Глава 3. Ничто

      Утренняя тошнота, до омерзения неприятная и назойливая, подкатила к горлу то ли от бессонной ночи, то ли от осознания, что ей вновь предстоит стоять перед демоном в его кабинете. Астрид перешагнула порог ровно в назначенный час. Ни минутой позже и, господи помилуй, ни минутой раньше. Чтобы лишить его любого повода для упрека, она намеренно затаилась в тени коридора, отсчитывая последние секунды у стены, пока воображаемые стрелки не совпали с роковой отметкой.       «Лучше уж буду томиться каждый раз у двери, чем войду пораньше в его логово», — пронеслось в голове, когда она увидела, как Аластор неспешно поднялся из-за стола и направился к ней.       — Что же, продолжим, — его голос прозвучал прямо над ухом. Демон остановился в сантиметрах от нее, нарушая все границы личного пространства. Он смотрел свысока, пристально вглядываясь в ее глаза, будто пытаясь прочитать тайные мысли. Астрид инстинктивно затаила дыхание, спина напряглась от непривычной близости. Она уже собралась шагнуть назад, но не успела.       Аластор щелкнул пальцами прямо перед ее лицом.       Мир провалился в густую тьму. Не успев понять, что происходит, она обнаружила себя не в кабинете, а в абсолютно ином месте. Вокруг простиралось пустое, мрачное поле, уходящее в никуда. Была ли это иллюзия или перемещение, понять было невозможно. Все казалось реальным: холодный ветер обжигал кожу, под ногами хрустел не то песок, не то пепел. Это напоминало ее собственные видения — такие же осязаемые и пугающие.       — Вчера я предупредил, что не стану вас жалеть, — слова Аластора раздались из пустоты. Самого демона видно не было. — И говорил, что вам нужно быть готовой к боли. Ее в вашей жизни будет с избытком. А значит, нужно научиться защищаться. Хотя бы на физиологическом уровне, — он говорил это с издевательскими нотками, а его голос был приправлен статическим треском. — Вы ведь не хотите скитаться по Аду, изодранной в клочья каждым встречным?       — Но я же пока что не могу контролировать свои силы… Вы сами видели, что происходит! — голос Астрид на последних словах дрогнул. Она закружилась на месте, пытаясь определить, откуда исходит его голос, вычленить силуэт демона. Паника сковывала движения.       «Только не сейчас. Не тогда, когда эта сила управляет мной, а не я ею», — пронеслось в ее голове.       — Можете.       Радио-демон материализовался на мгновение прямо перед ее лицом, настолько близко, что она увидела свое отражение в его алых зрачках, и тут же испарился. В следующее мгновение его дыхание уже обжигало ее затылок. Астрид инстинктивно рванулась вперед, отскакивая, как загнанный зверек.       — Никогда не поворачивайтесь к врагу спиной, — возникнув из клубящейся тьмы, он снова предстал перед ней. Астрид едва успела затормозить, чуть не врезавшись в демона. Сумела удержать равновесие и застыла, кожей ощущая исходящую от него волну нескрываемой угрозы. Это было похоже не на жестокую игру в кошки-мышки, а на предсмертный бег раненного животного от самой смерти. — Иначе это может дорого вам обойтись.       Небрежный взмах руки — и безжалостная сила обрушилась на Астрид. Она почувствовала, как сгусток темной энергии пронзает ее насквозь, вышибая дух из легких и отбрасывая на несколько метров, словно сухую листву, подхваченную ураганным порывом ветра. Девушка приземлилась на твердую, неестественно холодную поверхность, и мир перед ее глазами расплылся.       — Поднимайтесь, — эхом разлетелось в пространстве.       Собрав последние крохи сил, Астрид кое-как приподнялась на локтях, но тут же обессиленно рухнула обратно на землю, даже не успев взглянуть на демона. Слишком сильный удар. Невыносимо больно. Едва слышно она прошептала себе под нос: «Я… не могу…». И это прозвучало не только как признание в физической слабости, но и в полном, безоговорочном поражении.       — Неправда, — казалось, он отказывался слышать ее жалкий лепет, отказывался видеть, как от одной его атаки она лежит, словно сломанная кукла, балансируя на грани сознания.       Внезапно Аластор предстал перед ней во всей своей демонической сущности, отбрасывая длинную зловещую тень, словно сама тьма обрела облик. Теперь это был не призрак, не мираж, а воплощенный кошмар наяву.       — Сейчас вы встанете с колен не потому, что можете или нет, а потому, что я так велю. Или боль, которую вы только что почувствовали, покажется вам легким щелчком по носу, — это прозвучало как безапелляционный приказ, не допускающий возражений.       Медленно, мучительно, не с первой попытки, но Астрид поднялась. Ноги дрожали, но держали.       — Хорошо, — в голосе Аластора промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение. — Теперь повторим. Только на этот раз попробуйте встретить удар и отразить его.       Он поднял руку, и темная энергия вновь начала клубиться вокруг его пальцев, предвещая новую, еще более жестокую атаку.       — Но… — начала Астрид, пытаясь хоть немного оттянуть неизбежное.       — Никаких «но», — оборвал он ее на полуслове. — Вы либо научитесь стоять на ногах, когда на вас обрушится буря, либо будете вечно валяться в грязи, жалкая и беспомощная. Но имейте в виду: я не намерен тратить вечность на ваши бесполезные метания. Мое терпение не безгранично.       Пространство наэлектризовалось, словно перед грозой. Девушка зажмурилась в ожидании неминуемого удара, словно приговоренная к смерти перед лицом палача. Отчаянно попыталась сосредоточиться на своих силах, обуздать их, подчинить, а затем защититься с их помощью, но вместо тишины услышала лишь его тихий, насмешливый хохот, словно издевку Дьявола.       — Не закрывайте глаза, дорогая. Врага нужно видеть. Всегда. Особенно когда он готовится нанести удар.       Сжав зубы, она заставила себя разлепить веки, чувствуя, как ресницы слипаются от соленой влаги страха и боли. И в тот самый момент, когда темная, извивающаяся волна энергии снова ринулась на нее, словно хищный зверь, сорвавшийся с цепи, что-то внутри щелкнуло. Вместо того чтобы отпрянуть, Астрид вскинула руки перед лицом в жалком, чисто рефлекторном жесте защиты, будто плоть могла бы закрыть ее от неминуемой гибели.       И случилось необъяснимое.       Удар энергии, предназначенный смять ее в лепешку, встретил неожиданное сопротивление. Раздался оглушительный хлопок, будто лопнул вакуумный пузырь. Волна отбросила ее назад, но уже не с той сокрушительной силой. Она лишь больно шлепнулась спиной о землю. Астрид лежала, тяжело дыша, не веря произошедшему. Ладони ее горели странным покалыванием, будто сквозь них прошел электрический разряд, оставив на коже призрачное узорочье.       — Интересно, — из пелены остатков ее энергии медленно проступила фигура Аластора. — Совсем не то, чего я ожидал. Это не контроль, не направленная сила, а инстинкт. Голый, животный инстинкт выживания, рожденный чистым страхом.       Сделав один бесшумный шаг вперед, демон вынудил ее неосознанно отползти назад, к невидимой, но осязаемой спиной стене этого проклятого пространства-ловушки.       — Он помог вам сейчас. Но будет ли этого достаточно в следующий раз? Намерены ли вы вечно полагаться на слепой рефлекс? На удачу, которая сегодня оказалась благосклонна? — Аластор медленно прошелся вокруг нее, его тень скользила по земле. — Страх — превосходный слуга, но никудышный хозяин. Он может заставить вас выжить, но никогда не сможет научить побеждать. А в этом месте, — он широко развел руками, охватывая пустоту, — одного выживания катастрофически мало! Рано или поздно его перестанет хватать.       — Мне будет достаточно выживания. Я не собираюсь становиться хладнокровной машиной для убийств, как другие, — заявила Астрид, с трудом поднимаясь на ноги. Каждая мышца кричала от напряжения.       — О, какая трогательная, жалкая наивность, — прошипел он, и статический треск в его голосе усилился, словно эфир захлебнулся чистым ядом. — Вы все еще полагаете, что вам дан выбор? «Беспринципная машина» или «благородная жертва обстоятельств»? — он рассмеялся. — Здесь, в Преисподней, невыносимо быть просто жертвой. Этот статус не клеймо, нет. Это — приглашение на убой. Вас либо разорвут на куски, либо вы научитесь рвать сами. Третьего пути не дано.       Аластор внезапно оказался прямо перед ней, его лицо было всего в дюйме от ее.       — Ваш инстинкт выживания — это семя. Но семя либо прорастает в ядовитый, могущественный цветок, либо его растопчут. Оно не может вечно прятаться в грязи, надеясь на милость. Ваше обучение, дорогая моя, не о том, чтобы стать просто бездушной машиной. Оно о том, чтобы навсегда перестать быть чужой добычей, вечной мишенью. Разница, уверяю вас, колоссальна, — произнес он. Демон выдержал небольшую паузу, после чего с ледяной вежливостью добавил: — А теперь продолжим.       Следующие часы стали воплощением Ада во всей его беспощадной, цикличной сущности. Аластор не давал девушке даже перевести дыхание, подняться с колен, а уж тем более атаковать первой. Он был вездесущим кошмаром, градом ударов, обрушивающихся на нее с разных сторон. Ни одна ее попытка нанести демону удар раньше него не удавалась: он был быстрее мысли, сильнее инстинкта, расчетливее самой смерти. Астрид то и дело балансировала между той самой инстинктивной защитой, о которой тот говорил, и позорным падением перед ним на колени с немой мольбой о пощаде.       К слову, первое не всегда спасало. Щиты, рожденные паникой, возникали хаотично, не вовремя, а когда появлялись, то трескались под напором его силы, осыпая осколками боли. Астрид давно сбилась со счета: сколько раз он швырял ее о землю, сколько раз она поднималась, разбив в кровь колени, цепляясь дрожащими и ослабевшими пальцами за мерзкую грязь этого места. Сколько раз беззвучно проклинала его и все мироздание, породившее такое чудовище.       Зрелище было удручающе безнадежным. Это было похоже не на тренировку, а скорее на планомерное уничтожение. Чего Аластор добивался таким садистским методом, Астрид не понимала. Хотел еще раз показать ей то, какая она слабая, как не может до сих пор владеть своими силами? Она и так это знала. Знала, где ее место. Бойню для этого устраивать не было нужды. Хотел выдрессировать в ней выносливость? Хорошо. Но только не делая из нее живую, окровавленную мишень.       Когда пространство кабинета наконец стабилизировалось, вернув четкие очертания, Астрид сидела на полу, сгорбившись и склонив голову. Она уперлась ладонями в холодную, гладкую поверхность, чтобы истощенное тело наверняка не рухнуло вниз. Ее потряхивало. И не от страха, ведь тот давно уже выгорел дотла, оставив после себя пепелище, а от дикой, накопившейся физической боли, от мышечной памяти о бесчисленных падениях и ударах. В ушах стояла оглушительная тишина, контрастирующая с недавним грохотом атак.       — На сегодня достаточно.       Демон не растворился в воздухе, не исчез в клубах тьмы. Он просто перестал быть центром бури, превратившись обратно в статую, в молчаливого наблюдателя. Его присутствие по-прежнему давило, но теперь это было давление пустоты, внезапно наступившей после урагана.       