XIX

Дуняша

      «Пока горит огонь и всё горит внутри, ищу я путь к тебе и не могу найти. Не затихает шторм и рвётся из груди…» Популярная песня, имеющая отношение к какой-то не менее популярной книге и вызывающая у Вари почти щенячий восторг, заполнила собой весь дом и проигрывалась раз сотый, если не десятитысячный, но любые просьбы переключить на что-то другое или хотя бы сделать потише девочка-подросток умело игнорировала. Вдобавок Захар и Гавриил носились по всему дому, срывая голос в истошных криках, будто бы без этого шума было мало.       Вике, в отличие от Мэри, не требовалось накрывать праздничный стол, перед ней стояла более повседневная задача — просто заранее приготовить завтрак, чтобы утром можно было подольше поспать.       «Не затихает шторм и рвётся из груди», — снова раздалось откуда-то сверху, и Вика сделала глубокий вдох, пытаясь наполнить лёгкие воздухом до предела. Незатейливые слова, смысл которых до неё едва ли доходил, что-то царапали в душе, посыпая солью, казалось бы, давно зажившие раны. В ту ночь, когда они с Сашей в последний раз были вместе, море буйствовало, и шторм не утихал целые сутки. Штормило тогда и её душу. Она так не хотела отпускать его, будто вместе с ним из жизни уйдёт что-то очень важное.       Отпустила, сознавая, что им нужно вернуться к своим семьям. Вот только кому это нужно, Райдос уже не понимала, и это, пожалуй, было самой большой трагедией в жизни. Жрица культа предков, женщина, построившая всю жизненную философию на ценности семьи и брака, больше не могла следовать собственным принципам, а других ориентиров у неё не было.       Вот так и выходило, что, прожив на земле почти полвека, она вдруг утратила почву под ногами, оказавшись на островке в бушующем море. Она не знала, за что ей теперь бороться и каким принципам следовать. Весь год она будет говорить то, что от неё хотят слышать, и молчать о том, что действительно хочет сказать. Ведьма вдруг оказалась заложницей образа, который сама же и создала, себя настоящую надёжно запрятав внутри. Оставалось только ждать дня, когда Мастер появится на вершине горы, сложит ладони лодочкой и, произнеся заветные слова, наконец отпустит её на свободу.       Люди по ту сторону экрана, конечно же, заметят подмену. К середине шоу отовсюду посыплются комментарии о том, что она стала хуже, причём в сравнении с собой прежней. Стала хуже самой себя… Среди прочих будут даже проскакивать комментарии с призывами обратить внимание на собственную жизнь, мол, «Виктория, с вами что-то происходит, в вас что-то сломалось, и это видно». На высказывания подобного рода она ничего отвечать не будет, во-первых, потому, что этим обычно занимаются менеджеры, а во-вторых — потому что сказать ей нечего.       Из милой красивой женщины, жены и матери, которая так полюбилась публике в шестнадцатом сезоне, Вика превратится в надменную Снежную королеву. В попытках отгородиться от одного-единственного человека она невольно воздвигнет стену между собой и остальным миром, даже не сразу заметив, что её Кай остался с ней, добровольно шагнув за стену, чтобы потом собирать слово «вечность» из осколков того, что осталось от их жизней.       