Глава 10. Нож и рукопожатие

      Тот пирог был на вкус как пепел. Как пепел сгоревшей жизни. Астрид механически прожевала липкий, приторно-сладкий кусок, кивая на восторги Чарли, и чувствовала, как каждый комок застревает у нее в горле, грозя подступить обратно. Улыбка, приклеенная к лицу, была чужой, натянутой маской, отзывавшейся острой болью в скулах. Она треснет. Вот-вот треснет. Голоса Чарли, Энджела, Вэгги доносились будто сквозь толщу воды, искаженные, бессмысленные. Приглушенный гул. Белый шум. Единственным реальным, ограненным звуком был голос Аластора. Безупречно четкий. Он звучал у нее в голове на повторе, как заевшая пластинка, вгрызаясь в извилины.       «…стереть тебя в порошок здесь и сейчас…»       Глоток воздуха. Жжение в легких.       «…следующее воспоминание… будет последним для тебя…»       Последним. Последним. ПОСЛЕДНИМ.       Она засмеялась. Короткий, истеричный смешок вырвался наружу, пока она давилась пирогом. Все посмотрели. Девушка откашлялась, сделала глоток воды.       «Поперхнулась», — просипела она.       «Улыбнись, Астрид. Улыбнись им всем!»       Ее комната. Когда-то убежище. Теперь — клетка. Ловушка. Дверь, которую Аластор захлопнул с таким финальным, вселенским хлопком, теперь казалась бумажной ширмой, картонной декорацией. Она заперла ее на ключ. Щелчок. Потом, с тихим всхлипом, подставила под ручку стул. А затем, дрожащими, не слушающимися руками, сдвинула тяжелый туалетный столик, вцепившись в него так, что побелели костяшки пальцев. Дерево скрипело, плакало вместе с ней.       «Слишком громко. ОН УСЛЫШИТ».       Каждый отдаленный шаг в коридоре заставлял сердце останавливаться, замирать в ледяной пустоте, а потом приниматься биться с такой бешеной силой, что темнело в глазах, и в висках стучало: «Он идет. Это он. Я знаю».       Никого. Никого нет. В комнате только она одна. Никто не появился. Никто не пришел. Никто не подслушивал ее. Никто за ней не следил. Никакого Аластора не было.       «Любопытство. Мне интересно, на что еще способна эта жалкая тварь», — мысль кружила по замкнутому кругу, разъедая изнутри, как кислота. Он не убил ее тогда, потому что ему было интересно. Интересно было посмотреть, как она, такая жалкая и наивная тварь, трепыхается, пойманная на крючок.       Астрид металась по комнате, ее пальцы сами собой тянулись к шее, к тому месту, где под кожей пульсировала скверна. Теперь это было не клеймо. Это был датчик. Ошейник. Ей чудилось, что Аластор чувствовал ее страх через него. Каждый раз, когда волна паники окатывала ее с новой силой, узор на шее будто отвечал едва заметным жжением, покалыванием, посылая ему сигнал: «Смотри, твоя букашка боится. Забавно, да? Забавно? Тебе забавно?!»       Она засмеялась. Резкий, истеричный звук, сорвавшийся в пустоту комнаты. И тут же сдавленно всхлипнула, зажав рот ладонью.       «Безумие. Я схожу с ума. А он СМОТРИТ».       Сон стал невозможен. Невозможен! Стоило ей задремать, сбившись в комок на кровати, как сознание выдергивало ее обрывками кошмаров. Не его воспоминания — ее собственные, искаженные и перевернутые. Она снова и снова видела свою комнату, а из каждого угла, из каждой тени на нее смотрела его неподвижная, широкая, вечная улыбка. Астрид видела, как дверь бесшумно отворяется, и он стоит на пороге, не двигаясь, просто наблюдая. А потом — выстрел. Всегда выстрел. Тот самый, что оборвал его жизнь, теперь в ее кошмарах обрывал ее собственную. Она просыпалась с криком, зажатым в подушке, вся в холодном, липком поту, с легкими, полными ледяного, колющего ужаса.       «Не стреляй! НЕ СТРЕЛЯЙ!»       Пища, которую она пыталась в себя впихнуть, стояла колючим, мерзким комом в желудке и подступала к горлу кислотной волной. Зеркала она избегала, но иногда ловила свое отражение в оконном стекле — осунувшееся, бледное, почти прозрачное лицо с огромными, черными дырами вместо глаз. Взгляд был пустым и в то же время лихорадочно-напряженным, безумным. В ее глазах читался один и тот же вопрос, который Астрид задавала себе снова и снова, шепотом, вслух, в мыслях: «Что он ждет? Какого следующего моего шага? Скажи! СКАЖИ!»       