XIV

Незнакомое отражение

      После съёмок финала двадцать второго сезона Соня заявилась под утро и объяснила это тем, что съёмка церемонии награждения закончилась только в первом часу ночи, потом ещё час она пыталась пробраться через толпу, а всё остальное время пробиралась сквозь пробку. Ночью в Москве было не так много заторов, как днём, но ведь не она одна тогда пыталась добраться до своего дома — у особняка Стахеева собралась просто армия фанатов, и все они выезжали оттуда единым потоком. Костя буднично, почти безразлично воспринял эти объяснения. Они походили на правду, да и, потом, он же не пытался уличить её во лжи.       Главным было для него, что после той ночи жена изменилась. По-прежнему загруженный работой по самую глотку, он не присматривался к деталям, не задумываясь, в чём именно произошла перемена, но она совершенно точно была. Соня будто бы стала чаще улыбаться, ко всему относиться проще и легче, больше начала разговаривать по телефону, с кем-то переписываться. Тогда аланский провидец подумал, что жена наконец прошла стадию смирения, приняв тот факт, что их ребёнок будет отличаться от остальных, и ей полегчало; тут же нашлось время на разговоры с подругами и мысли о чём-то, кроме дочери.       Полегчало и всему дому в целом. Атмосфера в квартире стала не такой напряжённой, воздух больше не был наэлектризован, и Костя, зажигая плиту, отныне не боялся чиркать спичкой. Софья больше не кричала на Есеню. Они почти перестали огрызаться друг с другом. Гецати уверил себя в том, что они все постепенно излечились от шока, который свалился на них после рождения Веры, и теперь всё будет меняться исключительно в лучшую сторону: они снова станут семьёй, которой и были, поставят Веру на ноги настолько, насколько это будет возможно, будут ездить в отпуск и проживать обычную жизнь — ту, о которой мечтали.       Вот только, строя планы на явно безоблачное будущее, хороший врач напрочь забыл один медицинский факт: смертельно больным перед смертью всегда становится лучше...       