Это будет потом, а сейчас она просто пыталась совладать с эмоциями после того, как заглянула ему в глаза на съёмках проходки, а в этих глазах плескалось беспокойное море, точно такое же, как тогда, в Тунисе, когда он ласкал её, запуская пальцы в непослушные волосы, совершенно наплевав на то, что кругом полно русских туристов, и у каждого из них в кармане телефон с видеокамерой — при таком раскладе они могли с лёгкостью стать жертвами весёлых, слегка подвыпивших папарацци. Саше было всё равно; он хотел её, прямо здесь, прямо сейчас, не думая о том, какую цену за это придётся заплатить. Ведьма не могла сопротивляться. В отличие от других зависимостей, недуг под названием любовь, похоже, не лечится, и даже если ты добровольно спрячешься за надёжными дверями какого-нибудь реабилитационного центра на неопределённый срок, легче тебе не станет. Поэтому приходится жить с этой болезнью, тайно надеясь, что она тебя не убьёт.       — Мам, — Гавриил подошёл и подергал жрицу за юбку, отчего Вику выбросило из воспоминаний морской волной на скалистый берег, — мам, а папа — он скоро придёт? — Её выбросило волной, и она больно ударилась о камни. «Папа» — слово укололо весьма ощутимо. Сейчас, когда его родной отец был так близко, смиряться с привычным ходом вещей было стократ сложнее.       Вика пристально посмотрела на сына. Что, если в один прекрасный день ей придётся сказать ему, что у него другой папа, и как это объяснить? Или он может узнать правду сам, и тогда будет ещё хуже. Простит ли он её за то, что его воспитывал совершенно чужой человек, а он даже не знал об этом? Самая распространённая фраза «вырастешь — поймёшь» — это одновременно и самая большая ложь, потому что зачастую дети, вырастая, нас не понимают.       — Не знаю, сынок, он не звонил, — спокойно сказала она, выключая газовую конфорку. Оладьи были готовы. С завтраком Вика справилась, но как ей справиться со всем остальным, она не представляла.       — Чего он так долго? — не отставал Гавриил, будто бы от наличия Васи в доме зависело что-то жизненно важное.       — Что случилось? Зачем тебе папа? — спросила Вика, пристально глядя на сына.       — Мы с Захаром хотим, чтобы он достал нам… — начал объяснять мальчик.       Вика, возвышаясь на кухонном стуле, рылась на самых верхних полках шкафа под потолком.       — Вот зачем он вам на ночь глядя?       — Ну, мам! — в унисон заныли мальчишки. У них и дня не проходило без драк, но временами они умели быть на редкость единодушными.       Жрица культа предков наконец выудила из темноты нужную игрушку и протянула её старшему сыну. Она уже хотела закрыть створки шкафа и спуститься, как вдруг что-то ударило её по голове, потом это нечто отрикошетило от макушки и с глухим стуком ударилось об пол. Мальчики, стоявшие внизу, тихо запищали.       — Да б… — едва не выругалась ведьма, но, посмотрев на своих улыбающихся сыновей, проглотила ругательство. — Блин!       Женщина спустилась на пол и наконец решила рассмотреть то, что посмело ударить её по темечку. Сердце заныло. Дуняша.       Вика смутно помнила тот день — он всё больше расплывался, детали бледнели, словно кто-то стирал их ластиком, однако некоторые яркие пятна всё ещё сохранялись в памяти нетронутыми. Ей было года три, может быть, больше, когда бабушка принесла Дуняшу — резиновую куклу с огромными зелёными глазами, рыжими веснушками и губками бантиком, с чёрными смоляными кудрями, в ярком сарафане и красных туфельках.       Поначалу, в силу своего малолетства, Вика относилась к новой подружке весьма небрежно, даже попыталась сгрызть резиновые пятки. Вовремя заметив безобразие, бабушка отобрала куклу и поставила туда, где внучка достать не могла. Пару лет Вика заворожённо смотрела на недосягаемую красавицу через стекло буфета, потом подросла и придумала, как её достать.       