Глава 8. Молитвы в Аду

      Чтобы сделать шаг вперед, порой нужно произнести слово, которое отбросит тебя назад. Всего одно слово. Для Астрид этим словом стало «прости». Оно захлопнуло дверь для ссор и распахнуло люк прямо в бездну.       Последнее занятие длилось вечность. Вернее, оно пробило дно привычного времени и рухнуло в какую-то вязкую, безвоздушную субстанцию, где минуты растянулись в часы. Астрид больше не позволяла себе костылей – ни книг, ни записей. Только голые, сырые способности, которые начинали обретать форму. Она еще не выпускала их на волю целиком и не умела сдерживать, но в этих рваных, неуклюжих всплесках сквозила не прежняя хрупкость, а первозданная, необтесанная мощь.       Тогда Аластор не произнес ничего: ни ледяной похвалы, ни ядовитого замечания, ни даже своего фирменного прощального каламбура. Демон просто стоял и наблюдал, пока она, на исходе сил, почти выползла на четвереньках к выходу, цепляясь за косяк дрожащими пальцами. Этот вечер стерся из памяти, оставив лишь смутное ощущение долгого коридора, холодной ручки двери и затем — полный провал. Она рухнула на кровать в одежде и погрузилась в пучину беспамятного сна, будто само сознание отшатнулось от пережитого.       И так ровно четырнадцать дней.       Четырнадцать одинаковых, вылизанных до блеска суток. Утром – кукольный спектакль в гостиной отеля: улыбки, кивки, правильные слова о надежде, которые Астрид произносила, будто чужим голосом. Ее сознание в эти часы пряталось куда-то глубоко внутрь, затаившись. Оно не жило, а ожидало сумерек, той самой двери, очередной тренировки, демона.       Под его бесстрастным взглядом ей приходилось выжимать из себя все до последней капли. Он методично подталкивал ее к краю не словами, а тишиной, которая сжимала виски и гнала вперед, заставляя делать больше, быстрее, идеальнее, за гранью мыслимого. Это было похоже на попытку сдвинуть гору одной лишь силой мысли, не издав ни звука.       Каждый вечер, спотыкаясь на пороге кабинета, Астрид осознавала: ее расчетливое «прости» не исцелило разлом, а лишь вогнало конфликт вглубь. И в самой глубине, в черной сердцевине этого льда, зрело откровение куда более страшное.       Что если в тот миг, сквозь панический страх, она не просто лгала? Что если на миг, на роковой, предательский миг, она и правда поверила, что слово может что-то изменить, что им можно откупить кусочек прошлого? Теперь ответ был очевиден, и молчание Аластора кричало громче любых слов.       Ничего не изменилось.       Все стало только острее.       И вот одним из вечеров, ничем не отличающихся от остальных, Астрид сидела в пустой гостиной, устало прислонившись к спинке дивана. В руках она медленно вращала кружку с остывшим кофе, отчего темная жидкость колышалась, оставляя размытые следы по стенкам. Ее взгляд был пустым и устремленным в одну точку на полу, а тело ныло от мышечной усталости после очередного изнурительного дня. Она просто сидела, пытаясь ни о чем не думать, и ждала, когда пройдут последние минуты перед новым занятием с Аластором, словно приговоренная к казни ждала рассвета.       Тень, упавшая на пол перед ней, заставила Астрид резко поднять голову. В дверном проеме, бесшумно, как материализовавшаяся из мрака галлюцинация, стоял Аластор. Не проронив ни звука, он пересек комнату и устроился в кресле напротив, с отточенной грацией, положив ногу на колено. Его широкая, неизменная улыбка казалась в этот вечер особенно ярким и неестественным пятном в сгущающемся полумраке.       — Ну что, моя дорогая, — его голос нарушил тишину, — как продвигаются твои… упражнения в самообмане? Терапия с нашей милой Чарли? Наполняются ли твои потухшие глазки светом надежды?       Тело Астрид напряглось не столько от его внезапного появления, сколько от ядовитого вопроса.       Он спрашивал об этом? Поначалу в ее уставшем мозгу мелькнуло искреннее удивление, но оно тут же погасло, сменившись горьким пониманием.       Конечно. Ему было плевать. Это была просто новая форма развлечения — подбросить дров в костер ее тщетных усилий и посмотреть, как ярче запляшут языки пламени ее же разочарования. Он никогда не спрашивал, чтобы узнать ответ. Он спрашивал, чтобы нащупать слабое место, куда можно вогнать лезвие.       — Все прекрасно, — ответила она, поставив кружку на стол. — Мне нравится. Идея Чарли… она хорошая. Пусть и не имеет пока подтверждения. И, возможно, не такая уж безнадежная, как кажется.       — Неужели ты настолько наивна? — Аластор склонил голову набок, его красные глаза сузились. Статический треск усилился, и сквозь него послышался тихий смех. — Ты до сих пор искренне веришь, что несколько песенок, групповых объятий и болтовни о доброте способны стереть клеймо греха с твоей души? Ты все еще надеешься, что тебе удастся искупиться?       Что-то в Астрид надломилось. Усталость, накопившееся напряжение этих двух недель, давящее молчание между ними — все это вырвалось наружу, сметая осторожность. Нельзя ему это показывать, но сил сдерживаться больше не было. Пусть видит. Пусть потешается. Все равно хуже уже не будет.       — А что мне еще остается? — ее голос внезапно зазвучал громче, с ноткой вызова. — Сидеть сложа руки и принять, что все кончено? Да, я надеюсь! Я верю, что можно стать лучше. Пусть даже сейчас это звучит как бред и выглядит как недосягаемая цель, но я буду пытаться! Возможно, я никогда не доберусь до вершины, но я хотя бы перестану катиться вниз! Возможно, искупление — не миф. Возможно, у всех нас есть шанс!       Она ожидала язвительной отповеди, насмешки, разбивающей ее аргументы в прах, но вместо этого Аластор медленно сложил пальцы домиком и тихо усмехнулся. Демон наблюдал за ней с таким видом, будто только что получил в точности ту реакцию, на которую рассчитывал, и теперь неспешно смаковал ее вкус.       — Лю-бо-пыт-но, — произнес наконец Аластор, растягивая каждый слог. Он разомкнул пальцы, и его рука легким движением опустилась на подлокотник. Указательный палец принялся отстукивать неторопливый, гипнотический ритм — тик-так, тик-так, — вторивший часам. Он дал этому молчанию впитаться, позволил замешательству Астрид достичь пика и лишь затем поднялся со своего места.       Его тень, длинная и искаженная, тут же взметнулась по стене, на мгновение поглотив полкомнаты. Он неспешно поправил манжеты, сгладил складку на пиджаке и сделал легкий, приглашающий жест рукой в сторону двери.       — Прогуляемся? Я хочу тебе кое-что показать.       Предложение было столь неожиданным, что Астрид буквально остолбенела. Ее разум, уже настроившийся на отражение атаки, беспомощно буксовал, пытаясь найти в этом скрытую ловушку.       — А как же наше занятие? — спросила она, по инерции цепляясь за знакомый, хоть и мучительный распорядок.       — О, не беспокойся! Уверяю тебя, эта прогулка будет куда более… поучительной и полезной, чем любое наше с тобой занятие.       Не дав ей времени на раздумья, Аластор развернулся и направился к выходу из гостиной, его трость отстукивала ритмичную дробь по полу. Астрид, все еще ощущая внутри смесь опустошения и странного возбуждения после своей вспышки, молча поднялась и последовала за ним в сгущающиеся сумерки.       «Ты говоришь об искуплении, как будто это пункт назначения, до которого можно добраться, если достаточно долго брести. Но ты заблуждаешься. Искупление — это мираж, выдуманный для тех, кто слишком слаб, чтобы принять правду о своей природе. Ты хочешь перестать катиться вниз? Милая моя, ты уже на дне. Ты видишь в этом искуплении спасение, а я вижу — бегство. Бегство от самой себя, от той бездонной тьмы, что ты носишь внутри. Ты играешь в терапию, как послушная девочка, надевая маску раскаяния, лишь бы не смотреть в лицо настоящему монстру. Себе. Но пора переходить от слов к делу. Пора сорвать этот пластырь и показать тебе рану во всей ее гнилостной красоте. Ты увидишь, что этот «шанс» — иллюзия, которую я растопчу, позволив тебе самой в этом убедиться. Я отведу тебя туда, где твои наивные верования рассыплются в прах. Я покажу тебе такое, после чего ты наконец-то поймешь, что для тебя, Астрид, никакого искупления не существует. Что все это — детский лепет, в который ты так яро веришь, лишь бы убежать от правды, что ты и есть тот самый грех, который тщетно пытаешься смыть. Да, идем. Иди за мной, мой сломленный ангел. Пришло время для настоящего урока».       