Глава 5. Песня из прошлого

      «Порезать» Аластора не вышло. Но его атаки, что накануне швыряли с легкостью Астрид о землю, теперь разбивались о невидимые барьеры. Рунические щиты, начертанные в воздухе дрожащими, но решительными пальцами, выдерживали удары.       Синяки и ссадины, оставленные вчерашним занятием, начинали заживать, но все еще ныли, а в особенности от резких движений. Астрид с досадой думала, что с демонической формой и регенерацией все должно было идти куда быстрее, но ее тело, казалось, намеренно медлило, напоминая о каждой прошлой неудаче.       Она стояла, отражая одну атаку за другой, и впервые за все время тренировок между ними завязалось нечто, отдаленно напоминающее бой.       Из тумана рассеивающейся мглы донесся насмешливый голос:       — Решили все же воспользоваться записями из той книги? Как интересно. Чужие знания надежнее собственной силы?       Астрид проигнорировала колкость, экономя дыхание и силы. Она отражала очередной выпад не так уверенно, как надеялась, но уже не как беспомощная жертва. Когда эхо последнего удара растаяло в пыльном воздухе, Аластор медленно опустил руку, сигнализируя об окончании занятия. Пространство мгновенно исказилось, и вот она уже снова стояла посреди его комнаты, вглядываясь в свои ладони. Кожа на них пылала багровым отливом, будто изнутри ее выжгли раскаленными углями.       — Сойдет. Для вчерашней дрожащей мыши, разумеется, — его ровный тон был лишен какой-либо похвалы. — Я нападал на вас не в полную силу, — констатировал демон. — А вы? Как думаете, использовали ли вы сегодня свои силы на полную, даже если просто отражали мои удары, а не нападали?       — Не знаю… — выдохнув, сказала она. — Возможно? Просто со вчерашнего дня мне кажется, что сила будто… и вовсе не моя. Она как будто приходит извне.       Уголок губ Аластора дрогнул в беззвучной усмешке.       — Заблуждаетесь, милочка. То, что в вас наконец-то начало пробуждаться на занятиях, — это лишь слабые отголоски. Жалкие подрагивания того, что я застал в переулке, когда нашел вас.       Он сделал шаг вперед, и его высокая фигура отбросила на нее густую тень.       — Вы убеждены, что эти силы не ваши. Но будьте уверены, — едва ли не шепотом проговорил он, — эта тьма, что течет по вашим жилам, и есть ваш истинный первоисточник. Не те жалкие искорки, что вы демонстрировали мне ранее. А именно это. Только вот… Разбудить ее в себе снова вы смогли, а на полную мощь использовать — нет. Вы все еще боретесь сами с собой. И потому прячетесь за чужими знаниями, боясь подпустить свою собственную силу слишком близко.       — Я не боюсь, — выдавила она из себя.       — Лжете, — отрезал Аластор, и в его глазах вспыхнули крошечные огоньки, словно угли в пепле. — Вы боитесь ее. Боитесь того, кем станете, когда отпустите контроль. И неужели вам вздумалось, что использовать ваши собственные силы гораздо опаснее, чем чертить эти каракули?       — Но они хотя бы работают, когда мне это нужно, и я могу ими управлять без страха потерять контроль…       — Надолго ли? — с нескрываемой насмешкой произнес демон. — Вы так уверенно жонглируете словами «работают» и «контроль». Уже позабыли, что я сказал вам об этих записях? Или решили проигнорировать?       Аластор медленно прошелся по кругу, его взгляд, казалось, прожигал ее насквозь.       — Они работают не для вас. Они работают через вас. И с каждым разом чужой шепот в вашем сознании становится громче.       — Они просто инструменты… — попыталась возразить она.       — Инструменты? — Аластор резко остановился перед ней. — Скажите, Астрид, когда вы чертили щит, это вы решали, куда направить силу? Или руны сами тянули вашу руку, подсказывая верный изгиб и вытягивая из вас энергию? Они не дают силу. Они ее заимствуют. И уж тем более они не подчиняются. Они контролируют. Постепенно, неотвратимо, пока от вас не останется лишь послушная кукла, одержимая этой силой. И в конечном счете, — горящий взгляд впился в нее, — они уничтожат того, кто ими пользуется. Сожгут изнутри. Вы уже чувствуете этот ожог, не так ли?       