С тех пор они с Дуняшей были неразлучны. Верная подружка побывала с ней абсолютно везде — в цирке, в театре, у стоматолога, в больнице, куда Вика попала с отитом. Дуняша падала в лужу, закапывалась в снегу и краснодарском песке, летала в отпуск и даже пошла с Викой на её первую школьную линейку.       Одна туфля со временем потерялась, и найти её не представлялось возможным, да и резина с годами износилась и стала трескаться. Позже эти трещины превратились в самые настоящие дыры, но на все уговоры сменить куклу Виктория отвечала твёрдым «Нет!» Уже тогда у неё был несгибаемый характер, и всё, что оставалось маме — вздыхая, штопать дыры на лице куклы разноцветными нитями. Дуняша своим видом напоминала творение Франкенштейна, но всё ещё была неразлучна со своей хозяйкой. Она дожила даже до момента рождения Вари, смирно сидя на самой верхней полке книжного шкафа, наблюдала за наследницей. А потом потерялась при одном из многочисленных переездов — так думала Вика до этой минуты.       Получив желаемое, мальчишки убежали, а ведьма села на пол, прислонившись спиной к двери шкафа, и стала внимательно рассматривать куклу, которой было, наверное, столько же лет, сколько ей самой. В её руках кукла будто бы издала тяжёлый болезненный вдох и недовольно закряхтела, глядя на неё зелёным, трижды заштопанным глазом — мол, «Какого чёрта? Я уже давно ушла в этот шкаф умирать, и зачем ты опять вытащила меня на свет?» Вика усмехнулась. А что, если призраки, которых она вызывает с помощью своей книги, на испытаниях чувствуют то же самое и жутко недовольны тем, что их потревожили?       Воспоминания обрушились лавиной, и она оказалась придавлена, не имея возможности пошевелиться. Кукла свято хранила в себе все моменты её беззаботного детства, но главное — связывала с самым родным человеком. Вика поднесла игрушку к лицу. Казалось, она должна пахнуть резиной и пылью, но она пахла бабушкой, её мягкими руками и печёными яблоками, которые только бабушка умела так вкусно готовить. Райдос, умеющая говорить с мёртвыми, выйти на связь с самым родным человеком больше не могла. В тяжёлые моменты жизни, когда ей необходим был совет, она искала её, как слепой котёнок, но так и не смогла найти там, в потусторонних мирах. Пути к ней больше не было.       «Ищу я путь к тебе и не могу найти», — музыка продолжала громко играть на весь дом, и сейчас Вика была за это благодарна, потому что собиралась разрыдаться. Это оказалось слишком невыносимо. Только сейчас она поняла, как ей всё это время не хватало бабушки.       Люди лгут — время ничего не лечит. Мы просто привыкаем к той пустоте, которая образовывается внутри нас после потери, убеждаем себя, что так и должно быть, что именно на этом месте всегда был глухой чёрный кратер.       Райдос поняла, что и Саши ей не хватало всё это время так же остро, просто она опять смогла убедить себя, что на том месте, где были чувства к нему, должен быть безжизненный кратер.       Женщина заплаканными глазами ещё раз взглянула на куклу. Жаль, Варваре эта реликвия уже без надобности. Пусть она потрёпана, но всё же бесценна. Вот бы она ещё кому-то пригодилась… Вика прикрыла глаза. Ей привиделась девочка лет двух — бежит впереди, в белой футболке и джинсах, белокурые волосы заплетены в две гульки по обе стороны головы. Ведьма не видит её лица, но точно знает — глаза у неё синие-синие; ещё она знает, что через пару шагов девочка споткнётся и с громким, но восторженным криком «Бах!» полетит на землю. Белая футболка тут же станет серой.       — Ну, Саш.... — всплеснёт Райдос руками.       