Они вышли из отеля, и знойный, спертый воздух города обжег легкие, словно раскаленный пепел. Багровое небо, изнуренное собственным жаром, медленно угасало, уступая место густой, удушающей черноте, которая, казалось, давила на плечи. Аластор, не удостоив ее взглядом, двинулся вперед — его стройная фигура скользила по пустынным улицам с призрачной легкостью, не оставляя следов. Астрид едва поспевала, ее сердце колотилось в такт их безмолвному шествию, отчаянно и испуганно. Он просто вел ее. Без слов, без объяснений, как собаку на поводке. И когда они свернули с оживленных проспектов, где царил хаотичный карнавал порока, в лабиринт опустевших кварталов, к девушке начала подступать знакомая, липкая тревога. Фасады домов стояли обугленные, с пустыми глазницами окон, а из темных подворотен доносилось невнятное шуршание и щелканье, от которых по коже бежали мурашки. Было по-настоящему, до тошноты жутко. И все это было до безумия странно.       — Куда ты меня ведешь? — наконец сорвалось у нее, голос прозвучал громче, чем она хотела, выдавая волнение.       — Всему свое время, Астрид, — прозвучал его голос, ровный и безразличный, и эхо многократно повторило эти слова в каменных стенах переулка.       В этот момент по левую сторону от нее, с оглушительным грохотом рухнула груда ржавых бочек. Астрид вздрогнула всем телом и инстинктивно обернулась, застыв на месте как вкопанная. Ее взгляд, скользнув по груде металлолома, увяз в пасти тупикового переулка, поглощенного непроглядной тьмой. И в этой тьме, на одно короткое, пронзительное мгновение, вспыхнули и погасли две красные точки. Чьи-то глаза. Не просто глаза — два раскаленных угля, полных холодной, животной ненависти.       — Аластор… — прошептала она, почти бессознательно, поворачивая голову туда, где только что был он, ища хоть каплю уверенности в его невозмутимом лице.       Но его нигде не было.       Пустая, унылая улица была абсолютно, давяще нема. Она закружилась на месте, глаза, широко раскрытые от нарастающей паники, лихорадочно выискивали в сгущающемся полумраке знакомый силуэт, пятно красного пиджака, отблеск застывшей улыбки. Ничего. Лишь наступающая со всех сторон темень. Тишина стала оглушительной, звенела в ушах. Демон исчез. Он бросил ее. Один на один с этим кошмаром.       Сначала ею овладела ярость — слепая, бессильная, сжигающая изнутри. Сжав кулаки, она готова была кричать от злости. Но тут за ее спиной раздался новый, угрожающий грохот, и ярость мгновенно сменилась страхом, будто ее и не было. Астрид уже собралась бежать, куда глаза глядят, но скрипнула дверь полуразрушенного дома напротив. Из подъезда, переваливаясь и громко, нечленораздельно переговариваясь, вывалилась троица демонов. Их формы были искажены и уродливы, кожа покрыта гноящимися ранами и костяными наростами, а в руках они сжимали импровизированное оружие — обломки арматуры, ржавые трубы. А один, самый тощий, с наслаждением размахивал огромным, зазубренным, как пила, ножом.       — Ого, глянь-ка, какая милашка забрела в наши владения! — просипел один, оскаливая гнилые, торчащие в разные стороны клыки. На его лице читалось хищное, голодное любопытство. — Ты тут не местная, сладенькая. Заблудилась?       Астрид, парализованная ужасом, не могла издать ни звука. Ее тело онемело, лишь ноги сами по себе медленно отступали назад, пятясь от этой жуткой группы.       — Разберемся с ней, братцы, — крикнул другой, более крупный, с тупым и жестоким лицом, с силой ударяя обломок трубы о свою покрытую чешуей ладонь. Глухой стук отозвался эхом в тишине. — Чтобы всякая шваль знала, куда не стоит совать свой грешный носик!       Они начали надвигаться на нее, согласованно расходясь полукругом, как стая голодных гиен, безжалостно отрезая все возможные пути к отступлению. Шаг за шагом они загоняли ее, направляя прямиком в тот самый переулок. Спиной Астрид почувствовала холодную, шершавую поверхность стены, а пятки уперлись в скользкую груду мусора. Пути к спасению не было. Она была в ловушке.       И тогда из самой сердцевины тьмы вышел тот, четвертый. Тот, чьи горящие глаза она видела. Он был выше и массивнее остальных, его рогатая тень накрыла Астрид с головой, а в мозолистой руке он сжимал тяжелую балку, утыканную ржавыми гвоздями.       — Ну что, девчушка, — хрипло прорычал он, — поиграем?       Первый демон, с ножом, сделал резкий выпад. Астрид отскочила в сторону, но лезвие все же чиркнуло по ее плечу, оставив на коже глубокую линию пореза. Острая боль пронзила ее, вырвав короткий, обрывающийся вскрик. Вонючее, уродливое кольцо демонов окончательно сомкнулось, а их смех, рычание и похабные шутки слились в оглушительную, безумную какофонию.       Отчаянный порыв вырваться наружу вылился в хаотичную вспышку энергии. Сила выплеснулась из Астрид неровным, рвущимся потоком, ослепив демонов, но не причинив им серьезного вреда. Удары были слепы, промахивались, били по стенам, вздымая тучи пыли. Демоны лишь рассмеялись, еще более обнаглев от ее беспомощности.       — Смотри-ка, фейерверк устроила! — взревел тот, что с балкой.       Настоящая угроза нависла в следующее мгновение. Самый крупный из троицы рванулся вперед, его оружие свистнуло в воздухе, целясь в ее голову. Инстинкт самосохранения оказался сильнее оцепеняющего страха. Из ее сжатых в комок легких вырвался не крик, а низкий, почти звериный рык. Волна силы, на этот раз плотная, сконцентрированная и невероятно мощная, ударила из ее ладоней, попала точно в грудь демону и отшвырнула его через весь переулок. Он врезался в стену с противным хрустом, и на мгновение показалось, что кирпичи поплыли. Тело впечаталось в кладку, образовав трещины, и повисло там, безжизненное и изувеченное.       Наступила мертвая тишина. Оставшиеся трое застыли, их ухмылки разом сползли с морд, сменившись ошеломлением, а затем — яростной, животной злобой. Их глаза загорелись огнем ненависти.       Астрид, воспользовавшись их шоком, рванулась прочь, к выходу из переулка, к призрачному спасению. Но не успела она сделать и трех шагов, как что-то скользкое и цепкое обвило ее лодыжку. Хвост тощего демона с ножом дернул ее назад, сбив с ног. Она тяжело рухнула на мокрый камень, и, прежде чем смогла вдохнуть, ее подняли в воздух и с размаху швырнули в противоположную стену.       Удар вышиб весь дух. Мир поплыл перед глазами, залитый болью и черными точками. Она кое-как поднялась на локти, отчаянно хватая ртом сырой, зловонный воздух. Перед ней, снова смыкаясь в полукруг, поднимая свое жалкое оружие, шли трое. В их глазах не осталось ничего человеческого — только голод и жажда мести.       И тут в Астрид что-то переключилось. Страх не исчез — он взорвался. Он превратился в топливо, в клокочущую лаву, которая требовала выхода. Мысли остановились. Разум отступил, уступив место единственному, кристально ясному и безжалостному инстинкту — выжить.       Она не видела, не слышала, не думала. Она существовала в кровавом тумане, где были только цели и ее собственная, вышедшая из-под контроля мощь. Ее силы вырвались на свободу без приказа, без контроля, те самые, что она всегда с таким ужасом сдерживала, боясь убить.       Раздался не грохот, а нечто иное — влажный, рвущий звук, словно гигантская ткань. Затем другой. И третий. Кто-то успел коротко, пронзительно вскрикнуть. Кто-то захрипел. Что-то тяжелое и мокрое шлепнулось о камни.       А когда туман в ее сознании медленно рассеялся, Астрид стояла на коленях посреди переулка. Ее одежда, руки, лицо — все было залито липкой, темной, дурно пахнущей кровью. Она смотрела на свои дрожащие, испачканные ладони, не в силах осознать, что только что произошло.       И тут, сквозь оглушительный звон в ушах и тяжкий стук собственного сердца, до нее донесся новый звук. Медленный, насмешливый хлопок. Еще один. Третий.       Астрид медленно, будто против своей воли, подняла голову. Из клубящегося марева, словно из ниоткуда, появился Аластор. Он вышагивал по груде искореженного металла и тому, что еще несколько минут назад было демонами, с той же неспешной, изящной грацией, с какой прогуливался бы по парку, и аплодировал.       «Великолепно! Просто великолепно! Аплодисменты юной леди, наконец-то сбросившей столь тягостные оковы притворства. Какая мощь! Какая... искренность», — упивался он мысленно.       Демон остановился прямо перед ней, возвышаясь над ее согбенной, залитой кровью фигурой.       — Вот видишь, — произнес Аластор, и каждое слово падало на нее свинцовым грузом. — Я же говорил. Вся эта мишура с попытками быть хорошей, с поисками искупления… Она лишь маска. Шлак. А под ней… — он широким жестом обвел рукой всю бойню, устроенную ею. — …под ней вот это! Твоя истинная, неприукрашенная сущность. Искупления для тебя не существует, моя дорогая. Никогда не существовало. Так что прекрати эти детские игры. Прими это. Наконец прими то, кем ты являешься на самом деле!       «Смотри на это. Смотри на шедевр, который ты только что создала. Это твое истинное лицо, и оно куда прекраснее той бледной, дрожащей маски, что ты носила».       В голове у нее стучало только одно слово, бесконечный, безнадежный ритм: нет-нет-нет-нет. Это не могло быть правдой. Этого не произошло.       — Нет... — выдохнула она, и голос ее был хриплым, чужим. — Нет, нет, нет… — словно заведенная кукла, девушка повторяла это снова и снова, пока слова не потеряли всякий смысл, превратившись в судорожный стон.       Туман в ее глазах рассеялся, будто его сдуло ледяным ветром. Взгляд прояснился, заострился, превратившись в лезвие, отточенное на камне осознания. И в нем — не просто ненависть. Это было отчаяние, столь глубокое, что оно могло сжечь душу дотла, но вместо этого оно обратилось вовне, найдя наконец свою мишень. В зрачках Астрид вспыхнул не просто упрек — целый катаклизм обвинения.       — Ты... — ее голос сначала был лишь хриплым выдохом, треснувшим шепотом. Но с каждым словом он набирал силу, превращаясь в срывающийся, хриплый крик, рвущийся из самой глубины растерзанной души. — Если бы не ты! Если бы ты не подвел меня к этой черте, не оставил меня одну… ничего бы этого не было! Ты сам, своими руками, толкнул меня в эту пропасть! Сам столкнул меня к этому греху!       Аластор слушал ее, не шелохнувшись, и лишь ухмылка на его губах становилась все шире и язвительнее.       «Ах, дорогая моя, как же это… шаблонно. Первая реакция — найти виноватого. Милая, я лишь предоставил сцену. Актрисой же была всецело ты».       — Чтобы ты ни говорила, как бы ни отрицала и ни пыталась обелить свою душу, — его голос был сладок, как яд, — есть один неоспоримый факт. Это не я сжимал им глотки. Не я рвал их на части. Это была ты, дорогуша. Твои руки. Твоя сила. Твоя ярость. Ты лишила их жизни. Не я. И этого, поверь, более чем достаточно.       То, что так долго удерживало Астрид на привязи, порвалось, словно тетива, натянутая до предела. С рыком, в котором смешались ярость, боль и безумие, она сорвалась с места. Темная дымка, густая и зловещая, собралась вокруг ее сжатых кулаков. Она уже не понимала, хочет ли ударить его физически или выплеснуть в него всю свою черную, отравляющую душу мощь. Лишь бы он почувствовал хоть что-нибудь — боль, удивление, оторопь.       Но где-то в глубине, под всей этой яростью, холодной глыбой лежало знание: он быстрее, сильнее, недосягаем. Ее удар не достигнет цели — никогда не достигал.       Ее порыв, так и не успев перерасти в атаку, был грубо прерван. Рука Аластора молниеносно сомкнулась на ее запястье, и пальцы сдавили его, словно стальной капкан, от боли у нее потемнело в глазах. Резким рывком он притянул ее так близко, что она почувствовала на своем лице тепло его дыхания.       — Милая, — произнес Аластор, и в его глазах плясали насмешливые чертики, — я бы настоятельно не рекомендовал тебе этого делать. Сил противостоять мне у тебя, увы, не хватит.       «Чувствуешь эту разницу, моя яростная пташка? Между безвольным уничтожением и истинной силой? Тебе предстоит долгий путь, но начало... начало просто восхитительно».       Он удерживал ее еще мгновение — обездвиженную, дрожащую от бессильного гнева, давая унижению просочиться в самую душу. Затем его пальцы разжались с той же внезапностью, с какой и сомкнулись. Астрид отпрянула, едва сохраняя равновесие, а по запястью разлился жгучий огонь.       И тогда Аластор щелкнул пальцами.       