***

      Конец апреля чудился Косте самым прекрасным временем — вечера были уже длинными, то есть, когда он приходил с работы, за окнами ещё не стояла кромешная тьма, можно было взять девочек и пойти погулять часов до восьми, и не было комаров, которые умудрились бы испортить любую прогулку. Пусть было ещё не тепло, но это были уже не морозы, при которых приходилось кутаться в три слоя одежды, чтобы выйти на улицу.       Пользуясь привилегиями природы, мужчина сидел на лавочке на детской площадке, тихонько покачивал коляску с Верой и смотрел, как Есения копается в песочнице. Сони дома не было, ещё вчера утром она уехала на экстрасенсорное расследование в компании Олега Шепса. Костя, прекрасно осознающий тот факт, что жена проводит с детьми куда больше времени, чем он, всячески поощрял любые её выходы без детей. Поэтому, когда пару недель назад она попросилась уехать на съёмку, он подстроил свой график так, чтобы остаться с детьми, и отпустил её, не подозревая, что меньше, чем через год, она уйдёт из дома, чтобы уже не вернуться.       Той же ночью у Веры случился приступ. Костя, оставив старшую дочь с соседкой, помчался в больницу и оттуда старался дозвониться жене, но телефон был выключен; тогда мужчина решил, что съёмка всё ещё продолжается, и телефон, по правилам, у неё изъяли.       Однако по возвращении домой Соня изменилась так разительно, что не замечать этого было уже невозможно. Она стала рассеянной, начала прятать телефон и больше не просила мужа вернуться с работы пораньше, а он всё чаще, вернувшись, заставал дома не свою жену, а тёщу, которую та оставила с детьми и куда-то умчалась.       Каждый раз, открывая зятю дверь, женщина смотрела на него с явным укором, в глазах читалось: «Ты работаешь всё время, так найми уже няньку, почему я корячиться должна?» Ответа на этот вопрос у Кости не было, как и у тёщи не было ответа, куда опять умчалась её дочка. Она только и могла растерянно пожимать плечами, а затем быстро собираться домой, пока зять не успел её задержать.       Он, наделённый сверхспособностями, легко мог почувствовать всё, что происходит с абсолютно посторонним для него человеком, а вот залезть в голову и под кожу собственной жене так и не посмел, и вовсе не потому, что она была сильнее его, а потому, что не считал это правильным — в семье должно быть доверие. Там, где люди не доверяют друг другу, не может быть отношений.       Самый большой парадокс в этой жизни на самом деле состоит в том, что, какими бы чувствительными и умными мы ни были, сколько бы советов ни дали другим, мы никогда не последуем им сами. Аланский провидец прекрасно видел, что у его жены начался роман, и понимал, что, скорее всего, это всё закрутилось после съёмок финала, а значит, это кто-то из окружения «Битвы», но ничего с этим не делал. Откровенно поговорить и расставить точки над «и», может быть. и правильно, но страшно, а страх в данном случае сильнее разума и логики. Ломать — не строить.       Поэтому Костя, сколько мог, настойчиво игнорировал внутренний голос, шепчущий ему, что «Титаник» — и тот утонул, а их хлипкой семейной лодке вовсе не стоит надеяться на спасение, осталось недолго.       Егорова знала, что он догадывается, но молчала, пока молчал он. Так было всем удобно. Эйфория запретных отношений давала ей энергию и силы на то, чтобы справляться с детьми и видеть свою жизнь не в столь ужасном свете, как раньше. Она и вправду начала улыбаться и стала той милой зеленоглазой девочкой, которая была на «Битве», той самой, которая влюбилась тогда в высокого красивого мужчину. Ощущение себя прежней наполняло всю её теплотой; казалось, что она может свернуть горы и любить весь мир, даже свою особенную дочь, но эффекта хватило ненадолго. Эйфория всегда кончается, и после неё приходят боль, опустошение и гнев.       Через какое-то время Софья снова стала срываться на детей ещё хуже, чем раньше, и Есения в ответ начала лупить и кусать её — ничего удивительного, агрессия всегда порождает агрессию.       Никаких улучшений в состоянии Веры не наблюдалось, хотя ей было уже больше двух лет. Единственное, что она могла — это держать голову. Она оставалась вечно застывшей в состоянии новорождённого младенца девочкой с ужасной спастикой, эпилептическими приступами и круглосуточным криком. Её сестра, ставшая почти неуправляемой, которая то кусалась, то кидалась тяжёлыми предметами, заставляла жалеть всем сердцем, что пятидневку в детских садах отменили. Любовник, требующий внимания, мать, которая, кажется, её уже ненавидит за необходимость постоянно помогать с внучкой, а не жить свою жизнь после того, как дети уже выросли, и муж... Самое странное — она не чувствовала вины, ведь уже давно убедила себя в том, что он первый изменил ей, а она просто бьёт его той же картой. Однако, если быть честными, в этого «дурака» они проиграли оба.       

