новых, — в любом случае, сколько бы вокруг ни было людей, Ангелина ощущала одиночество, невыносимо горькое.       Два года спустя во время съёмок спецвыпуска «Битвы» её спросят:       — Чем вы расплачиваетесь за свой дар?       И, грустно улыбнувшись, она ответит:       — Одиночеством. Даже среди людей я всегда одна.       Да, помещение было наполнено звуками — голосами, шагами, лязганьем медицинских инструментов, но ей казалось, что она одна в поле воин. Боль отнимала всё больше сил. Ангелина могла всё что угодно поставить на то, что ещё никогда в жизни она не была так слаба, как за последние часы.       — Ангелина Юрьевна, — врач уже не в розовой, а в тёмно-синей форме и медицинской шапочке в цвет склонилась над ней. У неё были серые глаза, как спокойное море на закате, и Изосимова некстати подумала, что она не была в отпуске. — Пора тужиться!       — Я не могу, устала, — сказала она тихим голосом, прокашлявшись, — у меня, кажется, нет сил.       — Вы молодец, вы очень стойкая женщина. Поверьте, я работаю в этих стенах уже десять лет и всякого повидала — осталось совсем чуть-чуть! Вам нужно потужиться, — подбодрила её акушерка.       — Вы знаете, на Руси считалось, что беременная «смерть на вороте носит». Наши предки думали, что ребёнок находится там, в загробном мире, и, рожая его, мать идёт за ним. Если повезёт, вернутся оба, а нет — оба сгинут, — улыбнулась Ангелина. Искусанные в кровь губы потрескались. — Мне кажется, я умираю.       — Я понимаю, вы устали, — с ответной улыбкой произнесла женщина, — но, поверьте, вы не умираете, все ваши жизненные показатели в норме. — Доктор немного помолчала. — Ангелина, ваша девочка — у вас же девочка? — уточнила она.       — Девчушка, да, — Ангелина кивнула.       — Ей без вас не справиться и не на кого надеяться, кроме как на свою маму. Вы должны ей помочь!       Эти слова открыли в Ангелине, которой казалось, что у неё нет сил ни на что, второе дыхание. Она вдруг осознала совершенно чётко и ясно, что у её девочки есть только она, и так бы было, даже скажи она Максиму правду. Главное, она должна быть за двоих — и за мамку, и за папку, и дать ей всё, что только может дать мать своему ребёнку. В первую очередь — жизнь.       После мозг словно послал импульсы в самые недра её организма, и тот, собрав последние остатки энергии, отдал всё, что в ней только было. Она вдохнула и принялась по указаниям врача тужиться.       Некоторое время спустя суета, писк медицинских приборов, ход стрелок часов, голоса врачей, тяжёлое дыхание Ангелины были разбавлены самым прекрасным на свете звуком — первым криком младенца. Врач подняла на руках розовый кричащий комочек, весь в слизи и крови, с зажмуренными глазами.       — Поздравляю, Ангелина Юрьевна, девочка у вас!       Через несколько мгновений малышку положили Ангелине на грудь и прикрыли пелёнкой. Она подняла обессиленную руку и положила ей на головку, не в силах поверить, что это не сон и не бред, а её собственный ребёнок — ведь, по правде говоря, она уже не чаяла снова стать матерью, готовилась сразу быть бабушкой.       А теперь ей придётся заново пережить все моменты, которые большинство людей считают самыми прекрасными в жизни — первые шаги, первые слова, — научить дочку всему, что сама умеет, а главное — подарить ей счастливую жизнь.       

***

      Вернувшись из воспоминаний, Ангелина взглянула на свою дочку — та сладко спала рядом, прижимая к себе плюшевого тигрёнка, подаренного сегодня Матвеем. Её ресницы подрагивали. Ангелине хотелось верить, что дочка видит какой-нибудь добрый сказочный сон, летает на облаках из сахарной ваты.       Женщина аккуратно перевернулась на спину и уставилась в потолок. Несколько минут молча лежала.       — Я никогда не была такой слабой, никогда в жизни, как в тот последний час, когда рожала нашу дочку. Мне убить тебя хотелось. Я никогда себя жалеть не умела, а тогда мне себя так жалко стало. Я хотела тебя убить, но так и не научилась ненавидеть — ведь, если бы не ты, её бы тоже не было… — заговорила она совсем тихо, дабы не разбудить Маргошу.       Все эти слова были обращены к человеку, которого сейчас не было в этой комнате и давно не было в её жизни, но он так и не смог уйти из её памяти и сердца — он всё ещё занимал там особое место, и она не могла, а если быть совсем честной, не хотела его оттуда выдворять. Пусть он всегда будет там.       Следом Изосимова задумалась над вопросом, который сегодня ей задала Вика. Она не хотела гнать его из своего сердца, но не знала, готова ли снова пустить его в свою жизнь, да и если бы речь шла только о ней — готова ли она пустить его в жизнь Маргариты?       Ответов на эти вопросы не было, да и вряд ли найдутся когда-нибудь, а она всё сильнее раздумывала над тем, чтобы согласиться на предложение редактора и стать участницей нового шоу. Да, ей в таком случае придётся с ним встретиться, но, черт побери, где-то в глубине души ей этого очень хотелось — одним глазком посмотреть, убедиться, что он счастлив и что тогда, пять лет назад, она всё сделала правильно.       Однако, вспомнив, как во время родов ей показалось, что она умирает, Ангелина следом вспомнила ещё один эпизод из своей жизни — тот самый финальный поиск в «Битве экстрасенсов», где ей было почти так же тяжело, как в родах.       Тогда, во время финального поиска человека в огромном заброшенном крымском санатории, Ангелина потратила все силы и почти сдалась. Из носа шла кровь, по лицу текли слёзы, а внутри одолевал дикий страх. Впервые с момента вторых родов она снова боялась умереть, и не нужно было уже ни «руки», ни места в финале; всё, чего она хотела — вернуться домой к дочери целой и невредимой.       Она села на один из подоконников и просто зарыдала, не обращая внимания на то, как кровь капает прямо на куртку. К ней тогда подошёл Илья; он прижал женщину к себе, и она, не сдерживая эмоции, впервые за то время, как Максим ушёл из её жизни, разрыдалась на крепкой мужской груди, чувствуя, как её обнимают сильные руки.       — Я не могу, я больше не могу, мне так тяжело! — причитала она, и кто его знает, о чём она говорила — об испытании или о жизни, с которой временами было тяжело справиться. — Не могу больше, не могу, сдаюсь...       В тот момент ей казалось, что лучше сдаться, чем лишить дочку единственного родителя.       Илья тогда прижимал её к себе, гладил по спине и приговаривал:       — Ну ты что, Ангелина! Соберись! Бабонька, вставай, ты всё сможешь...       И вправду смогла — собрала все последние силы и сделала то, что от неё требовалось: нашла человека. А раз тогда смогла — может, снова сможет?       

***

      Где-то в сотнях километров от северной столицы ещё один человек не спал и вспоминал финальный поиск двадцать третьего сезона «Битвы экстрасенсов», на котором он был ведущим и который выдался, пожалуй, самым эмоциональным, самым тяжёлым и непредсказуемым за всю историю проекта. Только мысли молодого мужчины занимала вовсе не Ангелина. Илья, глядя в окно на ночное небо, кажется, затянутое чёрными тучами, — хотя кто его разберёт? — думал о том, как тяжело в этот день пришлось другой финалистке и к чему это в итоге привело.