Его пальцы, не касаясь ее, провели в сантиметре от ее воспаленных ладоней. Кожа на них заныла с новой силой. Астрид молчала, сжимая кулаки. Багровый отлив на коже пульсировал в такт ее учащенному сердцебиению.       — Я не буду пользоваться ими постоянно, — заявила девушка. — Только когда это необходимо.       Аластор издал нечто среднее между смешком и презрительным фырканьем.       — О, моя дорогая, вы так трогательно наивны! Либо же глупы. Речь не о частоте. С каждым использованием, с каждой начертанной вами руной процесс поглощения становится необратимым. Вы уже не сможете остановиться. Сначала вы будете оправдывать себя необходимостью, затем — привычкой, а в конце… просто забудете, что когда-то могли обходиться без них. Вы боитесь потерять контроль? Так знайте: именно эти руны и ведут вас к потере контроля над собой. А ваша тьма ждет, когда вы перестанете ей сопротивляться. Выпустите ее. Пока не станет слишком поздно.       Астрид не сразу, но все же кивнула ему, после чего вернулась в свою комнату. Покоя от его слов она не находила. Схватила со стола ту самую книгу и решив, что просто дочитает ее до конца для себя, а потом вернет хозяину, не раздумывая, направилась вниз, в гостиную.       Устроившись в глубоком кресле у потухшего камина, она открыла потрепанную книжонку. Строки текста и причудливые символы плясали перед глазами уже около часа, но сознание, отравленное собственными страхами и чужими предупреждениями, более не желало воспринимать пищу извне.       И тогда из глубины памяти сама собой всплыла ритмичная мелодия. Тот самый мотив, что лился в джаз-баре из его воспоминаний. Тихий напев сорвался с ее губ, странно контрастируя с мрачной тишиной зала. А уже через пару мгновений на книгу упала тень.       — Откуда вы знаете эту песню? — голос Аластора прозвучал прямо у нее за спиной.       Астрид резко обернулась, сердце заколотилось в груди. Демон стоял в нескольких шагах, его поза была расслабленной, но взгляд, прищуренный и невероятно острый, выдавал напряженное внимание.       — Это ведь джаз? — внутри все сжалось в ледяной комок.       — Верно.       — Слышала ее как-то. Вот вспомнилась, — девушка пожала плечами, делая вид, что возвращается к чтению, хотя буквы теперь и вовсе превратились в черные мушки.       Аластор медленно сделал шаг вперед, еще один, а затем остановился перед креслом напротив нее, склонив голову набок.       — Да неужели? — он протянул слова с ядовитой насмешкой. — Как забавно! Потому что эту аранжировку и именно эти слова я слышал лишь в одном месте и в одно время. Очень, очень давно.       Демон продолжил:       — В тот вечер играл слепой пианист, которого звали Хадсон, — сообщил он чуть тише. — Он импровизировал, и эту конкретную мелодию он сочинил прямо на сцене. Ее не записывали. Ее не передавали по радио. Ее слышали только те, кто был в том баре той ночью.       В воздухе повисла звенящая тишина. Астрид чувствовала, как кровь отливает от лица. Она не находила слов, не находила даже подходящей лжи. Могла только смотреть на него, загипнотизированная, как кролик на удава.       — Так что, — Аластор наклонился еще ближе, и в его глазах вспыхнул огонек любопытства, — будьте так добры, моя дорогая… объясните мне, каким образом вы, родившаяся спустя десятилетия после того, как и пианист, и тот бар, и все, кто в нем был, обратились в пыль… могли «услышать ее как-то»?       — Быть может, ту мелодию и те слова тогда кто-то запомнил и исполнил спустя время? А затем песню уже и пустили в эфир… — негромко произнесла Астрид.       Аластор замер на мгновение, его улыбка, застывшая и неподвижная, стала напоминать оскал. Статичный треск, всегда сопровождавший его, на секунду смолк.       — Возможно.       «Поверил?» — пронеслось у нее в голове с безумной надеждой.       А что если он ответил ей ложью на ложь? Ведь ее неуклюжий, почти детский обман был абсурден в свете его фактов. Тогда… это была лишь отсрочка. Аластор просто передумал ломать игрушку сразу. Его согласие стало страшнее любого допроса. Теперь он будет наблюдать. И ждать. И каждый звук, каждый шаг, каждый ее вздох отныне будет под пристальным вниманием. Рано или поздно он докопается до истины, до той самой, что заставила ее спеть песню из его давно умершего прошлого. И тогда игра закончится. А ее жалкая ложь покажется ей райским блаженством по сравнению с тем, что последует за правдой.       — В конце концов, человеческая память — штука причудливая. А джаз… он как вирус, цепкий и бессмертный! Вполне мог сохраниться в чьем-то сердце и найти дорогу через годы, — вдруг весело проговорил демон.       Аластор медленно прошелся вдоль спинки противоположного кресла, его пальцы скользнули по бархатной обивке, затем он плавно опустился в него, устроившись с показной небрежностью, и скрестил ноги. Опасная игра вокруг песни будто бы осталась позади.       — Вы упомянули, что ваши силы якобы изменились вчера, — его голос вновь обрел привычную, вещающую сквозь радиопомехи темброватость, став инструментом деловой беседы после только что отгремевшего психологического шторма. — Точнее, пробудились настоящие.       Девушка, все еще пытаясь переключиться с панического ужаса на относительно безопасную тему, кивнула, сжимая в ладонях колени, чтобы скрыть предательскую дрожь. Ее пальцы впились в ткань брюк, оставляя влажные отпечатки.       — Да.       — И какова причина? — он склонил голову, вперив взгляд на девушку.       «Причина?» — в горле у Астрид встал колючий ком. Она не могла рассказать ему о кошмаре. О том, как тьма сходила с небес живыми, извивающимися тенями, а земля стонала под ногами, словно в агонии. Как она видела бледные, искаженные лица своей умершей семьи, протягивающие к ней руки. Как в отчаянии молила во сне его, Аластора, о помощи, и как он же, обернувшись кошмарным видением, с хищной ухмылкой лично принялся душить ее. Девушка открыла рот, чтобы выдать очередную сомнительную, придуманную на ходу отговорку, но демон опередил ее.       Его показное терпение, казалось, лопнуло. Он резко наклонился вперед, и его голос потерял оттенок деловой беседы, сменившись открытым любопытством.       — Вчера вечером вы кричали. Вам приснился сон? Неужто в этом все дело? — Аластор сам дал ответ на свой же вопрос, выдав ее сокровенную тайну с потрясающей, пугающей точностью, словно он не просто слышал, а стоял в самом эпицентре ее ночного кошмара.       Астрид на миг забыла о страхе, пораженная и обезоруженная этой прямотой. Обрывки кошмара, яркие и отрывочные, как вспышки молнии, пронеслись перед ее глазами: искаженные лица, давящая безысходность, леденящий душу ужас, ощущение падения в бездну.       — Кошмар, — все так же задумчиво, почти бессознательно, прошептала она, глядя в пространство перед собой, словно вновь видя эти образы.       А затем, с запозданием, до нее донесся полный смысл его слов. Ее глаза распахнулись от изумления, и она спросила, глядя прямо на демона, на его невозмутимое, улыбающееся лицо:       — Ты слышал?       Она резко закусила губу, ощущая прилив жара к щекам. Все время Астрид обращалась к нему на «вы», как и он к ней, подчеркивая дистанцию, а теперь так резко, сгоряча, перешла на «ты». Ей показалось это непростительной фамильярностью, опасным нарушением протокола. Но Аластор, вместо того чтобы заострить на этом хоть какое-то внимание, лишь испустил короткий смешок.       — Милочка, — протянул он, изящно откинувшись в кресле, — твой крик был способен разбудить весь дом, будь это глубокая ночь, и если бы здесь находился еще кто-нибудь, кроме нас!       