Глава 4. Осужденная

      С того самого дня, когда Астрид увидела безжизненное тело матери, повешенное на поясе собственного халата, смерть перестала быть абстракцией. Она стала навязчивой тенью, привившейся к ее душе. И смерть не просто следовала за ней по пятам, а дышала ей в затылок. Или, быть может, они и вовсе шли рука об руку: живая девчонка и ее немая, незримая спутница.       Первые недели в доме приемных родителей были настоящим адом, растянувшимся в бесконечной череде бессонных ночей. Астрид вскакивала с кровати, объятая леденящим ужасом, который не имел ни формы, ни имени. Тело била мелкая дрожь, а по лицу текли слезы, хотя сама она не могла объяснить, отчего плачет.       Однажды ее крик разрушил тишину дома посреди ночи. Финна, влетев в комнату, застала ее в истерике. Девочка, задыхаясь между рыданиями, прошептала: «Дядя Йенс… Он упал. Лежит на полу в своей мастерской… среди шестеренок… и не дышит!»       Финна, сжалившись над ребенком, укутала ее в одеяло и прижала к себе, качая и шепча утешения. Женщина не придала особого значения ее словам, сославшись на то, что у ребенка травма после потери матери.       — Это просто кошмар, милая, — говорила она, гладя Астрид по взмокшим рыжим волосам. — Тебе просто снится то, чего ты так боишься.       Девочка постепенно затихала, изможденная собственными слезами, но в ее глазах, широко распахнутых и покрасневших, читалась недетская уверенность. Она видела. Образ старого часовщика, распластавшегося среди разбросанных циферблатов и блестящих шестеренок, был для нее осязаемее, чем дрожь в собственных руках.       Через три дня дядю Йенса, их соседа, жившего в самом конце улицы, и вправду нашли бездыханным в его мастерской. Врач констатировал остановку сердца. Когда весть дошла до Финны, женщина замерла на пороге кухни, и по ее спине пробежал холодок. На мгновение в памяти всплыло испуганное лицо девочки и ее ночной лепет. Но Финна была женщиной прагматичной, и ее разум тут же начал лихорадочно выстраивать баррикады из логики.       «Совпадение, и ничего более», — сказала она Астрид, стараясь, чтобы голос звучал твердо. Мужу она ничего не рассказала, соседкам — и подавно. Мысленно же женщина убеждала себя, повторяя снова и снова: «Старик был в годах, последнее время сильно хворал. Его смерть не была неожиданностью. Астрид просто… угадала. Ее подсознание, истерзанное горем, связало болезнь соседа со смертью матери».       Это «совпадение» стало первым звеном в длинной цепи, которая не прервалась. Спустя восемь месяцев Астрид разбудил новый кошмар. На этот раз о молодой женщине с бледным, как лунный свет, лицом, которую унесло течением реки. Ее длинные черные волосы смешались с тиной, а синее платье раздувалось вокруг нее, словно призрачный цветок.       — Женщина… в реке… — всхлипывала девчонка, вцепившись в рубашку Матса, который прибежал на шум. — Ее платок запутался в ветвях у берега, а сама она не двигается!       Матс, в отличие от Финны, не стал отмахиваться от слов девочки. Он попытался успокоить ее, но нахмуренные брови и встревоженный взгляд выдавали его внутреннее смятение. На следующее утро, встретившись со своими старыми приятелями, с которыми он частенько ходил на охоту, Матс не удержался и вскользь, с неловкой усмешкой, поделился этим ночным происшествием.       — Детские бредни, конечно, — бросил он, словно отмахиваясь от собственной тревоги, — но так в подробностях все рассказала, будто наяву видела.       Он надеялся, что выговорится и станет легче, что суровая мужская логика найдет разумное объяснение и развеет его беспокойство.       Они выслушали его с недоумением, переглянулись, а кто-то и вовсе неопределенно хмыкнул. Вскоре разговор перешел на другие темы, и все, казалось, забыли об этом. Все, кроме самого Матса и его жены.       