Ее разум, изможденный бессонницей и страхом, наконец дрогнул и рассыпался. Граница между реальным и воображаемым стерлась окончательно. Все превратилось в адский хор. Шепот из коридора, тень за дверью, отдаленный смех — все это был он. Аластор был в воздухе, который она вдыхала, в крови, что бежала по ее венам, в самом биении ее сердца, которое теперь казалось не ее собственным, а заведенной им пружиной, отсчитывающей последние секунды до того момента, когда ему надоест, и он его остановит.       «Он слышит мои мысли. Знает. Знает, что я сейчас, в эту секунду, думаю о нем. Это часть игры. Заставить меня сойти с ума, чтобы последний, решающий удар стал лишь формальностью, милосердием. Ха-ха-ха… ХА-ХА-ХА-ХА! Милосердие в Аду, черт возьми! КАКАЯ ШУТКА!»       Загнать. Сломать. Стереть.       Астрид сидела на полу, прижавшись к стене, и беззвучно смеялась, чувствуя, как горячие, безумные слезы текут по ее лицу и капают на колени. Она играла. Играла в его игру. Как он и велел. В загнанную, параноидальную дичь. И это было так унизительно, так больно, так страшно. Смерть… Смерть начинала казаться желанным избавлением: тишиной, концом этой пляски на краю.       — Рози… — вдруг всхлипнула она. — Она не поможет. Его сделка — с той же самой Рози! И что? Разве это его остановит? Рози не станет защищать одну игрушку, если другая, более ценная, потребует ее сломать. Она только посмеется. «Сама виновата, дорогуша, полезла не в свои дела. Сама виновата!» Он точно прикончит меня. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. НАЙДЕТ СПОСОБ! Красивый, утонченный или быстрый и жестокий. Неважно. Аластор сделает это.       Однажды ночью, после очередного кошмара, где Аластор шагал за ней по бесконечному коридору, не спеша, насвистывая джаз, она вскочила с кровати и подошла к окну. Комната тонула в неестественно густой для Ада, зловещей темноте. И ей показалось, что в этой тьме, прямо напротив ее окна, на крыше соседнего здания, стоит высокая, недвижимая фигура — силуэт, увенчанный острыми оленьими рогами. И два алых пятна, горящих, как радиочастоты, как угли из преисподней, смотрят прямо на нее. В душу.       Она отпрянула, сердце замерло, превратившись в глыбу льда. Прижавшись спиной к холодной стене, она медленно, с трудом перевела дух и снова, с мольбой и ужасом, выглянула. Снова никого. Только тьма и огни города. Галлюцинация? Реальность? НЕВАЖНО. Это было предупреждение, напоминание, визуальный щелчок по носу.       «Я слежу. Всегда. И мое терпение не вечно».       — Аластор сказал: «Если ты вытащишь нож из кармана… я ударю первым». Но что такое этот «нож»? Любая моя мысль? Любое действие? Само мое существование стало этим ножом. Я уже обнажила клинок, просто войдя в его комнату, просто подумав о том, чтобы заглянуть в его прошлое. Приговор уже вынесен. Исполнение откладывается лишь по его воле».       Осталось только ждать.       И сходить с ума.       СХОДИТЬ С УМА.       СХОДИТЬ…       Не в силах сомкнуть глаз, она так и просидела до рассвета — скрючившаяся, оцепеневшая. Ночь, полная кошмаров, отступила, но не принесла с собой ни покоя, ни облегчения. Прошло еще несколько часов, прежде чем Астрид, измученная жаждой, решилась наконец покинуть комнату. Вода в графине закончилась еще день назад, и этот неизбежный выход в мир она оттягивала до последнего.       Спустившись в главный зал отеля, Астрид двигалась, как робот, ее взгляд был пуст и направлен внутрь себя. Энджел, томно потягивающий вишнево-красный коктейль у бара, махнул ей рукой, подзывая к себе. Девушка двинулась к демону, держа в руках опустевшую емкость для воды.       — Эй, соня! Хотя, погоди-ка… — Энджел кокетливо щелкнул языком и, наклонившись, принялся всматриваться в ее лицо. — Нет, отмени. Похоже, твой матрас устроил на тебя покушение, и, судя по всему, оно было успешным. Расслабься, сладкая, сегодня у нас тут тихо. Наш дорогой радиоведущий куда-то слинял по своим дельцам. Сказал, вернется к вечеру. Ну, хоть побудем без его напрягающей рожи и этой вечной, блять, сияющей улыбки. Аж зубы ноют от нее.       