***

      Соне хорошо запомнился тот день — ветреный день промозглой, слякотной, практически бесснежной зимы две тысячи двадцать второго года.       Год вроде только-только начался, а её от него уже тошнило так, что рвотные позывы было невозможно сдерживать. Она стояла в ванной и смотрела на себя в зеркальную дверцу шкафчика, где хранились лекарства, зубные щётки и прочие косметические средства. Соня себя не узнавала — ссутулившаяся, с нечёсаными волосами, в заляпанной одежде, пятно на кофте, кажется, старше Нового года. Под глазами — фиолетовые круги, которые давно уже стали частью её образа и не замазываются даже тональным кремом. Из комнаты доносится крик Веры и звук очередного разрушения, автором которого является Есения. В кармане вибрирует телефон, ведьма не достаёт его — и так знает, что на дисплее высвечивается имя человека, с которым у неё роман, который она всё порывается, но не может прекратить — даже на это у неё сейчас нет никаких сил.       Софья не знает, сколько времени она стоит вот так, и покинуть своё временное убежище её вынуждает только звук поворота ключа в замочной скважине. Для прихода Кости с работы ещё слишком рано, а значит… Она не успевает додумать мысль и, поражённая выводом, словно пуля, выскакивает из ванной, громко хлопнув дверью о стену, и видит, как мать, уже одевшись и обувшись, выходит из квартиры, никого не предупредив, — собирается покинуть поле боя по-английски, как самый настоящий дезертир.       — Мам, ты куда собралась? — ошарашенно воскликнула Соня, когда одна нога женщины оказалась уже за порогом.       — У меня, между прочим, тоже дела есть, и вообще, — женщина нехотя развернулась, набирая полную грудь воздуха, — если честно, мне это уже всё вот здесь! — Она чиркнула ребром ладони по шее. — Твой муж днюет и ночует на работе, так вот пускай няньку вам и наймёт!       С этими словами она вышла из квартиры, игнорируя Есению, которая принесла ей показать свой рисунок, и крик дочери в спину: «Вообще-то это — твои внуки!..»       Несколько часов спустя Соня снова заперлась в ванной, потирая больную руку — дочь её снова укусила. Женщина подозрительно поглядела на шкафчик, в котором хранились медикаменты. В следующие минуты в голове быстрой перемоткой промелькнули всевозможные новостные сюжеты о матерях, что, не выдержав, вышли в окно вместе со своими детьми. На секунду и ей кажется, что это вполне себе выход… Потом она открыла кран, плеснула себе в лицо холодной водой, понимая, что в окно ей не хочется, как не хочется и всего этого. Наверное, в этот момент в голове Егоровой и созрел план.       Вечером следующего дня Костя открыл дверь в квартиру и увидел свою жену, стоящую одетой в прихожей и ждущую его, как Хатико. Прежде чем он открыл рот, чтобы задать какой-либо вопрос, она начала быстро тараторить, как школьный стих, заученный текст:       — Есения смотрит мультики, Вера лежит на диване в гостиной, — она махнула рукой в сторону кухни, — ужин в холодильнике. Я на пункт выдачи.       — А это что? — только и успел спросить он, указывая на пакет в её руках.       — А это вещи, соседке занесу по пути, — буднично отмахнулась она и, улыбаясь, переступила порог, после чего громко захлопнулась входная дверь.       Есения, будто почувствовав неладное, выбежала на хлопок, а Вера начала плакать. Один только Костя сохранял спокойствие, его интуиция предательски молчала. Пункт выдачи находился в соседнем подъезде их дома, она придёт максимум через полчаса...       Вымыв руки, он прошёл в комнату, взял Веру и отправился на кухню. Одной рукой вытащив из холодильника тяжёлую кастрюлю с супом, он заметил под ней лист бумаги А4. Из послания, написанного ровным почерком, следовало, что жена ушла без намерения возвращаться обратно...       