Ровно через неделю в реке ниже по течению нашли тело молодой женщины. Она упала с моста в темноте, и течение прибило ее к самым ветвям, где рыбак и увидел ее окровавленный платок. Весть о трагедии мгновенно облетела всю маленькую деревушку. И когда люди столпились у воды, Астрид, бледная как полотно, тихо, но на удивление четко произнесла, глядя на тело:       — Я ее видела. Во сне. Так и было.       Соседи, еще минуту назад суетившиеся, замерли. Тишина, воцарившаяся вокруг, была оглушительной. Десятки глаз уставились на рыжую девочку: сначала с непониманием, затем с растущим ужасом и отвращением. Матс, стоявший неподалеку, побледнел. В его глазах читался не просто испуг, а настоящая оторопь, горькое осознание собственной непоправимой ошибки.       И тут же, словно щелчок, это разошлось по толпе. Один из его вчерашних товарищей толкнул другого локтем, прошипев: «Слышал? Точно, как Матс-то говорил…». И пополз шепот, полный суеверного страха, источником которого стали как раз его приятели: «Колдовство», «Дурной глаз», «Видать, накликала!».       Финна, отчаянно пытаясь спасти ситуацию, громко и резко заявила, что ребенок просто фантазирует на основе услышанных сплетен. Но ядовитое семя было брошено в плодородную почву всеобщего страха и уже дало первые ростки. Взгляды, прежде полные жалости к несчастной сироте, теперь стали настороженными, колючими, отчужденными.       С этого дня для Астрид не только смерть шла по пятам. За ней тянулся шлейф страха и отторжения тех, кто еще вчера мог бы стать ей опорой. Жизнь, казалось, отсекала от нее все и всех, к кому она могла бы хоть на минуту прикоснуться душой. Она учила ее простой, чудовищной истине: все, кого ты любишь, рано или поздно станут добычей смерти. И самое ужасное заключалось в том, что она начала узнавать об этом первой, до того, как холодная рука касалась очередного плеча. Она стала невольным свидетелем грядущих похорон, живым эхом еще не прозвучавшего погребального звона.       Вечером того дня, когда у реки случилась трагедия, в доме повисла гнетущая тишина. За ужином Матс долго молчал, смотря в одну точку, а потом тяжело вздохнул и положил ложку.       — Астрид, слушай меня внимательно, — серьезно проговорил он.       Девочка подняла на него испуганные глаза. Матс никогда не говорил с ней таким тоном.       — Твои сны… то, что ты видишь… Это должно оставаться между нами. Только в этих стенах. Больше ни слова о них. Ни соседям, ни детям на улице, никому!       — Но я же только правду говорила… —сказала Астрид дрожащим голосом от несправедливости.       Она была еще слишком мала, чтобы понять: мир не всегда готов принять правду, особенно ту, что приходит вместе со смертью.       — Матс… — вступилась Финна, но не успела договорить.       — И ты молчи! — рявкнул мужчина, ударив ладонью по столу. Он впервые сорвался на крик, в котором копились часы унижения и страха. — Из-за твоего мямленья и вечных оправданий вся деревня теперь на нас косится! Я сегодня с мужиками на охоту собрался — выхожу, а они, будто сговорившись, в сторону смотрят, замолкают… Словно я чуму принес! Соседи через улицу забор чинили — увидели меня и по домам разошлись, будто от прокаженного! Думаешь, они теперь к нам в гости с пирогами потянутся? Нет! Нас в итоге сожгут в этом доме, слышишь?! Сожгут, как паршивых овец!       Мужчина, поняв, что перегнул палку, резко выдохнул и провел рукой по лицу. Он не смотрел на жену, когда виновато прошептал: «Прости. Не сдержался». Затем снова повернулся к Астрид, смотря на нее уже с тревогой.       — Никогда. И ни при ком. Ты поняла меня? Обещай мне, — потребовал он чуть ли не с отчаянной мольбой в голосе.       — Он прав, дитя, — Финна, бледная, с плотно сжатыми губами, наконец сказала безжизненным голосом, глядя в стол. — Никто не должен знать, что тебе снится. Люди… они не поймут. Они боятся того, чего не могут объяснить. И такое не выносят на люди. Запомни это раз и навсегда.       Матс потянулся через стол и накрыл ее маленькую, холодную руку своей большой, шершавой ладонью. Его прикосновение было не гневным, а просто отеческим.       — Правда бывает опаснее любой лжи, Астрид. Запомни это, — он говорил тихо, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная, щемящая боль. — Я не могу рисковать тобой. Я дал слово твоему отцу. Еще до твоего рождения, когда мы вместе служили. Обещал присмотреть за тобой, если что… Он был для меня братом. И сейчас я должен тебя защитить, даже если это вызовет соседские пересуды.       Астрид кивнула, с трудом сглотнув ком в горле. Впервые за многие месяцы она почувствовала не страх, а горькое понимание, что ее сны стали опасностью не только для других, но и для нее самой. И что молчание, на которое ее теперь обрекали, станет ее единственным щитом в этом мире, полном страха и непонимания.

***

             Годы, последовавшие за тем вечером, выковали из испуганной девчонки молчаливую девушку. Астрид научилась сжимать губы, когда знакомый ужас снова подступал к горлу, и делилась своими видениями лишь с теми, кому доверяла безгранично, с теми кто стал для нее семьей, и в чьих глазах она не видела суеверного ужаса, а лишь печаль и понимание. А с возрастом и вовсе перестала говорить о снах, заточив их в самой глубине души, словно в каменной гробнице.       Но одной тишины оказалось мало, чтобы стереть с себя клеймо «проклятой девчонки». Спасение она нашла спустя годы в пожелтевших тетрадях своей матери, и в деревянных самодельных рунах, что лежали в сундуке на чердаке их старого дома. Смутные воспоминания детства, обрывки материнских уроков теперь сложились в ясную картину. Астрид с головой погрузилась в изучение наследства, которое когда-то не успела перенять до конца. Дни и ночи она проводила над сложными схемами и записями, где аккуратный почерк матери объяснял значения и тайны плетения защитных узоров.       По вечерам, закрывшись в своей комнате, она выводила на бумаге замысловатые символы, произнося старые, почти забытые слова. Сначала ее движения были неуверенными, линии дрожали. Но с каждой неделей руны становились четче, а шепот — тверже. Они стали ее щитом и оружием. Правда, не против смерти, поскольку это было тщетно и глупо, а против человеческого страха. Сначала она помогала тайком, оставляя у дверей соседей обереги. Потом, набравшись смелости, стала предлагать помощь открыто. Робко, извиняясь, она вырезала охранные руны на порогах хлевов, делала амулеты для детей от дурных снов.       Люди поначалу косо смотрели на рыжую дочь самоубийцы, чье имя долгие годы было окутано мрачными слухами. Но, видя, что их коровы и впрямь перестали хворать, а дети спят спокойно, начинали осторожно принимать ее помощь. Астрид не требовала платы. Ей было достаточно одобрительного кивка, скупой благодарности, возможности хоть на шаг приблизиться к тому, чтобы быть просто Астрид, а не «той самой девчонкой, что накликает беду». Каждый такой кивок был для нее дороже золота и крошечным подтверждением того, что проклятие можно превратить в дар, а изгнание — в признание.       Но ее вечная спутница, казалось, лишь выжидала. Семнадцать лет спустя после того, как смерть забрала ее мать, она вернулась. И на этот раз в дом, ставший ей убежищем. Она вошла не громом среди ясного неба, а беззвучной, коварной поступью, воплотившись в безжалостную болезнь, пожирающую Финну изнутри. Яркая, крепкая женщина, чья энергия когда-то согревала весь дом, начала гаснуть на глазах. Еще пару месяцев назад ее руки, шершавые от работы, уверенно месили хлеб, а теперь они беспомощно лежали поверх одеяла с проступающей сквозь тонкую кожу синевой вен. Ее тело, всегда такое надежное и сильное, иссохло и стало хрупким, как пожелтевший пергамент, готовый рассыпаться от неосторожного прикосновения. От былой Финны осталась лишь тень, прикованная к постели и тихо отдающаяся на съедение боли и слабости.       