XII

Хрупкая Вера

Ноябрь 2020 год

      Будучи достаточно успешным хирургом, отец Лены и Кости Константин Гецаев не имел того, что есть у многих оперирующих врачей — собственного кладбища. На операционном столе под руками мужчины не умер ни один пациент, и фактом этим, без преувеличения, можно было гордиться. Это было как раз то, к чему стремились его дети. Больше всего они, особенно его младшая дочь Лена, хотели оказаться такими же любимчиками судьбы, чтобы никогда не испытать тяжесть врачебной ошибки на своих плечах. Хотя наброшенный на её плечи халат уже был определённым фактором риска, а поскольку она помогала детям появляться на свет, ошибку можно было допустить в любой ситуации и в любой момент. И она не хотела даже воображать себе, какова будет эта тяжесть и сколь быстро её хрупкие плечи согнутся к земле под невыносимым грузом.       Но что, если ты не только допустишь ошибку, а и будешь вынужден по причине родственных связей всю жизнь смотреть на неё? Если этот укор будет не во взгляде случайного пациента, лицо которого ты так или иначе забудешь со временем, а в глазах твоего старшего брата?       Тяжёлый ковидный год подходил к концу, однако у Лены не было ни праздничного настроения, ни каких-либо надежд на светлое будущее. Знай она заранее, что этот день настанет, она бы лучше устроилась продавщицей в «Пятёрочку», но ни за что не стала бы врачом.       Длинный коридор подсвечивался не по всему своему периметру; в его начале белые слепящие лампы не горели, и это обстоятельство позволяло Елене какое-то время оставаться в тени и быть невидимой для своего брата, хотя она прекрасно видела его. Широкоплечий мужчина сидел на скамейке, рукава наброшенного на спину белого халата свисали почти до пола. Нагнув голову к коленям, он будто бы смотрел вниз, разглядывая трещинки на белой плитке.       Лена уже даже подумала вернуться назад и послать вместо себя кого-нибудь другого, но в этот момент Костя заметил её и, встав со скамейки, подался навстречу. Выбора не было, и она ускорила шаг.       — Что там? Как она? — пытливо поинтересовался мужчина, стоило его сестре подойти.       — Роды, Костя, я уже не смогу остановить процесс.       — Но у неё только тридцать недель, это слишком рано! — Он снова опустился на неудобную скамейку. Наброшенный на спину халат едва не упал на пол, он подхватил его.       — Я понимаю, но опять-таки сделать ничего не могу. — Она похлопала брата по плечу и устремилась обратно, полная решимости и намерений воспользоваться своим правом не иметь дела с родственниками и передать Софью другому врачу. Если что-то случится, виновата хотя бы будет не она, и между ней и братом это не будет висеть весь остаток жизни, когда на семейных праздниках вы будете стараться не сталкиваться глазами, и вроде никто никого ни в чём не обвиняет, но лёд между вами уже никогда не растает.       Сестра ушла, а Костя перемотал плёнку воспоминаний на несколько часов назад.       Это был самый обычный субботний вечер. По карнизу, то затихая, то набирая обороты, стучали капли холодного ноябрьского дождя. Полуторагодовалая Есения сидела на коврике в гостиной и увлечённо играла с папой в доктора. Мужчина лежал на спине; чуть ли не впервые за многолетнюю практику он был пациентом, а не врачом, однако врачу он доверял всецело, несмотря на то, что юная доктор уже пару раз тыкала ему в глаз пластмассовым шприцем.       По телевизору шёл очередной выпуск двадцать первого сезона «Битвы экстрасенсов», где участницей снова была его строптивая ученица. Каждый раз, слыша её голос, он невольно вспоминал, как она говорила «я люблю тебя», а он убеждал, что ей кажется. Сейчас, поглощённый игрой с дочерью, Костя даже не слушал, что происходит на телеэкране, пока из динамиков не раздался голос Иры. Когда Костя отвлёкся и посмотрел на экран, Ира сидела на корточках и плакала, прижимая к себе золотой конверт.       — Это мой сын, мой сын Артём!       — Сегодня ваш сын вас спас, — сказал Марат, — вы остаётесь в проекте.       Есения снова привлекла его внимание к себе, и он, конечно, повернулся к дочери. Следующим отвлекающим манёвром через несколько минут стал голос Сони, которая всё это время сидела на диване, поглаживая округлившийся живот, и ела апельсин. Они ожидали второго ребёнка, и она была горда собой. Она так и хотела — иметь двоих детей до тридцати. Правда, тридцать ей уже исполнилось, да и детей она хотела разнополых, а ожидалась снова девочка, но ладно, на огрехи можно закрыть глаза, ведь в остальном всё очень неплохо, даже отлично.       — Ты посмотри, какая она шлюха! Сначала на тебя вешалась, теперь вон уже на брате Сашином повисла. Ей, наверное, всё равно, на кого... — проговорила Софья, пережёвывая дольку апельсина.       — Сюха, — тут же попробовала повторить Есения, крутя в руках пластмассовый стетоскоп; сейчас она всё впитывала, как губка.       — Соня, ну блин, тут ребёнок, в конце концов! — Костя нахмурился. — Оставь её уже в покое. Я тебе сто раз сказал, у нас не было ничего.       Мужчина вновь поднял глаза к телеэкрану и увидел, как Ирина крепко обнимает и утыкается лицом в плечо молодого медиума.       «Боже мой, как же ей хочется тепла», — подумал тогда Гецати.       План разразиться гневной речью на предмет непонятно откуда взявшейся ненависти к Ирине был провален на стадии задумки. Софья только и успела произнести:       — Ладно, быть-то, может, и не было, но она на тебя вешалась...       И опять это пресловутое «может» — оно всегда и везде возникало. Что бы она ни говорила на эту тему, всегда добавляла «может», будто не допуская даже возможности поверить ему безоговорочно. Мужчина посмотрел на дочь. Глаза у неё были зелёно-голубыми, как у матери, ямочки на щеках, на макушке гордо возвышался хвостик-пальмочка, ещё редкий и тонкий, но это ничего — главное, первая причёска. С малышки он перевёл взгляд на Соню, всё ещё державшую руку на животе. Затем внимательно оглядел свою гостиную: серые обои, немного поблескивающие в свете люстры, пушистый ковёр, серые шторы, фигурная люстра в потолке. Белый гарнитур, на полках которого были расставлены всяческие безделушки, и телевизор…       Вдруг в его голову предательски проскользнула мысль: что он здесь делает? Как так вышло, что он связал жизнь с женщиной и ждёт с ней уже второго ребёнка, но она ему не верит и, похоже, поверить не собирается? Костя грустно усмехнулся собственным мыслям. Похоже, они сами попали в ловушку удачно проведённого маркетингового хода — люди так настаивали на существовании каких-то «Гецаровых», что они стали ими, не успев подумать, а надо ли?       — Вообще-то у Олега девушка есть, но ей, видно, всё равно — жена, девушка… — заметила Софья и хотела что-то добавить, но уже не смогла — её всю абсолютно, с головы до пят, пронзила адская боль, сознание помутилось.       