Астрид не подняла головы. Сил не было ни на что, даже на ненависть. Ее дыхание срывалось на вдохе, горло саднило, словно она глотала битое стекло. «Достаточно». Какое чудовищное, циничное слово. Достаточно чего? Ее уничтожения? Ее пыток?       — Ваш прогресс, будем щедры, минимален, — раздался ровный голос Аластора. — Но рефлекс вы начали проявлять чуть быстрее. На полсекунды. В Аду и это можно считать достижением.       Он остановился прямо перед ней. Астрид упрямо смотрела на его идеально чистые, отполированные до зеркального блеска туфли, видя в их отражении свое собственное изможденное, испачканное грязью и кровью лицо. Унизительный, кричащий контраст.       — Вы все еще не понимаете сути, — продолжил демон, медленно обходя ее по кругу. Его голос прозвучал тихо, без прежней статической трескотни, почти по-человечески. Почти. — Вы думаете, я пытаюсь сделать из вас убийцу. Я пытаюсь сделать из вас ничто.       Астрид медленно, с усилием, подняла на него взгляд. Ее глаза были пустыми.       — Ничто? — хрипло выдавила она.       — Именно. Пока вы — это «Астрид, которая не хочет убивать», «Астрид, которая боится», «Астрид, которая надеется». Вы уязвимы. Ваша личность, ваши принципы, ваши страхи — это стеклянный щит, который слишком легко разбить. Сначала нужно стать ничем. Чистой, голой волей к существованию. А уж потом, поверх этого «ничто», можно строить что угодно. В том числе и ту самую «машину», которую вы так боитесь, или нечто совершенно иное. Но фундамент должен быть пустым. Мы начнем с чистого листа. Придется стирать все. Букву за буквой. Вашу жалость к себе. Ваше возмущение. Вашу веру в справедливость. Ваши страхи. Все, что мешает вам быть эффективной. Это будет больно. Гораздо больнее, чем сегодня.       — Мне кажется, боли было достаточно, — ядовитый тон, сорвавшийся с пересохших губ, показался Астрид чужим.       — О, нет, — мягко возразил Аластор. Он присел на корточки перед ней, и его бездонные глаза на одном уровне встретились с ее пустым взглядом. — Это была лишь поверхностная царапина. Легкое шелушение. Настоящая боль — это не когда ломают кости. Это когда стирают душу.       Девушка зацепилась за последние слова, и они прозвучали для нее как самая жестокая ирония. Она готова была залиться нервным хохотом, повторяя самой себе: «Души-то давно уже нет! Ее забрали. Растащили по кусочкам, по крупицам!» И она сама выступила ее продавцом, словно на аукционе ненужных вещей, потому что просто хотела… А, впрочем, уже и не важно, чего она хотела. Это уже не имело никакого значения. Жизнь у нее отняли, а саму Астрид вместе с ее душонкой в придачу утащили сюда, в Ад.       — Вы все еще ждете справедливости? Одобрения? Разочарую. Ничего этого не будет. Есть только процесс. Шлифовка. Ваше «я» — это глыба мрамора, в которой заточен нужный мне контур. И моя задача — отсечь все лишнее.       Астрид молчала, глотая соленую кровь с губ.       — Полсекунды, — повторил он. — За полсекунды здесь можно успеть понять, откуда летит клинок, и подставить под него кого-то другого. И решить, что ваша жизнь дороже жизни того, кто стоит рядом. Это и есть тот фундамент, о котором я говорил. Обнаженный, подлый, прекрасный в своей простоте. Все остальное — шелуха.       — Вы хотите, чтобы я стала пустотой. Чтобы я забыла, кто я, — произнесла она скорее, не как вопрос, а как констатацию факта.       — Чтобы вы поняли, кто вы на самом деле, — поправил Аластор.       — Хорошо, — сказала она совершенно спокойным тоном. Астрид неторопливо, преодолевая боль, поднялась на ноги. — Шлифуйте. Отсекайте. Но запомните… Когда от мрамора откалывают куски, острые осколки летят во все стороны. Ими можно порезаться.       И речь шла вовсе не о грубой силе, не о щитах или атаках, которым он ее обучал. За этими словами, оброненными с показным безразличием, скрывалась куда более тонкая угроза. Пока он будет терзать ее тело и испытывать волю, Астрид, как неутолимый червь, будет грызть его изнутри. Пока Аластор готовит ее к сражениям в мире плоти и крови, она научится потрошить его в лабиринтах памяти, в извилистых коридорах его собственного сознания. И демон, сам того не ведая, вручит ей инструменты для этой резни. Он научит ее контролю, и этот же самый контроль обернется против него.       — Я на это и рассчитываю, — наконец произнес он, и статичный треск в его голосе снова стал слышен. — Тупая галька никому не нужна. Мне нужен обоюдоострый клинок, — пространство снова запульсировало, и вокруг Аластора проступили странные сияющие символы.       Демон чуть склонил голову и, явно находя в ее словах некое мрачное увеселение, добавил: «Попробуйте завтра порезать меня ими».       Не приказ. Скорее, призыв на дуэль.       Астрид сделала шаг, нарочито слабое колено подкосилось. Рука инстинктивно взметнулась вверх, цепляясь за его предплечье, чтобы удержаться от падения. Пальцы впились в ткань его одежды. И вот, стоя плечом к плечу, но смотря в противоположные стороны, их плоть соприкоснулась. Она, ссутулившись, повисла на нем, позволив телу податься вперед. Живая иллюстрация полного истощения.       Игра была безупречной, хотя притворяться почти не приходилось, поскольку ноги и правда еле держали. Если бы не гордость, если бы перед ней стоял кто-то иной, она уже давно ухватилась бы двумя руками и держалась, как утопающий за соломинку. Но перед ней стоял сам Аластор. И посему этот жест не был просьбой о помощи, это был продуманный, крошечный шажок к будущему «умерщвлению». Первое, осторожное, целенаправленное прикосновение к врагу. Путь к его разуму начинался здесь, в этой точке физического контакта.       