В один из дней Астрид принесла ей обед. Комната была наполнена густым запахом лекарств и тишиной, которую нарушали лишь тяжелые, прерывистые вздохи женщины.       — Спасибо, Астрид, — прошептала Финна слабым, но удивительно четким голосом. Она отодвинула тарелку с бульоном и устремила на девушку свой пронзительный, все еще живой взгляд. — Ты прошлой ночью опять кричала.       Рыжеволосая оцепенела с подносом в руках, нервно сглотнув. Она думала, что подавила крик в подушку. Думала, что никто ничего не услышал.       — Мне… просто кошмар приснился, — глухо произнесла она.       — Не лги мне, Астрид. Не сейчас, — женщина покачала головой, и в ее глазах читалась отрешенная ясность. — Ты видела?.. Мою смерть?       Астрид замерла у кровати.       Да, она видела. Как и всегда, слишком ясно, слишком реально. Видела эту комнату, опустевшую и безмолвную. Видела неподвижную руку на одеяле и ощущала леденящую душу тишину, что приходит только с одним гостем. Но как она может сказать это женщине, которая стала ей матерью?       Губы ее сжались сами собой — старый, выученный до автоматизма защитный жест. Она опустила голову, пряча глаза, в которых стояли непролитые слезы, жгущие огнем. Ее молчание прозвучало громче любого признания.       По лицу Финны пробежала тень, но это была не боль, а горькое, окончательное понимание неизбежного. Она медленно, с немыслимым усилием, подняла свою исхудавшую руку и слабо сжала пальцы Астрид. Ее прикосновение было легким, как паутина, и таким же хрупким.       — Никому, — проговорила она шепотом. И в этом одном слове была вся ее былая суровость, смешанная с последней, отчаянной просьбой. — Слышишь? Ни отцу. Ни сестрам. Никому не говори. Они все еще надеются на лучшее…       Астрид смотрела на ее бледное, изможденное страданием лицо, на глубокие синяки под глазами, на тонкую шею, где под кожей уже проступал трагический рельеф костей. И видела теперь не приемную мать, когда-то сурово приказавшую молчать, чтобы защитить, а сильную женщину, которая до самого конца пыталась оградить ее от жестокости мира.       Она кивнула, словно давая клятву. Клятву хранить последнюю, страшную тайну той, что подарила ей кров, тепло и тяжелую, но необходимую науку держать язык за зубами, чтобы уберечь себя и близких.       Через несколько дней Финна умерла. Ушла тихо, во сне. Наверное, так, как она и хотела, дабы не приносить своими муками еще больше страданий родным. Боли она больше не чувствовала — только вечный покой. И Астрид, стоя у ее опустевшей постели, с безумной яростью возжелала того же: не чувствовать ничего. Заморозить сердце, превратиться в лед, стать такой же безмолвной и невосприимчивой, как смерть, что так легко забрала еще одного близкого человека. Но не вышло. Боль жгла изнутри, острая и живая.       Похороны прошли в тумане отчаяния. А потом начался Ад.       Матс, некогда нежный и заботливый муж и отец, начал сходить с ума. Его горе обернулось черным, беспросветным гневом. Мужчина беспробудно пил не только для забвения, но и для того, чтобы выжечь из себя жизнь. Его взгляд, прежде такой ясный, стал мутным и диким.       Он днями пропадал в лесу, возвращался с окровавленной дичью и швырял ее посреди чисто вымытого пола. Мертвые зайцы, птицы с перебитыми крыльями — трофеи его безысходного горя. Теа, Элис и Астрид молча убирали за ним, оттирая пятна крови, а по вечерам укладывали пьяного, бормочущего что-то невнятное мужчину спать.       