Звук был тихим, почти вежливым. Но за ним последовало ощущение, от которого ее разум едва не помутился. По ее коже, по лицу, по пропитавшей волосы липкой массе, пробежал странный, ледяной ветерок — ветерок изнутри. Она увидела, как темные, почти черные пятна на ее руках начали бледнеть, таять, а затем и вовсе исчезать. Тяжелая, металлическая вонь крови сменилась пустым, стерильным воздухом. За считанные секунды с нее исчезла вся кровь. Одежда стала чистой, кожа — безупречной. Не осталось ни единого свидетельства бойни, кроме выщербленных стен, изуродованных останков тел и искореженного металла вокруг. И кроме памяти.       — Так гораздо лучше, не правда ли? — произнес Аластор, и в его голосе звенела сладкая, ядовитая насмешка. — А теперь, моя дорогая, нам пора возвращаться, пока ты ненароком не уничтожила оставшихся здешних демонов. Иначе, с таким умопомрачительным количеством свежеприобретенных грехов, боюсь, потребуется куда больше этих... гм... трогательных уроков терапии у нашей милой Чарли. Целая вечность, я не сомневаюсь!       «Вот так. Смой грехи, как грязь с пальцев. Оставь только суть — память о содеянном. Самый ценный сувенир. Надеюсь, ты ценишь мою заботу, моя дорогая. Наслаждайся этим контрастом: внешняя чистота и внутренняя скверна. Нет ничего мучительнее».       Он повернулся к ней спиной, беззаботно заложив руки за спину, и сделал несколько шагов, словно приглашая следовать за ним. Потом на мгновение оглянулся через плечо, и его сияющая улыбка стала еще шире, еще оскорбительнее.       — Идем, идем! Не заставляй себя ждать. В конце концов, — он многозначительно окинул взглядом груду тел, и в его тоне зазвучала финальная, унизительная насмешка, — мы же не хотим, чтобы твой личный счетчик грехов перегрелся и взорвался. Это было бы так... непродуктивно для твоего искупления.       Ее тело трясло от выброшенного адреналина и невыплеснутой ярости. Память кричала громче, чем она сама — в висках стучали отголоски хруста костей, в ноздрях стоял призрак крови, а перед глазами плясали картины того, что она натворила. Каждая клетка в ней рвалась вперед, чтобы вцепиться Аластору в горло, разорвать эту насмешливую улыбку. Но ноги были как чугунные, вдавленные в землю тяжестью его слов и той стерильной чистоты, в которую он облек ее грех.       Но…       Он был прав. Ужасно, неоспоримо прав. Это были ее руки. Ее ярость.       Словно повинуясь незримой нити, связывающей их, Астрид сделала шаг. Потом другой. Ее походка была неуверенной, шаткой, как у больного животного, вынужденного следовать за хозяином.       «Искупления для тебя не существует».       Что она делала все это время? Пыталась заслужить прощение, которого не могло быть? Играла в добродетель для самой себя, пока Аластор с насмешкой наблюдал за этим жалким спектаклем, зная, чем он закончится?       Он вел ее прочь из этого ада, и с каждым шагом ее новое, чистое платье казалось ей саваном. Безупречная кожа — маской. А внутри все кричало, извивалось в агонии, заливаясь той самой кровью, которую он так старательно стер.       Аластор не оборачивался, но его голос донесся до нее, заполняя пространство между ними:       — Не переживай так, дорогая. Первый раз — он всегда самый трудный. Осознание, я имею в виду. Потом... станет легче. Привыкнешь к своему истинному облику. И к тому, что никто, кроме меня, его не примет.       Он бросил эти слова, как монету в колодец без дна. Эта истина, которую он даровал, не была ни милостью, ни проклятием — она была контуром новой реальности, воздухом, которым теперь предстояло дышать. Возвращение в отель, встреча с сияющими глазами Чарли, переплетение чужих взглядов в коридорах — все это теперь должно было совершаться под тяжестью нового знания. Знания о себе как о живом противоречии, чья борьба — лишь пауза между актами падения, отсрочка перед следующим срывом, который Аластор встретит с той же восхитительной предсказуемостью.       Астрид не нашла слов в ответ. Она смотрела сквозь него, и в ее взгляде угасла даже пепельная зола ненависти. Осталось нечто иное: безвоздушное пространство, холодная ясность абсолютного нуля. В этой пустоте не жило уже ни страха, ни боли — лишь чистое, резонирующее понимание. Его слова не ранили. Они просто были. Как закон тяготения. Как окончательный диагноз. И в этой тишине, лишенной даже эха, таилась новая, безмолвная форма капитуляции, куда страшнее любой ярости.

