XIII

      Треснувшая картинка

      В начале всё происходящее хоть немного, но походило на идеальную картинку в голове Сони. Всё шло по плану лишь с одной поправкой: её выписали не из роддома на третьи сутки, а из детской больницы через месяц. В остальном же всё было точно так же: шарики, цветы, десятки похожих друг на друга фотографий во всевозможных ракурсах с лицами улыбающихся родственников — те буквально давились словами, но вопросов, будет ли малышка отличаться от других, не задавали. Фотосессия дважды мамы с бабушками и дедушками, вихрь самых разнообразных положительных эмоций, которых хватило на несколько дней.       Первую неделю после выписки из больницы ей помогали, и Софья даже не чувствовала какой-либо тяжести или что в её жизни после рождения второго ребёнка что-либо изменилось. Рядом были её мама и сестра Константина, а в голове табличкой кто-то выжег чёткое убеждение, что ничего страшного не случится. Она сама родилась пятимесячной, ещё на более раннем сроке, чем её дочь, и ничего, никаких проблем со здоровьем. Будучи сама для себя идеальным примером, Егорова даже не мыслила о другом варианте развития событий, а он существовал.       Сложнее стало через пару недель, когда у Кости закончился отпуск, и ему нужно было выходить на работу, а родственники, которые всё это время самоотверженно помогали и брали на себя практически все заботы по дому и присмотру за Есеней, тоже разбежались по своим делам. И вот она осталась одна.       Двухлетний террорист, на котором, кажется, горела кожа, и который и минуты не мог прожить без того, чтобы что-нибудь не разлить, рассыпать, попытаться засунуть голову в спинку стула или при любом удобном случае подбираться к опасной близости плиты или окон — и шестинедельный младенец, который разительно отличался от своих сверстников.       Когда выпадала пара свободных минут, то Софья в соцсетях видела, что дети женщин, которые родились в один день с её дочкой, уже держат голову, лёжа на животе, в то время как Вера даже не фокусировала взгляд. Она не поворачивала головы, когда слышала голоса, да и вообще не особо шевелилась — из-за спастики, которой было сковано её тело, все движения давались ей с трудом, поэтому она не стремилась лишний раз двигаться, не говоря уже о том, чтобы попытаться засунуть пальцы ноги в рот. Вера не могла даже сосать. Сосательный рефлекс не был так развит, как у здоровых детей, и каждый глоток из соски был для неё пыткой. Она пыталась глотать, потом выплёвывала и заходилась адским криком, потому что у неё болело скованное спастикой тело и потому что она хотела есть.       Вера постоянно плакала по любому поводу; иной раз понять причину было попросту невозможно, и всё, что делала Соня (вернее, всё, что ей оставалось), — это ходить с ней по длинной прихожей квартиры взад-вперёд, параллельно разглядывая результаты разрушений, которые причинила их жилищу Есения, оставаясь предоставленной самой себе.       В два месяца у Веры случились первые судороги. Впоследствии Соне думалось, что если бы в этот момент Кости не было дома и он не сумел бы вовремя и правильно среагировать, то, скорее всего, всё могло закончиться намного хуже, потому что Соня, увидев, как дочь дёргается в конвульсиях, просто опустилась на пол и забилась в угол. На то, как Костя подбегает к дочери и пытается ей помочь, она смотрела будто бы со стороны, словно происходящее никак не касается её семьи, а это она просто смотрит медицинский сериал с жутко затянутым сюжетом, где доктор Шепард, а на другом канале доктор Брагин всё ещё пытаются спасти мир, но телевизор можно выключить в любой момент. Ей часто хотелось всё это выключить — крики, недосыпы, вечную тревогу, — и пойти продолжить жить свою идеальную жизнь, но кто-то силком вытолкнул её за плечи совсем в другую реальность.       Наутро после приступа судорог у Веры Софья придумывала десятки уловок, дабы оставить мужа дома — она поняла, что теперь попросту боится приближаться к дочери, боясь повторения приступа в момент, когда она будет дома одна. Но отпуск у Кости закончился, а понимая, что на лечение Веры, скорее всего, понадобятся деньги, причём немалые, Костя всё же ушёл на работу, поцеловав её в щёку и спокойно сказав:       — Если что, звони.       Но что в такой ситуации означало «если что», Соня так и не смогла решить. Если будут судороги у Веры? Если Есения сунет голову в духовку или если сама Соня рехнётся?       