***

      Софья выныривает из пучины воспоминаний прямо в эпицентр крика, который, кажется, и не прекращался. Его уже не пытались остановить ни ведущий, ни операторы — просто пережидали бурю. Если бы они заранее знали, что смешение этих компонентов в одном Готическом зале даст именно такую химическую реакцию, вряд ли бы пошли на это даже ради каких угодно рейтингов, но теперь делать было нечего.       — Я всё равно не понимаю, как так можно было взять и бросить детей?! — выкрикнула Лиза, снова повторяя. — Если бы у меня были дети, какие угодно, я всё равно с ними осталась, как бы это ни было трудно и тяжело! Бог не даёт больше того, чем человек может вынести!       Петрова взвизгивала так громко, что Лина вздрагивала, жмурясь, и потирала пальцами виски. В голове сквозь шипение старого телевизора вихрем проносились слова «синдром», «неизлечимо». Лине было что ответить на все изречения Петровой — человека, явно не имеющего понятия, о чём она говорит, и хорошо бы ей заткнуться, пока не то что кармой через несколько лет, а прямо здесь в лицо не прилетело, хоть она и не сторонник какого-либо насилия — бывают люди, которые напрашиваются сами. Усилием воли стискивая губы, Джебисашвили промолчала.       Молчала и Ангелина, чувствуя, как прямо сейчас по её позвоночнику течёт струйка холодного пота. Ей было страшно так, что холодели пальцы рук. В голову вдруг закралась мысль, что ей несказанно повезло — из-за её возраста Маргарита могла родиться с какими угодно отклонениями. Её и так всю беременность преследовали риски синдрома Дауна и ещё парочка диагнозов, состоящих из длинных трудновыговариваемых слов. Ей до сих пор не по себе, когда она вдруг вспоминает, как опускала глаза на вопросах о наследственности — что она, чёрт побери, могла знать о его наследственности? Может быть, там у него и правда полна коробочка генетических заболеваний, но она ведь и не думала этим интересоваться. Кому вообще придёт в голову спрашивать такое у любовника?       Но главное — что бы она делала совсем одна, окажись что-то не так? Она не смогла бы отказаться от дочери, какой бы та ни была. После решения сохранить ей жизнь она вцепилась бы в эту жизнь всеми своими силами и ни за что не выпустила бы. Однако на момент рождения Маргариты ей было уже сорок пять; чтобы поднять здорового ребёнка, этого ещё хватит, у неё, дай бог, будут силы помочь ей поступить в университет, а дальше уж как-то и сама жить научится, но с больным ребёнком всё иначе — что тогда, пришлось бы идти к ней на поклон? Отдать ребёнка в надежде, что они лучше смогут о нём позаботиться? От всех этих мыслей Ангелину опять обдало холодом. Её несколько раз подряд передернуло. Но смогла бы та, что сейчас громче всех кричит, осуждая Соню, поступить так, как поступила одна маленькая хрупкая женщина, стоящая в противоположном конце зала — взять и воспитать чужого больного ребёнка?       Этот вопрос вертится на языке больной оскоминой и почти срывается в пространство, но в последний момент Изосимова, как и Лина, успевает сжать губы. Украдкой снова смотрит на своего бывшего — он сложил руки на груди и закатывает глаза куда-то к потолку; ему будто бы вообще всё равно, никак осуждать или поддерживать Егорову он не собирается — ушла и ушла, никто не умер. Да и Гецати не один, так что, по всей видимости, он недолго горевал.       Левин больше всего хочет, чтобы его жена наконец замолчала и перестала говорить, насколько сильно она хочет ребёнка, и что бы она отдала ради его появления. Ему в голову не приходит, что, если разобраться, он и сам является человеком, который бросил своего ребёнка — ведь когда Ангелина изменилась, исчезла из его жизни, он даже не пытался понять причины, хотя при желании мог бы... Дело не в том, что она ему ничего не сказала, а в том, что он всем своим видом демонстрировал, что ничего не хочет знать, и за это рано или поздно придётся платить. Но сейчас, пребывая в блаженном неведении, Макс хотел одного — тишины.       Саша на фоне этой перепалки Комахиной и Петровой, куда временами вклинивался голос Егоровой, тоже вознёс глаза к небу и поблагодарил вселенную за то, что его дети здоровы. Будь это иначе, скорее всего, их с Мэри семейная лодка не выдержала бы шторма.       — Да вы просто понятия не имеете, каково это — воспитывать больного ребёнка! — в очередной раз выкрикнула Соня, почти сорвав голос.       И прежде, чем кто-то в зале успел парировать, в помещении послышался уверенный стук каблуков. Сойдя со своего места, Ирина двигалась прямо к ней. Она встала напротив, а затем, посмотрев куда-то прямо в душу своим пронзительным взглядом, тихо попросила:       — Мне расскажи...