Она чувствовала под пальцами не тепло, а странную, стабильную прохладу. Ни пульса, ни напряжения мышц — лишь абсолютная, пугающая неподвижность.       Секундная тьма. Давление на глаза. Взрыв звука и света.       Перед ее внутренним взором, наложившись на контур кабинета, родилось новое видение. Астрид не только видела, но и слышала. Небольшое помещение с приглушенным теплым светом. Дым сигарет кольцами плыл под низким потолком. Воздух гудел от болтовни, смеха и восклицаний десятков людей, смешиваясь с ритмичной, громкой музыкой. Та исходила от квинтета, занявшего место на маленькой сцене рядом с баром. Саксофон выводил томную, сладковатую мелодию, контрабас отбивал ровный пульс, а пианино рассыпало по клавишам игривые пассажи. Было тесно, душно и пахло дорогим табаком, виски и человеческими страстями.       Но на этот раз Астрид была наблюдателем. Раньше она думала, что может только видеть все его глазами, но теперь смотрела со стороны.       Каждый гость этого заведения был одет так, будто сошел со страниц пожелтевшего журнала мод. Стиль явно принадлежал первой половине двадцатого века: ревущим двадцатым или утонченным тридцатым. Астрид не могла определить точно, но каждая деталь дышала той эпохой: мужчины в идеально сидящих костюмах с широкими лацканами, женщины в шелковых, облегающих платьях, украшенных мерцающими пайетками, сверкающими стразами и легкими, трепетными перьями, с короткими стрижками. Люди танцевали, парили в такт музыке, а их тела сливались с ритмом. Зрелище было завораживающим, полным подлинной жизни и беззаботной легкости, так контрастирующей с ее собственной мрачной реальностью.       «Это ведь джаз», — пронеслось в ее сознании удивленным эхом.       И тогда ее взгляд, скользивший по танцующим парам, замер на фигуре у бара. Высокий, худощавый мужчина стоял спиной, но в очертаниях его плеч, в характерном, едва уловимом наклоне головы было что-то до мурашек знакомое. На нем был безупречный темно-бордовый смокинг, а пальцы, обхватившие хрустальный бокал, в такт отбивали сложный ритм мелодии. Это был он. Аластор. Но не тот холодный, статичный демон, а тот, каким он был тогда. В уголке его губ играла тень улыбки — незнакомая, почти неузнаваемая. В расслабленной позе, в мягком изгибе шеи, в легком, почти незаметном покачивании плеч читалось нечто, чего Астрид никогда не заподозрила бы в своем мучителе, — безмятежное, полное погружение в музыку, блаженная отрешенность.       Видение начало расплываться, звуки джаза тонули в нарастающем гуле, словно радио ловит помехи. Астрид почувствовала, как Аластор одним плавным, безразличным движением высвободил ее руку. Он не оттолкнул ее, просто перестал быть опорой. Девушка едва удержала равновесие, сделав неуклюжий шаг назад. Ее тело снова стало ее собственным, тяжелым, израненным сосудом.       Пальцы обдало странным, пронизывающим холодом, а в груди бешено колотилось сердце, выбивая тревожный ритм. Астрид прикоснулась не просто к демону, а к его прошлой, человеческой жизни.       Не говоря ни слова, не поднимая глаз, девушка развернулась и, не оглядываясь, покинула кабинет. И тут реальность снова поплыла. Стены, залитые болезненным светом, задышали, исказились, перемешались в калейдоскопе размытых пятен и дрожащих линий. Ей пришлось вытянуть руку, впиться пальцами в стену, чтобы просто не рухнуть, чтобы хоть как-то сохранить хрупкую связь с реальностью. Внутри все сжималось от остатков адреналина, обжигающего, горького унижения и назойливого, неумолчного эха того самого джазового ритма.       Попав в свою комнату, Астрид на ходу принялась срывать с себя одежду. Ткань летела на пол с тихим шуршанием, прокладывая за собой своеобразную дорожку из испорченных вещей. По спине струился холодный пот, смешиваясь с пылью и запекшейся кровью. Девушка, почти волоча за собой ноги, переступила порог ванной комнаты и, облокотившись о холодный край раковины, с трудом сделала глубокий вдох. Кончиками пальцев она прикоснулась к каждой отметине, каждой ссадине и синяку, что оставил на ее теле Аластор. Слезы подступали к глазам, но она закрыла веки, отказывая себе даже в этой слабости. О, как же ей хотелось ничего не чувствовать! Ни этой всепоглощающей усталости, ни боли, которую она, даже будучи демоном, ощущала сполна, как самый обычный смертный.       Из последних сил, цепляясь за скользкий край, она забралась в ванну и открыла кран. Теплая вода хлынула на нее, сначала приятно согревая, а потом принялась жалить и жечь каждую ранку, каждую ссадину. Но ей было плевать. Она водила ладонями по коже, с остервенением пытаясь смыть не только всю грязь, но и фантомные прикосновения его темной силы. В голове крутилось одно: стереть. Стереть все это и забыть. Все, кроме воспоминаний об Аласторе.       Вода резко сменилась на ледяную, заставив ее вздрогнуть и выключить кран. Дрожащими от изнеможения руками Астрид вытерлась полотенцем, с трудом натянула на онемевшие конечности чистую одежду и, погасив свет, направилась прямиком к кровати. Сев на край матраса, схватила одеяло и замоталась в него, словно в кокон, пытаясь создать хоть какую-то защиту от внутреннего холода. Озноб шел из самого нутра. И самым едким его источником была та чудовищная пропасть, что легла между тем, кем Аластор был, и тем, кем он стал.       Закрыв глаза, она попыталась найти в памяти хоть каплю яда, чтобы добить себя окончательно, но вместо демонического оскала перед ней всплыл профиль человека у бара, озаренный теплым, медовым светом старой люстры. Услышала не статичный треск его голоса, в котором, как ей чудилось, скреблись голоса тысячи грешников, а томные, бархатные переливы саксофона рядом с ним. Это воспоминание было таким хрупким, таким невозможным, что мозг отказывался в него верить. Оно казалось сладкой ложью, которую сознание придумало для самоуспокоения.       «Неужели ты и правда был таким?» — прошептала она, обращаясь и к нему, и к самой себе. Ответом была лишь гнетущая тишина, которую разрывало на части навязчивое биение ее собственного сердца.       Она легла на бок, прижавшись лбом к холодной стене. Физическое истощение медленно, но верно пересиливало бурю в сознании. Мысли с каждой минутой становились обрывистыми. Еще не было и обеда, а Астрид уже валилась с ног. Недосып и вся череда утренних кошмаров неумолимо требовали свою дань.       И тогда, прямо из глубин памяти, прорвалось последнее осознанное ощущение перед тем, как сознание поглотила чернота. Это был плавный, убаюкивающий ритм контрабаса из джаз-клуба. Он струился по жилам, укачивал ее, уводя в беспокойный сон, где боль и музыка сплелись в один клубок, а из самой гущи его на девушку смотрела пара глаз из другого времени.       Сон, как ей казалось, тянулся бесконечно, словно лабиринт без выхода и начала. Первые секунды он обволакивал теплом, чтобы затем безжалостно вывернуть израненную душу наизнанку и расщепить ее в пыль. Астрид предпочла бы больше не видеть сны, предпочла бы бессонницу, а может, предпочла бы и… сдохнуть. Лишь бы не переживать это вновь.       Но кошмар был неизбежен.       Босые ноги коснулись прохладной травы, а порыв ветра, пахнущий хвоей и влажной землей после летнего дождя, отбросил пряди волос назад, чуть запутав их. Где-то вдали щебетали птицы, а в самой гуще воздуха висел мелодичный, ни на что не похожий перезвон, будто кто-то водил пальцами по краям хрустальных бокалов. Идиллия, от которой сердце сжималось ноющей болью. Она знала это место, помнила каждый камень, каждое дерево. Зеленый луг на берегу реки, утопающий в золоте заката, вызвал предательскую волну тепла, за которой тут же последовал укол вины и горький привкус страха на языке.       — Астрид, идем к нам, — донесся знакомый голос.       Кругом никого. Ни единого шороха, кроме шелеста листьев. Вот дом, в стенах которого она прожила большую часть своей жизни. А вот и маленький, ухоженный садик с цветами, который они с сестрами посадили с таким смехом и надеждой. И вон там, вон там!.. Рыжеволосая уже было повернула голову к лесной чаще, куда они частенько ходили собирать ягоды и грибы, но замерла. Не стала. Там был тот самый лес, в который она когда-то бежала, спасаясь, и где в итоге окончательно утонула в своем грехе, добровольно отдав душу.       — Ну же, Астрид. Пойдем к нам.       Голос прозвучал громче, четче. И тогда в сумерках сада, у крыльца дома, возникли они. Два силуэта, окутанные сиянием угасающего дня. Теа со своими ясными, спокойными глазами, и младшая, Элис, чьи глаза всегда напоминали бездонные озера. Они улыбались своими прежними, беззаботными улыбками, какими остались в памяти Астрид до… всего.       — Мы скучаем, — в тихом голосе Теи сквозила печаль, что ранила Астрид больнее любого обвинения.       — Возвращайся к нам, — добавила Элис.       Сестры стояли, держась за руки, в белых платьях и разительно отличались от Астрид во всем: белокурые локоны вместо рыжих, нежно-голубые глаза вместо ее глаз цвета бледной оливы. Они были олицетворением всего светлого и правильного, тогда как она — вечной белой вороной, чужой по прошлому и по своей греховной, как шептались люди, жизни.       И, в конце концов, чужой по крови.       «Бедная девочка. Осталась совсем одна…» — пронеслись в сознании отголоски чужих голосов, запечатанные в памяти с того самого дня, когда она потеряла все в первый раз, но не в последний.       Далеко не в последний.       Они были призраками. Не страшными и не зловещими, но самыми мучительными. Воплощением всего, что было утрачено навсегда. Олицетворением ее вины.       — Но вы… — прошептала Астрид, отступая. Трава под ее ногами мгновенно почернела и сморщилась. — Вас же больше нет… Вы умерли.       — И это ведь ты виновата в нашей смерти. Ты убила нас, — голос Теи был пугающе спокоен, а ее улыбка, неизменная и ласковая, пробирала до костей.       Лес позади Астрид словно шагнул ближе, а его тень сгустилась, поглощая ее с головы до пят. А перед глазами — теплый свет дома и улыбки сестер, которые она, как велела ей совесть, предала.       — Нет… нет… Это неправда! — проговорила Астрид, яростно качая головой. — Я не убивала… Я не убивала вас. Слышите?! Я не убийца! — голос дрожал, слова звучали как молитва, призванная отогнать кошмар.       Поток слов уже невозможно было остановить, они вырывались наружу вместе со слезами: Не убийца. Неправда. Ложь. Не убивала. Не хотела. Не могла. Не смейте так говорить. Простите. Пожалуйста, простите. Не говорите так. Замолчите. Прекратите. Умоляю. Не надо. Молю… МОЛЮ!       Ее тело сотрясали конвульсивные рыдания, дыхание перехватывало. Она повторяла эти слова снова и снова, уже не осознавая их смысла, лишь бы заглушить голоса, лишь бы заставить их исчезнуть. Это было похоже на настоящую истерику, на последний бастион отчаяния, где слова стали единственным оружием против всепожирающей вины.       Только вот ее вины во всем случившемся просто-напросто нет. Или все же есть? Хотя бы отчасти? А разве теперь это имеет хоть какое-то значение?       — Но мы тебя прощаем. Пойдем, — снова позвали они, протягивая к ней руки. — Все еще можно вернуть.       И это была самая жестокая ложь. Потому что вернуть было ничего нельзя. Они были мертвы.       Все.