***

      То, что на лечение Веры понадобятся большие деньги, стало понятно на очередном приёме у врача. В очереди в тот день Егорова чувствовала себя отвратительно. На сей раз это не другие пялились на неё, потому что узрели в её персоне человека из телевизора — это она смотрела на других. На мамочек с пухлощёкими младенцами, одетыми в яркие пёстрые костюмчики, которые слюнявили свои погремушки, бросали их на пол, издавали разнообразные звуки, которые не переходили в истерический крик, хватали своих мам за пуговицы, волосы, нос, уже умели улыбаться, прекрасно держали голову, в то время как её дочь висела у неё на руке просто как тряпичная кукла, тело которой забыли набить ватой, не выражая никаких эмоций и склонив голову вниз, потому что мышцы были слишком слабы, чтобы она смогла её держать. Девочку совершенно не интересовали ни игрушки других детей, ни запахи, ни звуки; она просто смотрела вниз, на белые, слегка потрескавшиеся плитки на полу поликлиники, и не издавала звуков. Если бы не её грудная клетка, которая мирно вздымалась, можно было и впрямь решить, что Соня держит в руках тряпичную куклу, у которой отваливается голова, пришитая к телу как-то уж слишком ненадежно. И рядом — Есения, которая, в сравнении с другими детьми своего возраста, напоминала малолетнего бандита. Ещё бы — в период кризиса двух лет она практически была предоставлена самой себе, и вся забота о ней сейчас сводилась до закрытия базовых потребностей — покормить, умыть, причесать, проследить, чтобы она не причинила себе вреда. Какие уж там развивающие карточки или всяческие новомодные методики. В то время, как другим малышам ставили классическую музыку и звуки животных или природы, единственным аккомпанементом в их квартире был плач Веры.       Ещё никогда Соня не чувствовала себя так отвратительно. Ей хотелось бежать из этого идеального мира идеальных матерей, закрылся в квартире и больше никуда оттуда не выходить.