Каждый день он уходил в сарай, запираясь там на тяжелый висячий замок, и часами сидел в одиночестве, прикладываясь к бутылке. Потом выходил, еле держась на ногах, и снова вешал замок. Пытался запереть внутри свое горе, а выходило так, что запирал от себя весь мир, хоронил там все, что осталось от его рассудка. О, как же они натерпелись тогда! Три долгих месяца дом был похож на филиал Ада, где тень Финны не могла обрести покой, пока ее муж громил все, что она так бережно создавала.       Однажды Теа и Элис уехали к тетушке помочь по хозяйству. Астрид вызвалась остаться. «Я присмотрю за отцом», — заявила она с усталой решимостью в голосе.       И этот день настал. Астрид мыла посуду на кухне, когда дверь распахнулась, и на пороге возник Матс. Тот вошел молча, с ружьем за плечом, от него пахло перегаром и порохом. Не глядя на девушку, он швырнул на стол тушу только что подстреленного зверька. Кровь брызнула на свежевымытые доски. Мужчина тяжело рухнул на стул, налил себе крепкий алкоголь, выпил залпом. И тогда, впервые за все время, он заговорил. Не бормотал пьяные проклятия в пространство, а говорил с ней, с Астрид.       — Ты знала, — раздался хриплый, низки голос, похожий на рычание. — Ты знала, что она умрет.       Застыв с тряпкой в руке, внтури у нее все заледенело.       — Я видел, как ты на нее смотрела в последние дни. Ты… видела! И не сказала нам! — Матс встал, шатаясь, и его дикий, воспаленный взгляд впился в нее. — Почему не сказала?! Мы могли бы… могли бы попробовать ее спасти!       В его голосе прорвалась вся накопившаяся боль, вина и отчаяние. Но обращены они были не на болезнь, не на судьбу, а на нее — на вестницу, принесшую весть, которую никто не хотел слышать.       — А ты молчала! — проревел он, и в его глазах стояли слезы ярости. — Проклятая ты девка! Накликала! Всегда знала, кто следующий! И ее накликала!       В тот миг Астрид поняла: никакие руны не защитят от этой боли. Никакое молчание не спасет от чужого горя. Ее дар был и благословением, и проклятием, клеймом, которое не смыть ни годами, ни жертвами, ни тихим служением. И когда она открыла рот, чтобы найти хоть какие-то слова оправдания, Матс двинулся к ней.       Он схватил ее за волосы так, как никогда и никто не делал. Астрид, к слову, били впервые в жизни. Никто — ни соседские дети, дразнившие ее «проклятой», ни взрослые, шарахавшиеся от нее — никогда не поднимал на нее руку. И уж тем более не тот, кто заменил ей отца, чьи сильные руки должны были защищать, а не калечить.       Первый удар кулаком в живот вырвал из нее воздух и заставил согнуться пополам. Второй, по лицу, отбросил к стене. Девушка не кричала, лишь хрипела, пытаясь вдохнуть и защититься, но он был сильнее, быстрее, безрассуднее в своем безумии.       — Молчишь?! — кричал он, волоча ее за волосы к выходу. — Всегда молчишь, Астрид! Ну так помолчи и тут!       Мужчина выволок ее из дома. На дворе стояла глубокая ночь, холодная и беззвездная. Не обращая внимания на ее попытки вырваться, Матс, пьяный и невероятно сильный в своем помешательстве, потащил ее к сараю, куда никого не пускал все эти месяцы.       Сорвав висячий замок, он втолкнул ее внутрь. В полумраке воняло затхлой кровью, чем-то диким, больным. И тут она увидела их.       В самодельном вольере, сколоченном из грубых досок посреди сарая, метались лисы. Пять, может, шесть. Но это были не те хитрые, пугливые создания из леса. Они бились о стенки, кружились на месте, их шерсть была взъерошена, морды перекошены болезненным параличом. Слюна тянулась из оскаленных пастей мутными нитями. Они глухо рычали, впиваясь клыками в дерево, не замечая боли. И Астрид все поняла.       Бешенство.       