Он окончательно стер границы между «вы» и «ты», последовав ее примеру, и почему-то для Астрид это прозвучало как снисхождение, дарящее иллюзию вольности. Выдержав короткую паузу, Аластор добавил:       — И теперь, — произнес он спокойно, — я крайне заинтересован узнать, что же за причудливые сновидения обладают столь… преобразующей силой.       Астрид поняла: отступать некуда. Он не просто интересуется, а настаивает. И на этот раз никакая ложь ее не спасет. Правда была единственной валютой, которую он согласен был принять.       Опустив взгляд на свои сцепленные, все еще дрожащие пальцы, она начала говорить. Голос ее был тих и неуверен вначале, но с каждым словом он набирал твердость, будто высвобождая груз, который она тащила слишком долго. Астрид рассказала ему все. Правда, не в виде драматизированного излияния души, а как сухой отчет. Выложила перед ним голые факты своей жизни, как выкладывают на стол окровавленные игральные карты.       Рассказала о детстве, оборвавшемся со смертью родных родителей. О странных снах, приходивших к ней задолго до беды, снах, что вещали смерть окружающим и вскоре снискали ей прозвище «проклятой девчонки». О приемных родителях, давших ей приют, но не ставших спасением. О том, как Матс в припадке безумия убил своих родных дочерей. О том, как он, видя в ней источник всего зла, попытался избавиться от нее, бросив в клетку к бешеным лисам. И о том, как в отчаянной борьбе за жизнь она сама направила на мужчину его же ружье и нажала на курок.       Астрид говорила, а демон слушал, не проронив ни слова. Его улыбка застыла на месте, став непроницаемой маской, сквозь которую невозможно было разглядеть ни мысли, ни оценку. Он был живым монолитом, поглощающим свет ее исповеди, но не оставлявшим ничего взамен.       И по мере того, как ее история обретала форму, в сознании Аластора происходила тихая революция. А вскоре пазл и вовсе сложился. Та самая загадочная фраза Рози: «Хотя подобных случаев на моей памяти еще не было, я догадывалась, что она столкнется с такой проблемой по некоторым причинам» — которая прежде казалась ему лишь досадной абстракцией, теперь стала понятна сполна.       «Вот оно что, — пронеслось в его разуме. — Вот та самая причина. Палач с психикой жертвы. Орудие смерти, которое боится звона собственных клинков. Какая восхитительная ирония«.       Его одновременно забавляло и раздражало это вопиющее противоречие. «Такая, как ты, дорогая моя, если бы не пустила в глотку тому безумцу свинец, прямиком бы отправилась в Рай, — язвительно подумал он. — Ангел во плоти демона. Какой изысканный парадокс».       Мысленный взор демона выстраивал логическую цепь: каждый призрак из ее прошлого, каждая смерть, каждое обвинение — это не просто раны, а прутья прочнейшей клетки. И ключ к этой клетке лежал не в тренировках или дисциплине. О, нет, это было бы слишком просто, это лишь дополнение. Ключом было нечто гораздо более фундаментальное: тотальное, безоговорочное принятие своей истинной, кровавой сущности.       «Но ты никогда не примешь этого, не так ли? — с холодной усмешкой констатировал он про себя. — Такое хрупкое создание, как ты, никогда не осмелится посмотреть в глаза своему истинному отражению».       И когда последнее слово повисло в наступившей тишине, рыжеволосая почувствовала не облегчение, а леденящую пустоту. Она отдала ему свое прошлое, свое клеймо, свою боль. И теперь он держал в длинных пальцах не просто ее хрупкое настоящее, а все ее призрачное, окровавленное прошлое, перебирая его, как четки.       Губы Астрид дрогнули, и в гробовой тишине гостиной прозвучал едва слышный, но отчаянно-убежденный шепот:       — Я не грешница…       К слову, она сама не верила в это. Не могла верить после всего, что натворила. Но в тот миг ей истошно хотелось, чтобы это была правда.       Услышав ее жалкую попытку самооправдания, Аластор рассмеялся.       — Это как посмотреть, моя дорогая, — произнес он, продолжая кривить губы в усмешке.       