***

      Шестилетняя девчушка в одном легком платьице застыла на месте. Плечи ее вздрагивали то ли от прохладного ветра, то ли от рыданий, разрывавших грудь. Вокруг дома метались люди: соседи, друзья родителей, знакомые. Одни в панике кричали что-то друг другу, другие стояли в оцепенении, обмениваясь потрясенными взглядами, третьи, сбившись в кучки, перешептывались.       Но для Астрид этот шум не существовал. В ушах у нее стоял высокий, звенящий вой, что родился внутри, когда она впервые закричала, не в силах разбудить маму. Она неотрывно смотрела на распахнутую дверь дома, из которой сама только что вылетела пулей, чтобы позвать на помощь.       «Мама сейчас выйдет. Точно выйдет», — засело у нее в голове. Она отчаянно отрицала все, что произошло, все, что увидела.       Пальцы вдруг разжались, и плетеная корзинка, полная спелой вишни, с глухим стуком грохнулась на землю. Алые ягоды, словно бусины разорванных четок, рассыпались у ее ног. Девочка рухнула на колени и начала лихорадочно собирать их, загребая в плетение вместе с комьями земли, травинками и собственными слезами.       «Надо собрать. Надо все собрать, и тогда все будет как прежде. Нельзя вот так оставлять… Мама же обещала. Обещала, что мы испечем наш пирог с золотистой, хрустящей корочкой. Я сейчас все соберу, и она как раз выйдет. Мы пойдем на кухню, и она возьмет большую миску. Правда, мам? Ты ведь обещала. И сказала мне собрать вишню. Мамочка… Ты обещала. Обещала! Почему же ты не выходишь? Ты расстроилась, что я рассыпала ягоды? Прости. Я все исправлю. Правда! Все-все соберу. Только… пожалуйста… не молчи».       Она отрицала, да. Но ее маленькое, чуткое сердце, обманутое надеждой, уже все поняло. Оно поняло в тот самый миг, когда она, вернувшись с корзинкой, заглянула в щель плотно закрытой двери в спальню.       Она видела, как ее мама, всегда такая легкая и грациозная, застыла в странном, нелепом танце. Ее туловище образовывало неестественную дугу, а кончики туфель, всегда так звонко стучавшие по полу, теперь безвольно указывали вниз, не достигая опоры.       Видела темный, туго затянутый пояс от халата, врезавшийся в шею, оставивший багровую полосу и искажавший любимые черты. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь штору, золотил пылинки в воздухе, но не касался маминого бледного лица. Астрид не знала слова «повесилась». Для нее это выглядело так, будто мама вдруг решила стать маятником в страшных, невидимых часах. Будто она заснула стоя, в петле, и никакие крики не могли ее разбудить.       И самое ужасное было не в криках, не в суете, не в запахе вишни, смешанном с пылью. Самым ужасным была тишина, исходившая от матери. Тишина, что теперь навсегда останется с Астрид.       «Несчастье-то какое. Отец погиб еще до ее рождения, а мать покончила с собой от горя. Все-таки не выдержала».       «Совсем одна осталась».       «Бедное дитя. В таком возрасте и без родителей».       Эти слова, словно острые осколки, наконец пронзили оглушающий звон в ушах девочки. «Совсем одна». От этих слов в горле встал холодный ком. Она не была одна, пока была мама. Теперь мама стала тишиной.       К ней приблизились тяжелые и медленные шаги. Это были не соседи. Перед ней, не сказав ни слова, опустился на корточки Матс, друг покойного отца, с лицом, посеревшим от усталости и горя. Рядом встала его жена Финна, поднося ладонь ко рту, словно пытаясь удержать рыдание. Астрид смотрела сквозь них, видя лишь полоску света в дверном проеме, где должна была появиться мама.       Крупные, теплые руки обхватили девочку под мышки и приподняли. Ее собственные конечности безвольно повисли. Плетеная корзинка, в которую она так старательно собирала вишни, с едва слышным шуршанием вновь опрокинулась, и несколько ягод покатились по земле, оставляя алые следы на пыльной тропинке. Это был последний пирог, которому не суждено было испечься.       Она больше не плакала и не сопротивлялась, когда ее понесли прочь. Астрид просто смотрела. Смотрела на удаляющийся дом, на суетящихся людей, на распахнутую дверь, в которую так и не вышла мама. Ее маленькая спина была неестественно прямой, в широко раскрытых глазах, казалось, застыло отражение той самой бездонной тишины. А в кармане ее платья, в зажатом кулачке, лежал трофей — одна-единственная, чуть помятая вишня. Последняя ниточка, связывающая ее с тем, чего больше не существовало. Астрид еще не знала, что ягода засохнет и превратится в горький, сморщенный комочек, который она все равно не посмеет выбросить, потому что он — последнее доказательство того, что когда-то существовала другая, настоящая жизнь.       Ее уводили. Уводили от вишневого дерева, от обещанного пирога, от маминого смеха. Уводили в другой дом, к другой жизни, где для нее не было места. Мир, который еще утром был таким прочным и надежным, превратился в прах, и никто не спешил его собирать.       Они думали, что спасают ее. Не понимали, что тащат ее на собственные похороны. Что та Астрид, которая смеялась, навсегда останется там, на пороге, рядом с рассыпанными ягодами. А с ними пойдет кто-то другой — тихая, послушная тень, в глазах которой будет жить ледяное дыхание леса и беззвучный крик матери.       И маленькая бедняжка Астрид еще не догадывалась, что весь случившийся ужас был только началом в ее жизни. Пока же ее уносили от прошлого, прямо навстречу кошмару. И первый шаг уже стучал в висках ровным стуком, тихим эхом того звенящего затишья, что наступило после самого громкого в ее жизни крика.