***

      Женщина с плохо причёсанной непослушной копной белых волос, больше напоминающих одуванчик, сняла с носа очки на серебряной цепочке, похожие на те, что были у одной из ведущих «Давай поженимся», и со вздохом отложила их в сторону; затем она вздёрнула белый халат, поправляя его, и Соне вдруг некстати подумалось, что сейчас он разъедется по швам на её полной фигуре. Она запахнула его на свитере горчичного цвета, явно старом, в катышках, и посмотрела на супружескую пару, сидящую перед ней.       — Но почему у неё? — не унималась ясновидящая, продолжая петь свою любимую песню «я родилась вообще пятимесячной, но я же нормальная».       — Ваш мозг не пострадал, — спокойно сказала женщина, — вам повезло, а вашей дочери — нет. Когда она родилась, она не дышала, и этих минут хватило, чтобы мозг пострадал.       Софья заморгала серо-зелёными глазами, в которых читалось: «Слушай, корова, с моим ребёнком, с моей идеальной жизнью не может такого произойти, давай говори что-нибудь нормальное!».       На эту бегущую строку во взгляде молодой матери женщина в белом халате не обратила никакого внимания. Она сидит здесь уже три десятка лет, и тридцать лет подряд напротив неё периодически сидят женщины, в глазах которых читается всё то же самое. Она ещё не встречала ни одной, кто бы с радостью и энтузиазмом воспринял весть о болезни своего ребёнка. Каждая убеждена, что этого просто не может случиться — «я же не наркоманка, не алкоголичка, пила витамины, дышала свежим воздухом и питалась полезными продуктами».       Эта мысль заставила доктора еле заметно усмехнуться. Парадокс был в том, что у наркоманов и алкоголиков здоровые дети рождались чаще, чем можно было предположить. Акушерка, работающая в концлагере, где женщины содержались в нечеловеческих условиях, принимала роды несколько лет и констатировала, что ни один ребёнок не родился больным — их матери недоедали, подвергались физическим наказаниям, но дети рождались здоровыми, словно природа возмещала недостаток, сохраняя баланс.       Никто никогда не мог бы сказать, почему со здоровой женщиной, следящей за своей беременностью, и уж тем более в семье врача, прямо под носом у квалифицированного гинеколога, могло произойти это. Но несмотря на то, что на ней был белый халат, законы природы были ей неподвластны.       Радовало её только то, что за последние тридцать лет медицина действительно продвинулась — теперь они хотя бы знали, как помочь таким детям. Сейчас врачи не ждали, что ребёнок сам сядет, а потом пойдёт, а когда в четыре года этого не происходило, пожимали плечами и ставили «ДЦП», хотя такого диагноза в принципе не существует. Ибо научно доказано — это не какая-то генетическая болезнь, это просто совокупность медицинских ошибок, халатности и роковых случайностей, неизвестно почему произошедших, которые нельзя приписать к конкретному диагнозу.       — Да, её мозг сильно пострадал. У неё сильная спастика, судороги, но в то же время детский мозг пластичен, и если мы уже сейчас начнём массажи, ЛФК и физиопроцедуры, то я думаю, что к году мы увидим заметное улучшение, а к трём годам она, возможно, не будет отличаться от своих сверстников, — натянуто улыбнулась женщина, причём настолько натянуто, что, казалось, кожа на её щеках сейчас лопнет.       Естественно, у неё не было никаких гарантий, что всё обернётся именно так. Маленькая Вера, продолжавшая висеть на руке своей матери, как тряпичная кукла, и смотреть вниз, могла стать абсолютно здоровым человеком, а могла остаться совершенно больной, и вероятность в том и другом случае была высока. Доктору не дано было знать, в какую сторону качнутся весы; она просто давала надежду, которая многим помогала не опускать руки.       Ей приятно будет узнать, что к шести годам состояние Веры действительно значительно улучшится, вот только рядом с ней будет уже не её мать. Хотя, как знать, может быть, к тому моменту с ней будет именно она?       