Аластор щелкнул пальцами. В его руке тут же материализовалась фарфоровая чашка с дымящимся черным кофе, от которого тянулся терпкий, горьковатый аромат. В тот же миг, с тихим звоном, похожим на звук бьющегося хрусталя, идентичная чашка возникла прямо перед Астрид на столе. Ее пальцы неуверенно потянулись к белоснежному фарфору, после чего она медленно, будто боясь обжечься, притянула чашку к себе и сделала небольшой глоток.       — Факт остается фактом: ты стала убийцей. А здесь, в Аду, мы редко утруждаем себя изящными нюансами мотивов. Ты отняла жизнь. Намеренно или нет, уже не имеет значения. И твое место отныне среди прочих грешников. Вся эта сентиментальная болтовня о тяжести греха… — Аластор пренебрежительно махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, — не более чем жалобный фон для вечности.       Тень скользнула по его лицу, заострив и без того хищные черты. Он наклонился чуть вперед, и проговорил почти шепотом:       — Но давай заглянем в корень проблемы, которую ты так тщательно от себя прячешь. И в том числе от меня. Ты не можешь выпустить силу не потому, что не умеешь. О, нет! Ты боишься. Боишься, что, выпустив ее, ты снова кого-нибудь убьешь. Твой первый и единственный инстинкт — сжиматься, замыкаться в себе, сглотнуть этот клубок энергии, лишь бы не навредить. Не убить снова. Именно этот панический страх и душит твои способности в зародыше, — его улыбка стала шире. — Ты боишься не силы, Астрид. Ты боишься самой себя.       Его слова вонзились в тот самый сокровенный нерв, о существовании которого она и сама боялась признаться. Астрид не отрицала. Даже не пыталась. Аластор видел ее насквозь.       — Скажи мне, Астрид, что сильнее? Страх причинить боль… или страх навсегда остаться этой дрожащей тварью, которая предпочитает быть жертвой, лишь бы не нести ответственность за свою мощь? Ты цепляешься за свое невинное «я не грешница». Ты дрожишь перед последствиями, потому что все еще мыслишь категориями той жизни. Жизни, где есть «хорошо» и «плохо», «грех» и «невинность». Но ты мертва для того мира. Его правила больше не имеют над тобой власти. Здесь, в вечном карнавале греха, твой страх — это излишество, которое ты не можешь больше себе позволить. Потому что здесь, моя дорогая, чтобы выжить, нужно не бояться убить, а желать этого.       — Когда я направила ружье на Матса, — голос Астрид дрожал, — я не желала его смерти. Даже когда он тащил меня к клетке… даже после того, что он сделал с сестрами. В тот миг во мне не было ненависти. Только ужас и одна-единственная мысль: «Я хочу жить». А когда раздался выстрел, когда он упал… я не почувствовала ни облегчения, ни торжества. Лишь пустоту и боль, как будто убила часть себя вместе с ним. Я не могу желать смерти. Даже тем, кто придут за мной. Потому что если я начну жаждать чужих страданий, тогда то немногое, что осталось во мне, умрет окончательно.       — Это ты пока так думаешь. Пока над тобой не нависнет угроза. Следующий, кто попытается отнять твою жизнь, не будет каким-то обезумевшим от горя человеком из твоего прошлого. Это может быть любой из здешних обитателей. И поверь, они опаснее, чем ты думаешь. Или… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — куда хуже. Ты сгинешь в зачистке. Ты слышала об истреблении?       — Ты упомянул о нем как-то, — произнесла задумчиво девушка, вновь поднося чашку к губам. — Но нет, не наслышана.       — Раз в год с небес спускаются ангелы-истребители. Они не различают правых и виноватых. Только грешников. Тех, кто не сумел защититься, стирают в порошок. Они гибнут навсегда, без шанса на возрождение. И поверь мне, в тот день, когда улицы заполнятся криками разрываемых на части душ… ты начнешь желать смерти. Потому что альтернатива — небытие. Вопрос лишь в том, доживешь ли ты до следующей зачистки со своими принципами. Статистика, должен сказать, не на твоей стороне.       — Значит, все уже предрешено? Предлагаешь мне просто смириться? — спросила она, поставив чашку на блюдце. — Принять себя как убийцу и начать наслаждаться этим? Или ты просто пытаешься меня запугать?       — Моя дорогая, я не запугиваю! Я всего лишь знакомлю с правилами! Вечность — скучная пьеса, если не знать режиссерских указаний. И я предлагаю тебе проснуться и прочесть их. Когда придут экзорцисты, твои слезы их не растрогают. А твой страх станет для них лишь сладкой приманкой.       Аластор плавно откинулся на спинку кресла, сложив длинные пальцы перед собой. Навязчивая радиопомеха, сопровождавшая его речь, на мгновение стихла, и воцарилась неестественная, давящая тишина.       — И последний вопрос, для полноты картины, — его палец принялся выбивать неторопливый ритм по подлокотнику кресла. — Что ты видела в тот день, в переулке, когда я тебя нашел? Когда ты потеряла контроль над своей силой.       Астрид замерла, вспомнив, что в день их знакомства так и не смогла рассказать демону о том, что ей привиделось. Тогда эти воспоминания были слишком сырыми, слишком обжигающими, словно свежесодранная кожа, и уж точно потаенными для чужих ушей. Но теперь, когда она уже вывернула наизнанку свое прошлое, и Аластор держал в руках все ее грехи, скрывать эту последнюю тайну не имело смысла. Стена сопротивления рухнула.       — Как я тогда сказала, это был не сон. Далеко не он, нет, — начала Астрид, отводя взгляд. — Это было видение. Я провалилась в него с открытыми глазами, прямо посреди того переулка. Передо мной проплывали обрывки моего прошлого, но они были искажены, будто кто-то вывернул самые жуткие моменты наизнанку. И я чувствовала, как этот ужас поднимается изнутри, физически душит меня… Я пыталась вырваться, оттолкнуть кошмар и в отчаянии высвободила свою силу. Я почувствовала ее всплеск в реальности, но внутри видения ничего не менялось. А потом картинка просто рухнула. И когда страшные образы резко покинули меня, я, не успев ничего понять, потеряла сознание. Это все, что я помню.       На лице Аластора расцвела широкая, торжествующая улыбка. Еще один пазл сложился.       — Прекрасно, — прошипел он с открытым удовольствием.       — Что «прекрасно»? — голос Астрид сорвался на высокой ноте, выдавая внутреннюю дрожь. Она сжала кулаки, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Что ты понял?       — Контекст, моя дорогая! Контекст! — Аластор развел руками, будто представляя невидимую афишу грядущего триумфа. — Ты не просто потеряла контроль, а отбивалась, как загнанная лисица. И теперь я, по крайней мере, знаю, от чьего лая ты бежишь. Это куда интереснее простой истерики.       «Неужели его это веселит?» — пронеслось в голове у девушки. Неужели ее боль, ее паника, ее сокровенный стыд — для него всего лишь занимательная головоломка? Разве ее откровения не заслужили хотя бы тени понимания? Она и не надеялась на жалость, но даже циничное поддакивание, формальная вежливость были бы лучше этого веселья. Эта его торжествующая улыбка обжигала больнее, чем любое проявление безразличия.       Демон изящно поднялся с кресла. Разговор был явно окончен, а цель достигнута. И в тот краткий миг, пока его силуэт еще не истаял в дверном проеме, Астрид, чье сердце зашлось пойманной в грудной клетке пичугой, рванулась следом.       — Подожди! — сорвалось с ее уст. — Ты теперь знаешь все мои грехи. А что насчет твоих? Расскажи мне о своем прошлом. Кто ты, Аластор? Что скрывается за твоей улыбкой? Что ты сделал, чтобы… стать тем, кем ты стал?       «Ах, вот как? Прямо в лоб? Какая трогательная, какая наивная прямолинейность», — мысленно рассмеялся Аластор.       Он ожидал многого: лести, быть может, просьбы ей помочь разобраться с проблемой. Да чего угодно! Но вот этого наглого требования, этого детского убеждения, что раз она выложила свою исповедь, то он теперь обязан отчитываться о своих грехах? Нет, этого он не предполагал. Девица возомнила, что они играют в честный обмен? Ха! Как же!       «В этом мире ничто не дается просто так, а уж откровенность и подавно. Ты сама, без всякого принуждения, вывалила на меня ворох своих прегрешений. Никто тебя за язык не тянул. И разве я хоть словом намекнул, что это двухсторонняя сделка?» — взметнулась ядовитая искра в сознании.       Эта наглая уверенность в ее праве знать его прошлое забавляла демона до чертиков. Хотя, признаться, Аластор был глубоко удовлетворен. Столько информации, столько рычагов… И все подарено самим же источником!       Радиопомеха, что была его звуковым ореолом, взвизгнула пронзительным, живым криком, от которого по коже девушки побежали мурашки.       — Прошлое — это скучный, истрепанный пролог, моя дорогая, — мягко ответил он. — Пыльный и никому не нужный архив. Зачем рыться в прахе?       — Я так не думаю, — выдала Астрид, чувствуя, как настойчивость покидает ее под давлением его взгляда. Демон и не думал делиться. Ни единой крупицей. Но отступать было поздно. — Ты вывернул мою душу наизнанку. Я же не знаю о тебе ничего. Разве это честно? Разве это равный обмен?       Он сделал несколько шагов к ней, встав вплотную. Воздух в комнате сгустился от его темной энергетики, и дышать стало трудно.       — О, какая жажда справедливости! — Аластор наклонился, и его шепот обжег ее кожу, как статический разряд, оставляя легкое онемение. — Но не стоит рыться в чужих шкафах в поисках скелетов, дорогуша. Особенно в моих. Ты полагаешь, твоя маленькая исповедь купила тебе право на экскурсию по моим личным адским кругам? Милая моя, ты даже цены билета не знаешь! Кроме того, ты вряд ли обрадуешься находке. Или, что куда вероятнее, — его улыбка стала оскалом, обнажив неестественно острые зубы, — ты просто не успеешь понять, что именно нашла.       «Ну конечно, чего я ожидала? Что он вдруг раскается, изольет мне душу? Выложит все свои тайны? Глупо, конечно, было надеяться. Опасно и глупо», — с горьким укором подумала Астрид.       Она была так ослеплена собственным отчаянием, так измотана необходимостью исповедаться, что в какой-то момент, когда он слушал ее с таким обманчивым вниманием, ее сердце дрогнуло. Всего на одну слабую, предательскую секунду в ней вспыхнул огонек надежды, почудилась возможность иного исхода, какого-то хрупкого, невозможного подобия взаимности.       Теперь этот огонек был затоптан, оставив лишь пепел стыда и горького прозрения. Аластор не просто отказался делиться, а мастерски показал Астрид ее место. Она не обрела «союзника», а лишь предоставила врагу свое сердце на блюдечке с голубой каемочкой, и он, изящно откусив самый лакомый кусок, с презрением отшвырнул остальное. Астрид стала для него открытой книгой, источником информации, развлечением, в конце концов, но никак не равной стороной.       Как только он выпрямился, гнетущее давление исчезло так же внезапно, как и появилось, оставив после себя лишь звон в ушах и легкую тошноту, подкатывающую к горлу.       — А теперь, извини. Меня ждут дела поважнее. А у тебя… — демон многозначительно посмотрел на нее, и его взгляд, холодный и цепкий, на мгновение задержался на быстро бьющейся артерии на ее шее, — есть над чем поразмыслить. Об экзорцистах. О том, что я тебе сказал. И о том, — он мягко подчеркнул последние слова, — какие вопросы действительно стоит задавать, а какие лучше навсегда похоронить в глубине своей наивной души.       И, повернувшись, он растворился в полумраке коридора. Комната внезапно показалась ей огромной и пугающе пустой. Он ушел от ответа, ловко сменив тему. Оставил после себя не просто любопытство, а суровый урок и жгучую, унизительную рану. Она осталась одна с грузом своих вывернутых наружу грехов, с вопросами, на которые не будет ответов, и с отчетливым пониманием: Аластор не просто отказался лечить вскрытую им рану. Демон оставил ее кровоточить, наслаждаясь тем, как ее наивная надежда обратилась в прах.