***

      Соне показалось, что она снова в детстве: ей пять, и она перекатывает во рту ненавистную манную кашу, не может ни выплюнуть, ни проглотить, и щёки раздуты из-за этого, язык не шевелится, но она пытается. Однако, сколько бы Софья ни предпринимала попыток, изо рта не выходили даже звуки, не то что слова.       Она огляделась по сторонам настолько, насколько хватало поворота головы. Из вены в левой руке торчала игла капельницы. Она где-то лежит — по всей видимости, на кровати, в палате с ядовито-зелёными стенами. И кому вообще пришло в голову так покрасить? Ей подумалось, что, если смотреть на эти стены долго, может закружиться голова.       Вокруг раздавались быстрые шаги, попискивание каких-то медицинских приборов, незнакомые голоса говорили незнакомыми словами, перед глазами то и дело мелькали белые пятна халатов, но её будто бы не замечали. Она хотела протестовать, заявить, что она здесь, или хотя бы найти среди всех этих людей знакомое лицо золовки, вычленить из гомона голосов её голос, но ни того, ни другого не выходило. Свет мигал — то ли от того, что она моргала, то ли лампочки барахлят. Она всё пыталась выдавить из себя хотя бы один звук, хотя бы хрип или рык, но ничего не получалось.       Минут через десять этой принудительной немоты и хаоса Соня среди сотен абсолютно незнакомых слов распознала фразу «экстренное кесарево сечение». Она снова хочет протестовать, кричит, мотает головой, но ничего опять не выходит — её не слышат, а может, и вовсе не замечают или даже не догадываются, что она здесь. Может, она умерла? Как знать, вдруг так и выглядит смерть?       Скрипя плохо смазанными колёсами, каталка мчалась по коридору, пустому и безлюдному, в сторону двери с надписью «Операционной блок», но Софья ничего этого не видела. Перед глазами быстро пролетал белый потолок и иногда мелькали белые слепящие лампы. Ей отчего-то казалось, что её, словно какую-то египетскую жрицу, гордо несут к алтарю самосожжения.       Потом — приторно-сладкий привкус во рту, и вот она не может управлять уже не только своим голосом, но и своим сознанием. Против её воли веки закрываются, и ей начинает сниться сон.       