***

      Соня вышла на улицу, из-под холодных электрических ламп попав на яркое мартовское солнце. Глаза на мгновение сощурились. Она быстрыми движениями уложила Веру в коляску, не обращая внимания на то, что она снова стала хныкать, а затем, оттолкнув её от себя, опёрлась ладонями о шершавую оливковую стену здания и тяжело задышала, будто бы с ней сейчас случится паническая атака.       — Сонь, ты в порядке? — обеспокоенно произнес Костя. Одной рукой он держал ручку коляски, а другой гладил жену по плечу. Она всё ещё делала глубокие вдохи.       Егорова обернулась и пристально посмотрела на мужа, да так, будто видит его впервые. В носу всё ещё стоял запах лекарств, который витал в том кабинете. Взгляд всё ещё резала белизна мраморных стен, а в ушах всё ещё слышался голос женщины-доктора: «Детский мозг очень пластичен…»       А что, если всё так и останется? Что, если она будет такой всегда? Пройдёт пара лет, и на улице на неё станут обращать внимание не потому, что она — участница знаменитого ток-шоу, а потому, что её ребёнок слишком отличается от других. Сможет ли она вынести постоянные пронзительные взгляды жалости, смешанные с сочувствием и тихим шёпотом, который она практически никогда не будет слышать, но будет чувствовать: «Слава богу, что это случилось не со мной! Слава богу, что это не мой ребёнок…»       Все эти мысли вдруг прорвали плотину, и она взорвалась прямо на улице, у двери детской поликлиники, позволяя прохожим косо глядеть на неё.       — Я не в порядке! Наш ребёнок — инвалид! — Она ударила его ладонями в грудь. — Почему ты так спокоен, будто бы это не твой ребёнок, будто бы тебя всё это не касается?!       — Соня, я просто врач и вижу всё иначе, — как всегда, спокойным и ровным тоном ответил аланский провидец. — В мире просто несметное количество ужасных неизлечимых генетических заболеваний, а состояние Веры может поменяться. Надо помнить об этом. Но это не значит, что я не переживаю. Просто если ещё и я впаду в истерику, думаю, наш дом пойдёт ко дну. Хоть кто-то должен сохранять здравость ума. — Он обнял её, прижимая к себе, и поцеловал. — Сейчас другая медицина, сейчас её действительно возможно поднять на ноги. Существуют самые разнообразные методы, — выдохнул Костя, прижимая жену к себе сильнее и чувствуя, как она содрогается, и даже не подозревая, какую боль эти слова причиняют детям девяностых, когда никто понятия не имел, что делать с этим. Каково это — жить и осознавать, что, родись ты в другое время, вся твоя жизнь могла бы сложиться иначе?       — Мы сейчас же начнём лечение, и, возможно, к году ситуация значительно улучшится.       Соня едва ли не каждый день повторяла слова врача, прокручивая их у себя в голове, как старую заезженную пластинку, которая вот-вот не выдержит проигрывать одно и то же по кругу и просто сломается под натиском иглы граммофона.       

***

      Егорова повторяла эту фразу себе под нос не потому, что таким образом пыталась вселить в себя надежду, а потому, что ей хотелось плюнуть в лицо десяткам докторов, твердивших это, потому что единственным достижением Веры к одному году было лишь только то, что она научилась держать голову. Она не умела даже переворачиваться, не говоря уже о том, чтобы сидеть или ползать. Она не умела жевать твёрдую пищу, и абсолютно всё приходилось измельчать до состояния пюре. Она даже не фокусировала взгляд, то есть она практически всегда смотрела куда угодно, только не на тебя.       Поначалу Софья пыталась вести себя с ней, как с самым обычным ребёнком — разговаривать, сюсюкать, объяснять, что «вот сейчас мы идём на улицу, там светит солнышко; вот идёт котик, летит птичка…» Однако к восьмому месяцу её энтузиазм практически иссяк. Она механически выполняла все действия, необходимые для поддержания жизни дочери, даже научилась купировать судороги и приступы эпилепсии, но практически никак не общалась с ней. Казалось, что, если разговаривать с тем, кто на тебя даже не смотрит и, совершенно точно, тебя не слушает, ты рано или поздно сойдёшь с ума. С таким же успехом можно было и вправду разговаривать с большой куклой, что лежала в игрушечной кроватке в детской комнате Есении. Поэтому общением с Верой Соня себя особо не занимала, считая, что вполне достаточно того, что она выполняет всё необходимое для её жизни. В то время как жизнь самой ведьмы потеряла всяческий вкус, свет и звук — она превратилась в борьбу. Ежедневно Соня делала гимнастику под дикие крики Веры, делала ей массажи, не забывая периодически кричать Есене, чтобы та не убилась, сейчас же слезла со стула и что она что-нибудь себе сломает, если будет так прыгать. Она практически не общалась с другими мамами, потому что они уже обсуждали то, как дети ползают, стоят у опоры, пытаются ходить, в то время как достижением Веры было лишь умение держать голову.