Ее взгляд скользнул по рукам Матса, по тем, что только что избивали ее. На запястьях, пальцах зияли свежие, воспаленные раны — следы укусов. Он не просто охотился на них. Он ловил больных зверей. Сначала, видимо, поймал одну бешеную лисицу. А потом подкладывал к ней других, создавая этот адский инкубатор. И все это время… все это время вирус бешенства медленно пожирал и его самого, разъедая мозг, подменяя горе маниакальным безумием. Он сам подставлялся под укусы, впуская в свою кровь ту же самую болезнь, что свела с ума этих тварей. Это был его способ самоуничтожения.       — Ты хотела знать, кто следующий? — раздался хриплый шепот, полный торжествующего безумия. — Вот он, твой следующий! Все мы! ВСЕ!       Он распахнул дверцу вольера и с силой толкнул ее внутрь, к бешеным животным.       Полчаса. Позже она не могла вспомнить, сколько это длилось на самом деле. Она отбивалась, чувствуя, как острые клыки впиваются в руки, ноги, плечи. Время тогда распалось на свой собственный хриплый вопль, в котором было все: и ужас, и крики, и странное облегчение от того, что наконец наружу прорвалась физическая боль, что смогла затмить душевную.       Потом дверца снова распахнулась. Матс, с уже пустым взглядом, вытащил ее за шиворот, отшвырнул в угол сарая. Затем разрядил ружье в обезумевших животных. Грохот выстрелов оглушил ее. Наступила тишина, нарушаемая лишь ее прерывистым дыханием и запахом пороха, смешанным со смрадом смерти.       Он вышел, не глядя на девушку, и тяжелая дверь сарая захлопнулась. Щелкнул замок. Теперь она была заперта. Одна, в темноте, с окровавленными, горящими ранами на теле и знанием, что яд уже течет и в ее жилах.       Последующие дни стали для Астрид кромешным кошмаром наяву. Она сознательно боролась со сном, впиваясь ногтями в воспаленные раны, лишь бы не видеть того, что неизбежно ждало ее в видениях. Она знала, что они умрут. И Матс, и она сама. Но видеть это, быть свидетельницей разворачивающейся трагедии в своих вещих снах, было последним рубежом, через который она не позволяла себе переступить. Лучше изнуряющая бессонница и физическая боль, чем принять свое проклятие и увидеть то, чего не в силах была предотвратить.       Через несколько дней в дом поздним вечером вернулись Теа и Элис. Астрид, сидевшая в сарае полуживая от ран и лихорадки, услышала их голоса. Они бурно обсуждали что-то, смеясь — обычный, такой недосягаемый теперь звук семейной жизни. Казалось, луч света упал в кромешную тьму ее заточения.       Собрав последние силы, Астрид поднялась с земли и, пошатываясь, подбежала к двери, вцепившись в нее окровавленными пальцами. Глубокий вдох, и она уже готова была крикнуть, позвать на помощь, вымолить спасение.       Но ее крик опередили два оглушительных выстрела, раздавшихся в доме один за другим.       Резко, болезненно сузились зрачки Астрид. В ушах зазвенело, сердце на мгновение замерло, а потом заколотилось с такой силой, что боль от ран вспыхнула с новой силой. Худшее, о чем она лишь осмеливалась думать краем сознания, теперь обрело форму и звук.       И в ту секунду Астрид прокляла себя.       Невыносимая ясность обрушилась на нее: она сама стала соучастницей этой трагедии. Она, с ее проклятым даром, который всегда приносил лишь страдания, на этот раз совершила худшее из возможных преступлений — отвернулась от него.       Астрид так отчаянно не хотела видеть свою судьбу, что ослепила себя добровольно. И эта добровольная слепота стоила жизни ее сестрам. Если бы она только знала! Если бы пересилила себя и позволила видению развернуться во всей своей чудовищной полноте! Возможно, тогда нашла бы в себе силы, слова, возможность как-то предупредить, крикнуть, остановить неизбежное…       Но теперь было поздно. Безнадежно, бесповоротно поздно.       — Я освободил их, — произнес ровным голосом Матс, войдя в сарай. — И тебя освобожу. Не буду ждать, пока бешенство сведет тебя с ума, и ты умрешь в муках. Прикончу быстро. А потом… потом присоединюсь ко всем вам. И мы будем вместе. И Финна тоже. Наконец-то мы все будем счастливы.       Он говорил о смерти, как о воссоединении, о семейном ужине. От этих безумных, кощунственных слов Астрид почувствовала, как почва уходит из-под ног. Она сходила с ума, ее разум отказывался принимать эту чудовищную логику. Девушка отступала, пока спина не уперлась в стену.       Матс поднял ружье. В его мутных глазах не было ни ненависти, ни жалости, лишь пустота. Но Астрид не собиралась принимать его «освобождение». Пока он говорил, ее пальцы нащупали на пыльной полке холодную сталь. Точнее, старый охотничий нож, забытый здесь много лет назад. Она припрятала его у себя за спиной.       Когда он направил на нее ствол, она с рычанием, каким воют загнанные звери, бросилась на него. Последовал оглушительный выстрел. Пуля ударила ее в живот, чуть ниже ребер, отбросив назад. Адская боль пронзила все тело, но ярость и инстинкт самосохранения оказались сильнее. Она все еще держала нож. И прежде чем Матс успел понять, что промахнулся, Астрид изо всех сил вонзила лезвие ему в грудь.        Удар пришелся не в сердце, но был достаточно силен, чтобы мужчина с гримасой боли выпустил ружье и отшатнулся, хватая воздух ртом.       Астрид, истекая кровью, подняла ружье. Дрожащие, окровавленные пальцы нащупали спусковой крючок, и тишину сарая, уже пропитанную запахом смерти, разорвали новые выстрелы. Ее собственный хриплый крик от ужаса, злости и невыносимой боли слился с пушечным грохотом. Она стреляла залпом, не целясь, пока затвор не щелкнул.       Потом наступила тишина. Стояла она, вся в крови — и своей, и чужой. А перед ней лежало бездыханное тело человека, который когда-то заменил ей отца. Дрожь становилась все сильнее, мир плыл перед глазами. Ранение в животе горело огнем, и она поняла, что скоро потеряет сознание.       Опираясь на ружье, как на костыль, она, шатаясь, выбралась из сарая. Ей нужно было добраться до дома. Увидеть. Убедиться.       Она вошла в дом, оставляя за собой кровавый след. И то, что она узрела в свете тусклой люстры, заставило ее сердце разорваться окончательно.       На полу лежала бедняжка Элис, которой всего несколько недель назад с таким смехом исполнилось девять. Рядом — Теа, не дожившая всего одного месяца до своего долгожданного совершеннолетия, до начала всей своей взрослой жизни, о которой она так часто мечтала. Все, что осталось от их будущего, — неестественная тишина и неподвижность.       Ноги Астрид подкосились, но сознание, затуманенное болью и горем, выжигало в ней единственный приказ: «Беги».       Опираясь о стены, она выползла из дома, прижимая ладонь к кровоточащей ране на животе, и, спотыкаясь, направилась к лесу. В теле гудели раны от зубов бешеных лис, по жилам разливался яд болезни, а пулевое ранение пылало, угрожая вот-вот погасить сознание. Она не могла бежать, лишь кое-как переставляла ноги, борясь с темнотой, накатывающей на глаза. Лес казался лабиринтом из теней, готовых поглотить ее навсегда.       Силы окончательно оставили ее где-то через полчаса, а то и меньше. Астрид упала на колени, судорожно глотая воздух. Отчаяние, острее любой физической боли, сдавило горло. И тогда, в кромешной тьме своего горя, она начала молиться. Не святым, не богам, а пустоте. Она изливала в ночь свою боль, свой немой вопль о прощении и спасении.       И тогда тишина ответила ей.       — Дитя мое, израненное дитя… Ты позвала, и я пришла. Твоя жизнь истекает вместе с этой кровью. Смерть уже ступает тебе по пятам, и путь ее необратим, — перед ней никого не было, но она ясно услышала женский голос.       — Я не хочу! Мне так страшно… Мой дар… нет, мое проклятие! Оно всех и погубило! Погубило! Слышишь?! Теперь они все мертвы! МЕРТВЫ! — тихий лепет перерастал с каждым словом в крик, а в голосе Астрид была вся горечь прожитых лет, все горе, вся ненависть к той силе, что сделала ее чужой. Она не понимала с кем разговаривает, и не осознавала, был ли этот голос реален или являлся лишь галлюцинацией перед ее скорой кончиной.       — Страх — это бремя живых, — прозвучал ответ. — Ты скоро сложишь его у порога. Но то, что ты называешь проклятием, может стать твоим щитом за ним. Я не могу даровать тебе жизнь, но я могу дать тебе силу, чтобы не быть безгласной тенью в мире мертвых. Силу, чтобы выстоять и защитить то, что останется от тебя самой.       Астрид, почти не дыша, задала вопрос, от которого замерло ее израненное сердце: «Я… я попаду в Ад?».       Наступила краткая пауза, полная безмолвного сострадания.       — Да. За кровь, что ты пролила, пусть и в отчаянии, за грехи, которые ты не хотела совершать, врата покоя для тебя закрыты. Тень на душе твоей слишком густа.       Сердце Астрид сжалось, но в этом приговоре нашлось горькое утешение: конец неопределенности. Иллюзиям больше не осталось места.       — Что вы хотите взамен? — прошептала она. — Мою душу? Она ведь и так уже обречена.       — Да. Твою душу. Всю, без остатка. Твое вечное «я», что могло бы раствориться в свете или тлении. Но откажись от нее добровольно. Тогда я дам тебе силу, перед которой содрогнется сама Преисподняя. Силу не просто выжить, но повелевать тьмой. Власть, которую не смогут отнять.       «Власть…» — слово вонзилось в сознание Астрид, оттеснив боль. Оно не пугало. Оно пьянило. Внезапно перед ней раскрылась невысказанная истина: быть жертвой — это не просто испытывать боль. Это позволять другим решать твою судьбу. Это молить о пощаде, которую тебе могут милостиво даровать или жестоко отказать. «Я не просто хочу перестать страдать, — озарило ее. — Я хочу, чтобы никто и никогда больше не мог причинить мне боли, не поплатившись за это сполна».       Чудовищное и единственное предложение повисло в ночи. И Астрид поняла: это не обмен, а перерождение. Не спасение души, а создание из ее пепла чего-то нового, страшного и вечного. Она больше не боялась. Да и чего ей было бояться, если она уже потеряла все?       Она подняла голову, и в ее глазах, помутневших от боли, вспыхнул последний, ледяной огонь.       — Хорошо. Забирайте. Но дайте мне силу… Дайте мне силу, что спасет меня хотя бы там!       — Да будет так.       Эти слова прозвучали как приговор и заклятие, слившиеся воедино. Из тьмы между корнями древних деревьев хлынул поток холодной, безжизненной силы, что не освещала, а поглощала саму ночь. Она входила в нее через кожу, через душу, выжигая изнутри последние следы страха, сомнений, самой памяти о тепле. Боль от ран исчезла не потому, что ее вылечили, а потому, что ее заместила всепоглощающая пустота.       Астрид больше не чувствовала своего тела. Она не чувствовала ровным счетом ничего.       Она медленно поднялась на ноги, разжала ладонь и посмотрела на нее. По коже, бледной, как лунный свет на надгробии, пробежала черная тень — первый знак ее нового наследия. Она сжала пальцы в кулак, и тень послушно сгустилась вокруг, словно живая. Где-то вдали, за гранью реальности, ей почудился тихий, удовлетворенный смешок.       Сделка была заключена.       Астрид, девочка с проклятым даром, умерла в том лесу не сразу, а в течение мучительного часа, пока ее земное сердце билось в последних судорогах. Но в тот самый миг, когда ее дыхание прервалось, в кромешной тьме Преисподней материализовалась новая грешница. Не растерянная душа, а существо, уже отмеченное печатью силы.       Именно там, в лабиринтах вечного страдания, на нее и наткнулся Аластор.