***

      После всего случившегося, глубокой ночью, Астрид стояла на кухне отеля. В руке она сжимала стакан с водой, который так и не поднесла к губам. Вся резиденция, все ее немногочисленные обитатели, погрузились в сон, оставив ее наедине с призраками, которые были живее любого демона в этих стенах.       Она спустилась за водой, а в итоге вогнала себя в самобичевание и осталась стоять возле столешницы, не в силах сдвинуться с места. Тихие, почти беззвучные слезы текли по ее щекам, оставляя на коже соленые дорожки. Что-то невнятное она бормотала себе под нос, словно на исповеди, будто прося прощения, будто произнося молитвы. Молитвы, которые уже никто, кроме нее самой, не мог услышать.       И тогда он явился из самой гущи теней. Астрид не испугалась. Она ощутила его — ледяной шквал, пронзивший пространство. Она не повернулась, лишь в темном окне увидела, как над ее бледным, искаженным страданием отражением нависло другое.       — Я слышал молитвы в Аду, — его голос прозвучал тихо, нарушая ночную тишину. — Но ни одна не звучала так... искренне бесполезно.       Стакан в руке Астрид дрогнул, вода едва не расплескалась. Его слова были точным ударом в незажившую рану. В ту самую пустоту, что он же и создал.       — Ты стоишь здесь и каешься. Шепчешь свои сожаления в ночь, — он сделал бесшумный шаг вперед, и его отражение в стекле поглотило ее. — Но, дорогуша, прошу, просвети меня... у кого ты ищешь прощения? У Бога, что давно отринул это место? У ангелов, что взирают на нас с омерзением? Или... — его голос снизился до ядовитого шепота, — у самой себя?       Пальцы Астрид сжали стекло с такой силой, что оно издало хрустальный хруст.       — И самый забавный парадокс, — продолжал Аластор, и в его голосе зазвенела привычная насмешка, — заключается в том, что даже если бы твои молитвы услышали, это ничего бы не изменило. Потому что ты не просишь о силе, чтобы стать лучше. Ты не ищешь путь к свету. Ты просто хочешь, чтобы тебе стало легче. Ты просишь обезболивающее для своей совести. А это, моя милая грешница, самая тщетная из всех молитв, какие только могут прозвучать в этом месте.       Он наклонился к самому ее уху, его дыхание коснулось кожи, и Астрид невольно содрогнулась.       — Так что продолжай. Молись. Шепчи свои напрасные молитвы. Я буду слушать. Мне доставляет удовольствие звук твоего отчаяния. Он... назидателен.       И с этими словами его присутствие рассеялось так же внезапно, как и появилось. Астрид осталась одна: с разбитым сердцем, с душой, перемазанной в крови, которую никто, кроме нее, не видел, и с пониманием, что даже ее самые сокровенные, самые постыдные мысли — всего лишь еще одно развлечение для него.       Она с силой поставила стакан, так что стекло звонко стукнулось о столешницу. Пальцы впились в край, тело напряглось. «Черт», — прошипела она, и это слово повисло в воздухе, насыщенное ненавистью — и к нему, и к самой себе. Затем последовал резкий удар кулаком по поверхности. Рывком выпрямившись, Астрид провела ладонью по лицу, смахивая слезы. Не вытирая, а смахивая — будто сор.       От этого жеста, резкого и беспощадного, стало только хуже. Внутри все оборвалось, и Астрид окончательно сломалась. Она не знала, что делать дальше. Любое движение, любая мысль казались бессмысленными. Даже ненависть, всего секунду назад такая жгучая, уступила место полной пустоте. Она застыла в одиночестве, которое было плотнее и непрогляднее любой тьмы, понимая, что у нее не осталось ни молитв, ни слез, ни сил.