***

      Вера практически постоянно без умолку кричала, не давая никакой возможности понять, что именно её беспокоит, и то и дело пыталась самоуничтожиться в приступах судорог эпилепсии или остановок дыхания, которые врачи обуславливали слишком слабыми лёгкими. Нужно было делать дыхательные упражнения, чтобы развить их, говорили они. Параллельно Егорова спрашивала, как делать дыхательные упражнения с тем, кто вообще не понимает, что ты ему говоришь, и в этом месте, как всегда, диалог заходил в тупик.       Массажи, физиотерапии, физкультура, уколы — всё это ежедневно, без выходных и праздников, без какой-либо возможности отдохнуть. Крик ребёнка, периодически впадающего в предсмертное состояние. Жизнь слилась в один-единственный день. Она, кажется, даже не замечала, что числа сменяются. Пейзаж за окном менялся как будто бы сам собой, словно на оконное стекло с обратной стороны время от времени наклеивали какой-то другой слайд. В доме то и дело появлялись блины на Масленицу или елка на Новый год. Софья всё это время стояла и укачивала кричащего ребёнка, пока вокруг неё кружилась жизнь — такой приём обычно используют в кино, чтобы быстро перемотать несколько лет. Муж продолжал сохранять спокойствие, будто бы ничего не происходит.       Тем вечером Соня стояла, мыла посуду, выкладывая чистые тарелки рядом на пушистое белое полотенце. Костя за её спиной заполнял какие-то рабочие бумаги; сейчас он работал на двух работах — только так можно было покрыть все необходимые потребности Веры, и то иной раз приходилось занимать деньги.       В какой-то момент из комнаты послышалась возня, затем глухой хлопок, а секунду спустя — надрывный плач. Оба родителя, не сговариваясь, бросились в детскую. Соня даже забыла выключить воду в раковине. Когда они прибежали, Вера, которая до того лежала на диване, сейчас располагалась на полу. Она была красной, неистово кричала и тряслась то ли от дикой спастики, то ли от негодования. Они прекрасно знали, что она не могла перевернуться сама, а значит, её с дивана стянула Есения, хоть они сотни раз говорили ей так не делать. Девочка стояла рядом и с невозмутимым видом ковыряла ногтем яркий цветок на своём платье.       — Есения, это ты её сбросила?!       — Я, — спокойно ответила девочка, не понимая, что с этим может быть не так.       Костя присел на корточки, глубоко вдохнул.       — Зачем?       — Я хотела пыгать!       Есения любила прыгать на диване, но рядом с сестрой этого ей делать не разрешали, вот она и решила проблему.       Подняв Веру, которая всё ещё продолжала плакать, Соня положила её на диван и рывком приблизилась к Есене. Ведьма схватила дочку за плечи и стала трясти.       — Сколько можно?! Сколько раз я говорила тебе так не делать?!       В ответ губа девочки затряслась, а через минуту уже она в такт сестре разразилась громким плачем.       — Что ты делаешь! — Костя оттащил жену от дочери, понятия не имея, кого из троих следует успокоить в первую очередь.       Соня обессиленно опустилась на диван рядом с Верой, закрыла лицо руками и в первый и последний раз за годы их брака тихо произнесла:       — Я больше не могу.       Годы спустя, когда ситуация и во втором браке дойдёт до предела, он, гордый и невозмутимый кавказский мужчина, сделает то, на что в здравом уме никогда бы не решился, всё равно что сломать самому себе ногу, — попросит помощи у окружающих его людей. И, к удивлению, они ему помогут; а тогда он, видно, просто не смог вступить в борьбу.       Когда, наконец уложив детей, Костя вошёл в спальню, Соня уже успокоилась и сидела на кровати, втирая в руки крем. Глазами она внимательно следила за изображением в ноутбуке. Из динамиков слышались до боли знакомые звуки. После надоедливой музыки, по обыкновению, раздалось:       — Добрый вечер, уважаемые телезрители! С вами снова я, Марат Башаров, и мы начинаем новый сезон...       — Опять? — недоуменно дёрнул плечом Костя, забираясь в кровать.       — Ну, как эта, когда уходила, — Соня цокнула языком, словно из уважения к мужу намеренно пропуская слово «шлюха», — что вернётся на двадцать второй сезон…       — Поверить не могу, что тебя до сих пор это волнует. — Костя вздохнул и укрылся одеялом.       — Да, волнует! — возмущённо сказала Соня, напряжённо сдвигая брови к переносице. — Потому что, знаешь, что я думаю — это несправедливо! Вот если бы ей такое, то всё понятно! Она заслужила, она людей направо и налево проклинает. А я что сделала?! — Она ударила себя в грудь. — Что я кому сделала, что мне достался такой ребёнок?       Она посмотрела на мужа пронзительным выжигающим взглядом, словно у него всё это время был ответ, но он намеренно его скрывал.       — Какой — такой? — вопреки её ожиданиям, муж её точки зрения не разделял. — Это не наказание, Сонь, — проговорил Костя, немного помолчав, — просто так вышло.       — Почему с нами? Неужели ты никогда не думал об этом? — не унималась она.       Конечно, он об этом думал, и даже чаще, чем она могла себе представить. В перерывах на обед, перед сном или гуляя с детьми и видя, как ровесники Веры уже пытаются сделать первые шаги. В переполненном прокуренном вагоне метро, куда он ненавидел спускаться, но иногда просто нечем было заправить машину, потому что все деньги уходили на лекарства для Веры.       Он всегда об этом думал. Он думал даже не о том, почему так вышло, а, скорее, о том, почему не может ничего изменить, хоть и делает всё, что предлагает современная медицина, на пределе возможностей. Есть ли вообще в этом какой-то смысл? Кто из них прав — Соня, какое-то время назад решившая, что Вера всё равно ничего не понимает, и даже не пытающаяся с ней разговаривать, или он, который болтал с ней каждый вечер, как только у него выдавалась свободная минута? Понимает ли Вера, кто он? Ждёт ли его с работы? Понимает ли она хоть что-то…       В глубине души он был безропотно и тихо благодарен тому, что у них есть ещё один ребёнок. Ребёнок, от общения с которым ты можешь получить отдачу, который может обнять тебя на объятия в ответ, который, пусть и пытается уничтожить квартиру или то и дело сбрасывает сестру с дивана, просто не понимая в силу возраста, что так делать нельзя — всё равно он подходит к тебе, садится на колени и вручает книжку со сказками, будто бы пытаясь за двоих восполнить то тепло и отдачу, чтобы родители не были уж совсем опустошены.       

***

      Вере как раз исполнился год и месяц, когда Софья безапелляционно заявила:       — В субботу ты сидишь с ними целый день, и нет никаких возражений, — сказала она, видя в зеркале, как он открыл рот. — Я пойду на съёмки финала двадцать второй «Битвы». — Ведьма размазала крем по лицу. — Я и так сижу дома, постоянно только дома или на реабилитациях. Мне нужно куда-то выйти.       — Ладно, — спокойно ответил Костя, который, в общем-то, и не собирался возражать. Мужчина прекрасно понимал, что, при всей своей включённости, как бы он ни пытался, он всё равно проводит с детьми куда меньше времени, потому что на лечение Веры и содержание семьи нужны огромные деньги. На самом деле он боялся, что она устанет, выгорит, морально сломается, не выдержит, но она ему ничего не говорила, кроме одного-единственного «я больше не могу» — а как можно помочь тому, кто не просит о помощи? Поэтому, когда она сказала, что куда-то хочет выйти без детей, он с радостью на это согласился, не подозревая, что именно этот вечер положит отсчёт времени, которое она ещё пробудет рядом с ним и своими детьми. Что пройдёт ещё чуть больше года, когда она снова оставит его с ними, но на сей раз не скажет, когда собирается вернуться…