***

      Ангелина на кухне ничего не готовила — она пряталась, надеясь втайне от неугомонной пятилетки слопать что-нибудь вкусненькое. Рядом под ногами юлой вертелся белый шпиц, видимо, всерьёз вознамерившийся уронить свою хозяйку, когда та об него споткнётся, хотя кое-что могло уберечь её от падения — например, если она даст ему кусочек свежесваренной куриной грудинки.       — Да ёшкин кот, ты можешь под ногами не путаться? — прикрикнула колдовка, но сдалась — открыла холодильник, достала несколько кубиков куриной грудки, положила их в миску пса и строго заявила: — Остальное Маргарите!       В ответ на это замечание пес облизнулся и весело завилял хвостом — он-то знал, что маленькая хозяйка делит с ним всё пополам, игнорируя запреты взрослых.       Ангелине не спалось. Скоро её ждёт первое испытание в этой «Битве». Она всё гадала, с кем ей выпадет сражаться, когда придёт её очередь, и молила небеса, чтобы это был не Максим и не его жена. Однако высшие силы, как всегда, решили по-своему — им же виднее! — и подсунули ей в первом её испытании рыжую православную, видимо, с расчётом: «Ну что ты, бабонька — отстреляешься и будешь спокойна…»       Может, оно и так; в конце концов, они попадут в тройки с одними и теми же людьми всего по несколько раз, так почему бы и вправду не отмучиться в самом начале, а потом какое-то время не переживать об этом.       Да и навряд ли Лиза возьмёт и выставит их историю на обозрение съёмочной группе. Не так-то просто признать, что твой муж тебе изменял, даже если притвориться, будто на всё воля божья — значит, и на его гулянки Бог давал добро?       На самом деле Изосимову куда больше волновал тот день, когда ей придётся столкнуться с Максимом, а такой день придёт, можно не сомневаться. Она всё ещё помнила их диалог в финале двадцать четвёртого сезона «Битвы»; разговор этот потом распался на кусочки и разошёлся по всему интернету, как нынче говорят, «завирусился».       — Ты была единственным человеком, не написавшим мне ни строчки, — шипел он ей в лицо. Она чувствовала на коже его дыхание, видела взгляд, в котором отражалась смесь злости и обиды, будто бы это обстоятельство его действительно задевало, словно он ждал заветных конвертов. — Ты сделала вид, что меня нет!       Ангелина медленно поднялась со стула, тот скрипнул. Женщина подошла и потянулась рукой к полке над вытяжкой, достав оттуда небольшую деревянную коробочку с причудливой совой, вырезанной на крышке.       Она села обратно, открыла крышечку и бросила взгляд на сокровища, надёжно спрятанные внутри. Белые конверты — их было двадцать, может, тридцать, а может, и все сто набралось бы, кто их знает — она давно сбилась со счёта. Просто писала, всё то время, пока он был в тюрьме. Писала, но ни одного не отправила. Шла гулять с дочкой, брала с собой очередной конверт, подходила к почтовому ящику и не опускала. Потом, когда тех набралось уже столько, что крышечка едва закрывалась, всё порывалась сжечь сие добро одним махом — и не смогла.       Губы колдовки от этой мысли скривились в грустной усмешке, возле губ залегли морщинки. Прав был Булгаков, не горят рукописи, а вот Макс прав не был.       — Не прав ты был, Максим Николаевич, писала я, — произнесла Ангелина вслух, — всё время писала. Даже приезжала один раз в тюрьму, простояла перед воротами целый день.       В её голове вдруг проигрались строчки известной песни: «Перед тюрьмой ты простояла целый день, Две сумки с дачками и за плечами тень Тебя, наверное, согнули до земли…»       — И вправду, весь день простояла, как дура, — ругала она себя, теребя пальцами уголок одного из конвертов. — Люди всё глазели, мимо проходя. Хорошо, «Битва» тогда ещё в эфир не вышла, не узнавал никто, а то б опозорилась.       Приехала, а войти не решилась — только сделает шаг, как вспоминает Лизкино лицо да копну рыжих волос, и то, как она нарочито вежливо просит оставить её мужа в покое, словно дитё неразумное журит. И так противно становилось, что аж тошнота к горлу подкатывала. Так и не рассекретив своего присутствия на пороге тюрьмы, не отправив ни единого письма, она в конце концов решила: «с глаз долой, из сердца вон». Как говорится, померла так померла.       Главное, в руках себя держать, никак не выдать ему своих чувств. Ангелина снова горько усмехнулась, продолжая стыдить саму себя. Уж лучше она, чем Лизка опять начнёт морали читать. Надо же было так втрескаться в её-то годы! Ладно, когда в двадцать, мозги ещё не развились, но сейчас-то чего?       Изосимова в очередной раз напомнила себе, что она участвует в этом цирке только потому, что Маргарита очень просила — слишком уж она хочет, чтоб мама Череватого обыграла, а она, как водится, дочери отказывать не умеет, иначе бы ноги её не было в стахеевском особняке.       Колдовка, вздохнув, закрыла коробочку с письмами, положила её обратно в укромное место и, погасив свет, отправилась спать. Завтра тяжёлый день.