***

      Серые дни слиплись в одну массу. Комната стала аквариумом, а она — неподвижной рыбкой, застывшей в толще темнеющей воды. Сутки протекали за окном, окрашивая стекло то в багровый, то в густо-черный цвет, но внутри время отвердело. Девушка не ела, не пила, лишь изредка проваливалась в короткие, тревожные забытья, где сны были лишь продолжением кошмара наяву. Она не пришла на занятия к Аластору. Ни в первый вечер, ни во второй. И он не искал ее, не являлся к двери с язвительным комментарием. Демон словно давал ей утонуть в этой трясине отчаяния, зная, что другого выхода у нее нет. На групповой терапии с Чарли она также не появилась, а вместо личного объяснения причины, сунула под дверь записку о внезапном плохом самочувствии.       Мысли о содеянном в том переулке терзали ее, рвали на части. Она снова и снова переживала тот момент, когда что-то в ней щелкнуло, и мир погрузился в кровавый туман. Чувствовала под пальцами свежую кровь, видела их глаза — сначала голодные и злые, а потом пустые. Но постепенно, словно яд, вытекающий из пореза, острота вины стала притупляться, сменяясь тяжелым осознанием: ничего нельзя изменить. Нельзя воскресить, нельзя отмотать время назад. Это осознание было холодным и тяжелым, как надгробная плита.       И из-под этой плиты медленно, неумолимо выползали новые, навязчивые мысли — мысли об Аласторе.       Почему? Почему он так настойчиво доказывал ей, что искупления не существует? Зачем заманил ее в ту ловушку, подстроил всю эту кровавую пьесу? Ради забавы? Отчасти — да. Но в его действиях была какая-то одержимость. Он не просто насмехался над идеей искупления — он яростно, почти фанатично пытался выжечь ее в ней каленым железом. Он втолкнул ее в ту бездну не просто так, а с определенной, четкой целью — показать ей ее же демона.       И что-то в его одержимости отрицанием надежды, в его ядовитой, почти личной ненависти к самой идее искупления, не давало ей покоя. Она знала, что он демон, что за его душой тянется шлейф неисчислимых грехов.       Но у всего есть начало.       У каждого падения есть тот первый, роковой шаг в пропасть. Кем он был до этого? Что случилось с ним в человеческой жизни, что выжгло душу дотла, оставив лишь ледяную, насмешливую пустоту? У каждого, кто однажды запачкал руки кровью, был свой мотив: детская обида, пронзившая сердце, страх, разъедающий изнутри, месть, что зрела годами и наконец прорвалась. Должен был быть тот самый пик, тот переломный момент, когда что-то в нем сломалось навсегда. И Астрид отчаянно хотела узнать, что это было.       Пока она не знала, что будет делать с этими знаниями. Одна ее часть, все еще злая и униженная, жаждала обратить эту информацию против Аластора — вытащить на свет его самые потаенные раны и тыкать в них, заставив вкусить хоть каплю боли. Но это было равносильно самоубийству. Другая, более тихая и, вероятно, куда более глупая, шептала о другом: а что, если попытаться... исцелить? Или хотя бы показать, что даже для него может существовать шанс? Поговорить по душам, докричаться до тех остатков человечности, что, должно быть, погребены где-то в глубине? Сама мысль вызывала горькую усмешку. Он бы лишь рассмеялся ей в лицо.       Но она твердо знала: эти знания не придут через обычные прикосновения. Обрывки его прошлого, что она улавливала раньше, были хаотичными и бессвязными. Теперь же ей нужно было проникать глубже и вырывать конкретные фрагменты, из которых можно сложить полную картину.       И для этого требовалось то, от чего она поклялась отказаться: книга о рунах. Опасная, темная, манящая. Она уже видела на ее пожелтевших страницах символы, способные подчинить чей-то разум. Но простого подчинения было мало. Ей нужно было не просто заставить его говорить — ей нужно было увидеть все своими глазами, пройти по тропам его воспоминаний. А для этого предстояло создать нечто уникальное: соединить запретные знания из книги с собственной силой, выковать особую руну — ключ, который отопрет двери в его прошлое. То, что усилит ее способности, сделает их совершенными.       И ради этого Астрид готова нарушить собственный запрет.