***

      Дверь в дом беззвучно отворилась, и на пороге появились Финна и Матс. Женщина обняла дочерей за плечи, а ее муж широко, неестественно улыбнулся рыжеволосой девушке и подозвал ее знакомым, добрым жестом. Но Астрид не сдвинулась с места. Она стояла, вкопанная в почерневшую землю, вглядываясь в них с нарастающим ужасом.       — Все будет, как раньше, Астрид, — Финна медленно направилась к ней, и с каждым шагом ее облик менялся. Глаза заливались багровым, кожа натягивалась на острых скулах, становясь восковой и прозрачной.       — Иди к нам, — произнес Матс.       Вся семья двинулась следом, и уже через пару шагов их белые одежды пропитались темной, почти черной кровью. Застывшие улыбки не исчезли, но взгляды стали пустыми, безумными.       Сердце сорвалось в бешеный ритм, отчаянный стук заполнил собой все. Астрид резко развернулась и побежала прочь, в черную пасть леса, закрыв глаза, чтобы не видеть этого мертвого света. Мчалась сквозь колючие ветви, которые цеплялись за ее одежду, словно руки, сквозь ледяной ветер, вывший ей вслед.       И тут, не разобрав дороги, она с размаху врезалась во что-то твердое и неподвижное. Воздух с силой вырвался из ее легких. Открыв глаза, она увидела, что это было не что-то, а кто-то.       — Аластор! — воскликнула она, и имя демона обожгло губы. Цепляясь за его пиджак, она подняла на него умоляющий взгляд. — Прошу, помоги мне!       Но демон не шелохнулся. Его улыбка ни на миг не дрогнула, лишь стала еще шире, еще более пронзительной, растянувшись в бездушной гримасе. И самое ужасное — это были его глаза: два раскаленных угля, в которых плясали отблески адского пламени.       Его рука метнулась с нечеловеческой скоростью. Пальцы, твердые, как сталь, сомкнулись на ее горле, перекрывая воздух и слова. Астрид захрипела, ее собственные руки вцепились в его запястье, пытаясь оторвать эту железную хватку, но это было бесполезно.       — Тише-тише, моя дорогая, — его голос прозвучал прямо в ее сознании, сладкий и одновременно отравляющий, сопровождаемый статическим треском. — Не стоит так шуметь. Сейчас мы разберемся с этой… назойливой галлюцинацией.       Она билась в немой агонии, ноги судорожно перебирали по воздуху. Инстинктивно попыталась вызвать свои силы, ощутить внутри знакомый жгучий поток, но ничего не произошло. Они вновь не подчинились, но на этот раз все было иначе. Девушка даже не почувствовала их в себе. Будто после касания к Аластору, он их… забрал? Проклятая семья за его спиной замерла, наблюдая с теми же застывшими улыбками. В глазах демона плясали искры, и ей почудилось, будто из статичного треска, что исходил от него, складываются слова: «Слабость должна быть истреблена».       Воздуха не оставалось. Последнее, что она увидела, прежде чем тьма поглотила ее полностью, — это бездонные красные глаза, в которых не было ничего, кроме холодного, бесконечного ликования.       Пронзительный крик сорвался с губ в тихой комнате. Астрид резко села на кровати. Она была жива. Она проснулась. Горло сжала судорога, сердце бешено колотилось о ребра. Девушка глотала воздух, но он обжигал легкие, такие же настоящие, как и соленый вкус слез на ее губах. Комната тонула в сизых вечерних сумерках. Никакого леса. Никакого дома. Никакого Аластора.       Только тяжелое, давящее одиночество и воспоминание о ледяном прикосновении руки к ее коже, которое медленно отступало, оставляя после себя лишь невысказанный ужас.       Астрид еще долго сидела, прижав колени к подбородку, пытаясь унять дрожь. Но сны, особенно кошмары, обладают коварным свойством — они не исчезают бесследно, а прорастают в памяти ядовитыми ростками, всплывая обрывками мыслей и назойливыми образами. И тогда, словно щелчок переключателя в сознании, кошмар отступил, уступив место другому видению. Не своему. Чужому. Украденному. Тому самому утреннему воспоминанию, которое она, как вор, выкрала у Аластора мимолетным прикосновением.       «Точно. Нужно записать», — наконец опомнившись, она медленно спустила ноги с кровати и, будто во сне, подошла к старому письменному столу.       Щелкнула выключателем настольной лампы, и теплый желтый свет озарил хаос из разбросанных чистых листов. Собрав их в аккуратную стопку, Астрид отодвинула их на самый край, освобождая пространство. Затем, с осторожностью, она изъяла из ящика спрятанный лист с уже написанными ранее строчками.       Она глубоко вздохнула и принялась выводить ручкой на бумаге слова, стремясь зафиксировать видение, пока оно не растворилось, как дым.       «Джаз-бар. Он стоит почти невидимый в полумраке. Не монстр. Не орудие. Человек. В его пальцах зажат стакан с виски. Он не пил, лишь медленно вращал его и постукивал подушечкой указательного пальца в такт мелодии. В его глазах не было ни злобы, ни насмешки, ни той пустоты, что пожирает все. Была задумчивость. Легкая грусть, может быть. И глубочайшее, полное погружение в музыку. Он улыбался. Уголок его губ приподнят в такт мелодии, тихо, для себя. Это была улыбка человека, нашедшего мимолетное укрытие. Оазис. Он постукивал пальцами в такт, его нога слегка покачивалась под столом, и в этом простом человеческом жесте было столько беззащитности, что у меня сжалось сердце».       Астрид отложила ручку. Пальцы онемели от напряжения, застыв в странном жесте, будто все еще выводя невидимые буквы в воздухе. Она смотрела на предложения, и они казались ей высеченными на камне доказательствами. Неопровержимым свидетельством того, что та всепоглощающая пустота, с которой она боролась, когда-то была чем-то заполнена. Что лед, из которого создан Аластор, имел свою, пусть и забытую, температуру плавления.       И этот украденный миг тихого счастья, эта хроника человечности, оказался страшнее любого кошмара. Потому что он будил в ней нечто невыносимое, колючее и неуместное. Он заставлял… жалеть? Эта мысль отшатнулась от нее, как от раскаленного металла.       