***

      Сколь бы прекрасной ни была нега под медицинскими анестетиками и как бы восхитительно ни было летать во сне, быть снова пятилетней девочкой в объятиях своего отца, пробуждение рано или поздно наступит; какая-то невидимая сила заставит распахнуть тяжелые веки, хотя поначалу будет казаться, что они намертво склеены, и глаза ей больше никогда не открыть.       Но Софья справилась — распахнула глаза, похлопала ресницами, с трудом покрутила головой. Из руки всё так же торчала капельница, по ней прямо под кожу стремилась какая-то жидкость. Тело словно больше ей не принадлежало, ощущалось как костюм, который однажды кто-то без разрешения постирал, и он больше тебе не подходит. Повернув голову в другую сторону, она увидела мужа, который стоял и о чём-то разговаривал — нет, не со своей сестрой, а с какой-то другой женщиной.       

***

      Ира сидела, забравшись с ногами на кухонный стул, зажав в пальцах сигарету, и выпускала в потолок кольца дыма, радуясь тому, что в квартире нет датчика задымления. Стояла глубокая ночь. На обнажённое тело была наброшена только рубашка Олега. Парфюм, которым вещь насквозь пропахла, был приторно-сладкий, и под носом зачесалось.       Олег подошёл сзади почти бесшумно. Он смотрел на её ровную спину, просвечивающую сквозь белую, почти прозрачную ткань рубашки; по ней вниз стекали чёрные шёлковые волосы. Лица он не видел, но что-то подсказывало ему — девушка была весьма задумчива.       По разумению Шепса-младшего, после секса люди должны выглядеть не так. Даже ощущая его присутствие, Ирина не спешила оборачиваться и продолжала предаваться своим явно мрачным мыслям. Необъяснимая тревога терзала её, будто бы сейчас происходит что-то, что изменит её жизнь, и повлиять на это она не в силах. Это чувство настолько заполонило её, что ей было, по большому счёту, всё равно, что её внешний вид может обидеть Олега, нанести ему психологическую травму или вовсе привести к импотенции — последней своей мысли она невольно усмехнулась.       — Что-то не так? — Когда медиум наконец подал голос, она неохотно, но обернулась, и выражение чёрных глаз было настолько отстранённым от него и от того, что было между ними несколько минут назад, что продолжать разговор Олегу не захотелось.       — Ты меня любишь? — вдруг на вопрос Олега вместо ответа прозвучал другой вопрос.       

***

      — Что-то не так? — наконец проговорила Софья. Дар речи вернулся, и пусть слова она выговаривала ещё нечётко, будто бы её рот был заполнен чем-то, что она не могла прожевать, это было не главное — муж, который склонился над ней, понимал всё, что она хотела сказать. — Что с ней?       — Её вес — один килограмм двести граммов, — вместо Кости заговорила женщина, та самая, с которой он разговаривал в момент, когда Соня пришла в себя.       Она была в голубой медицинской форме, белые, практически выжженные краской волосы, собранные заколкой в непослушную копну, — некоторые пряди выбились и то и дело лезли в лицо; на руке — золотой браслет классических часов, хотя сейчас все стали переходить на электронные фитнес-браслеты.       Женщина выглядела уставшей — по всей видимости, ночь у неё была бессонной, и что-то подсказывало Софье, что это она была тому причиной.       — Она сейчас находится на искусственной стимуляции лёгких. — Доктор спрятала руки в карманы. — К сожалению, мы пока не можем определить, насколько её здоровью нанесён ущерб. Это будет понятно позже, но я думаю, что, к сожалению, она будет отличаться от других. Она не дышала, когда родилась, и это могло повлиять на функции мозга… Сейчас главное, чтобы её лёгкие смогли дышать самостоятельно, а все проблемы, которые возникнут позже, вы будете решать по мере возникновения.       — Не будет никаких проблем, — произнесла Соня, с большим трудом шевеля губами и сглатывая слюну, дабы смочить пересохшее горло, но в то же время с нерушимой уверенностью во взгляде, словно это у неё, а не у Кости было медицинское образование. — Я сама родилась пятимесячной, и что — по мне разве скажешь? Всё будет в порядке.