Нет, это никакая не жалость. Что-то глубокое и тревожное, похожее на щемящее… узнавание. Узнавание той же боли одиночества, того же поиска пристанища в чем-то. Это было похоже на странное, извращенное родство душ. Или, быть может, это и была жалость, но не уничижительная, а та, что рождается из понимания масштаба потери. Понимания, что монстр страшнее, когда знаешь, кем он был до того, как им стал.       Астрид пока что до конца не понимала этой гремучей смеси чувств. Но одно девушка осознавала с предельной ясностью: оторваться от этого образа она уже не могла. Он прожигал страницу и врезался в память, становясь ее собственным мучительным достоянием.       И тут, словно отголосок того самого кошмара, по телу пробежал ледяной спазм. Воспоминание о сне, о том, как Аластор не просто душил ее, а еще и вытянул из нее силу одним лишь касанием. «Забрал… Там он забрал мою силу», — прошептала она, и губы онемели.       Сердце на миг замерло, а потом рванулось вскачь, подстегиваемое не страхом, а жгучим желанием проверить. Доказать самой себе, что это лишь морок. Убедиться, что она все еще цела, что проклятый сон не смог украсть ничего, кроме ее покоя. Это должна быть паранойя. Только паранойя. Не более.       Астрид подняла руку перед лицом, повернула ладонь вверх. Закрыла глаза, отбросив все: и кошмар, и джаз-бар, и щемящую боль. Погрузилась внутрь, в самую глубь, нащупывая знакомую, нестабильную вибрацию. Ту дикую энергию, что была ее частью и сопротивлялась полному контролю.       И тогда она почувствовала.       Но это было не то.       Не привычная хаотичная магия, что обычно металась под кожей, словно пойманная молния. Нет. Из самых потаенных глубин ее существа, из той черноты, куда она боялась заглядывать, поднялось нечто. Глубокий, низкочастотный гул, от которого зазвенело в ушах, а кости наполнились тяжестью. Это была не ее сила, а нечто чужеродное. Темное и тягучее, как смола, и на удивление… послушное. Оно выползало по жилам, не согревая, а прожигая их изнутри ледяным огнем. В центре ее ладони воздух сгустился, и заплясали клубящиеся тени, поглощавшие свет лампы.       Испуг. Удивление. Неверие. И под всем этим — искреннее любопытство.       Инстинктивно, резким движением Астрид сжала кулак, разрывая контакт. Тени рассеялись, гул стих, оставив после себя лишь странное онемение в пальцах. Из груди вырвался не вздох облегчения, а короткий, перехваченный стон, больше похожий на звук, который издает раненый зверь. Она была цела. Ее дар был при ней. Но он был искажен, перерожден, пропитан темной материей кошмара. Сон солгал. Но силы были трансформированы.       Астрид поднялась со стула и принялась нахаживать круги по комнате. Эта покорность силы была обманчива, как тонкий лед над пропастью. Она не понимала самого главного: подчинились ли ей темные энергии бесповоротно, или это была лишь уступка — временная и коварная?       Мысли метались, натыкаясь на стены страха и любопытства. «Они слушаются. С первого раза. Без борьбы, без этого изматывающего напряжения…». Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Вдруг это действительно приманка, чтобы заставить ее раскрыться, выпустить эту тьму на полную мощь, а потом… потом она уже не сможет ее остановить. Старая сила была непокорной, но своей. Эта же… эта была идеально отлаженным механизмом.       Желание проверить снова, на что она теперь способна, стало физическим: сжимало виски, сводило мышцы предплечий. Хотелось поддаться этому гулу, отпустить все ограничители и посмотреть, что произойдет. Увидеть истинный масштаб перемен.       Она остановилась посреди комнаты, и дрожащие пальцы сжались в кулаки.       «Нет», — этот трезвый, холодный голос в глубине сознания прозвучал неоспоримо.       Не сейчас, не здесь. Риск слишком велик, а последствия — непредсказуемы. Эта сила пахла обманом и падением. Один неверный шаг, одна секунда слабости — и она может потерять себя окончательно, став проводником для чего-то, что лишь притворяется ее частью.       Она отступила, но не из-за трусости, а из-за инстинкта самосохранения. Играть с этой тьмой в одиночку, в четырех стенах своей комнаты, было все равно что подносить спичку к бочке с порохом, не зная, насколько та полна.       Шаг за шагом, заставляя ноги подчиниться, Астрид вернулась к столу. Ей нужно было занять руки, заполнить пустоту, которую оставил после себя отступивший адреналин. Взгляд упал на книгу, с которой она целый день не расставалась. Раскрыв ее на заложенной странице, девушка погрузилась в изучение, насильно вытесняя из сознания память о послушной, живой тьме в своей ладони. Настоящее бегство в царство древних, незыблемых законов, где у каждой силы было имя, форма и неизменная цена.       Она водила пальцем по замысловатым схемам, шепча значения рунических ставов, заставляя мозг работать, заполняя его до краев информацией, чтобы не осталось места ни для страха, ни для любопытства к тому, что таилось внутри. Это был единственный известный ей способ не сойти с ума, не поддаться зову той мощи, что дремала в ее глубинах.       Перевернула очередную страницу, и ее взгляд упал на главу, озаглавленную «Руны отражения, подавления сил и контроля врага».       Вот он — ответ, способ обуздать любую силу, поставить ее на колени. И первое, что пришло на ум, было не абстрактное «враг», а одно-единственное имя — Аластор.       Он — идеальная мишень. Не в четырех стенах, а в реальном бою, лицом к лицу с тем, кто смотрел на нее свысока, чьи уроки были игрой в кошки-мышки. «Попробуйте завтра порезать меня ими», — пронеслись его слова в сознании, и губы сами собой тронула чужая, жесткая улыбка.       «Что же, хорошо».       Она попробует, проверит свои силы, соединив их с рунической мощью. Использует его же собственные подстрекательства против него самого.       Пальцы, еще несколько минут назад выводившие слова о «человечности» Аластора, теперь легли на схему сложного рунического круга, предназначенного для сдерживания магических потоков. Девушка отыскала ключ и была полна решимости использовать его. Завтра. На занятии. На демоне.