Слова прозвучали где-то на периферии ее сознания, долетали, как сквозь вату. Астрид молча кивнула, почти не осмыслив, и повалилась на соседний барный стул. Она поставила графин на стойку, и ее пальцы дрогнули, едва не уронив хрусталь с оглушительным звоном. Тяжело вздохнув, девушка опустила голову и подперла ее руками, вцепившись пальцами в рыжие локоны, словно пытаясь физически удержать в черепе разбегающиеся мысли.       Тут к бару бесшумно подошел Хаск.       — Слушай, Астрид, — его низкий голос был, как обычно, ровным, но в нем проскальзывала тень недоумения. — Я, конечно, могу тебе налить чего-нибудь крепкого, но не в таком же объеме, — он перевел взгляд с ее осунувшегося лица на изящный, но явно не предназначенный для литров алкоголя графин.       Энджел фыркнул, а затем рассмеялся срывающимся, раскатистым смехом.       — О, боже, Хаскер! — он похлопал демона по плечу. — Не перегибай палку, она у нас не из тех, кто бухает с утра. Да и вообще пьет. Хотя, глядя на нее сейчас, я, может, и погорячился.       — Нет-нет… Пожалуй, сегодня я выпью, — она наконец-то подняла голову, и ее уставшие глаза встретились со взглядом бармена.       Хаск медленно кивнул, ничем не выдав удивления.       — Что будешь?       — Виски, — сказала она первое, что пришло на ум.       Он развернулся к полке, и уголок его рта дрогнул в подобии усмешки.       — С кем поведешься, от того и наберешься.       — Что? — она моргнула, не сразу поняв, о чем он.       — Я про Аластора, — пояснил Хаск, уже ставя на стойку массивный бокал с алкоголем и парой кубиков льда.       — О да! — подхватил Энджел, пододвигаясь поближе к Астрид. — Держу пари, наш мистер «Я-сама-элегантность» добавляет в свой виски не только лед, но и капельку чистого цианида для пикантности! Чтобы послевкусие было… с перчинкой смерти! — он подмигнул Астрид, пока Хаск наливал янтарную жидкость. — Но ты не волнуйся, дорогуша, этот яд — домашнего розлива, от нашего милого Хаска. Самый безопасный способ свести счеты с жизнью в этом отеле!       Астрид медленно подняла бокал, наблюдая, как янтарная жидкость играет в свете люстры. Глоток виски обжег горло, но странным образом вернул ее в реальность.       — Цианид? — ее голос прозвучал хрипло, но в нем впервые за день появились нотки живого, хоть и язвительного, интереса. — О, нет, Энджел. Ты мыслишь слишком приземленно. Я почти уверена, что в его стакан попадает нечто куда более интересное. Думаю, он дистиллирует собственную желчь, разбавляет ее каплей лести, щепоткой обещаний и доверху наполняет ледяным высокомерием. Исключительно для сохранения фирменного стиля. И для придания того самого неповторимого послевкусия… — она прищурилась, — …превосходства.       Девушка поставила бокал на стойку с тихим, но твердым стуком. В горле снова встал ком, но теперь он был не от слез, а от ядовитой горечи этих слов.       — Эта гремучая смесь, должно быть, чертовски вкусна. Иначе с чего бы ему так вечно улыбаться? — глаза ее горели лихорадочным блеском, в котором смешались усталость и злорадство. — Хаск, на этот раз налей мне чего-нибудь, что не напоминает о нем. Если, конечно, такое вообще существует в этом отеле.       — Ну и ну! — воскликнул Энджел. Он снова залился своим хохочущим ручьем, но на этот раз в нем слышались нотки искреннего, почти шокированного восхищения. — Да она язвительнее, чем его трость! Я просто в восторге! Хаск, ты слышал? «Дистиллирует собственную желчь»! — демон повернулся к Астрид, его взгляд сиял одобрением.       Хаск тем временем уже убрал бокал из-под виски и молча протянул руку к другой полке.       — Что-то, что не напоминает о нем, — пробормотал он больше для себя, чем для них.       — Я-то думал, он просто зануда с манией величия, а ты, выходит, прямо разобрала его на ингредиенты, как какой-то рецепт адского коктейля! С такими-то аналитическими способностями тебе надо не здесь виски глушить, а в психологическом отделе заведения работать, — продолжил Энджел. — Но, черт возьми, дорогая, он что, довел тебя до белого каления, раз ты так, с душком, о нем отзываешься?       — Ага, «довел», — ее голос стал тише, но язвительная острота никуда не делась. — Скорее, он… проводит мне многочасовой мастер-класс по тому, как сойти с ума.       — В его духе, — констатировал бармен, ставя перед ней коктейль зеленоватого цвета.       — О, я бы записался! Только если в конце выдают сертификат о стопроцентной потере рассудка. С рамкой под старину и его личной печатью, разумеется, — усмехнулся Энджел.       — У него, кстати, наверняка есть специальная печать для таких случаев, — подхватила Астрид, вращая бокал в пальцах. — С гравировкой «Одобрено и поставлено» и маленькой ухмыляющейся головой оленя в углу. Для солидности.       — И первое домашнее задание — самостоятельно оформить кредит на оплату, — сухо добавил Хаск, протирая бокал.       — О, нет, мой дорогой! — Астрид фыркнула, и в глазах у нее вспыхнул тот же язвительный огонек. — Он бы сам предложил «выгодную рассрочку». А потом напоминал о долге вежливым, бархатным голосом, который звучал бы у тебя в голове ровно в три часа ночи. Бесплатно, в качестве бонуса за доверие, — она встала с места, прихватив с собой бокал и все еще пустой графин.       — Уже уходишь, лисичка? — надулся Энджел. — А я тут только разошелся!       — Тогда сохрани этот запал до следующего раза, — ее голос прозвучал устало, но мягко. — Мой мозг требует перерыва. Или, по крайней мере, попытки имитировать его. Спасибо за… отвлечение и за напиток. Кажется, в этот раз он почти не напоминает о вечном джазе и рогах.       — Всегда рады, дорогуша! — Энджел махнул ей вслед. — Если захочешь второй сезон своего стендапа — мы тут!       Астрид медленно поднималась по лестнице, цепляясь за перила: усталость и пара бокалов алкоголя делали каждый шаг неуверенным. Слова, брошенные внизу Энджелу и Хаску, теперь казались ей чужими — пустой шелухой, что не могла ни согреть, ни защитить. Ее «стендап» был лишь жалкой попыткой отгородиться от ужаса колкой шуткой. Но стоило отвернуться от бара и остаться одной, как язвительный барьер рушился, и стены страха снова смыкались, возвращая ее в знакомый, давящий мир.       Она шла по коридору, и ее шаги замедлялись сами собой, когда она приблизилась к его двери. Комната Аластора. Наглухо закрытая, молчаливая, но будто бы источающая низкочастотный гул, который чувствовался кожей. Девушка уже почти прошла мимо, как вдруг остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену.       Кинжал.       Словно вспышка, в ее измученном сознании возник образ: тот самый кинжал с рукоятью из черного дерева и клинком, отливающим неестественным, холодным светом. Она видела его в его воспоминаниях. Аластор держал его с почтительным вниманием. И его собственный голос, четкий и ясный, прозвучал в ее памяти, как будто он стоял за спиной: «Ангельская сталь».       Мысль, дикая, искривленная, как молния в грозовой туче, пронзила ее: «Противоположность для демонов… А что, если им и правда можно ранить?.. Можно убить?». Она застыла на месте, дыхание перехватило. Астрид понимала, что это не просто атрибут, не безделушка. Ведь Аластор не зря же припрятал его. Это было оружие, способное причинить вред тому, кто считал себя хозяином положения.       Она вспомнила его слова, те самые, что преследовали ее все эти дни: «Если ты вытащишь нож из кармана… я ударю первым». Демон говорил метафорически, Астрид это понимала. Но теперь эти слова обрели жуткую, буквальную плоть. Этот кинжал и был тем самым ножом. Спрятанным. Опасным.       Страх, холодный и липкий, обволок ее с новой силой. Ее здравомыслие, и без того висящее на волоске, закачалось на грани. Одна часть ее, затравленная и отчаявшаяся, яростно цеплялась за эту мысль: убить его. Покончить с этим. Тогда страх исчезнет. Мучениям конец. Она сможет наконец… жить? Но тут же из глубин поднялось другое — ошметки морали, чувство вины, тень той девушки, которой она была когда-то. «Нет. НЕТ. Я не убийца. Я не могу. Как я могу… как я могу даже думать об этом? Я хотела искупить свои грехи, ведь так? ТАК ВЕДЬ? Я пришла сюда для искупления, а не для новых преступлений!» — она старалась отогнать от себя дурные мысли. Но внутри нее продолжала бушевать дилемма. Желание жить, дышать без этого вечного ужаса в глотке, сражалось с омерзением перед мыслью об убийстве. «Но я хочу жить… Не хочу умирать от его руки. Не хочу ползать у его ног, вымаливая прощение, которое ему противно. Не хочу, чтобы он решал, когда и как оборвется моя нить», — простонала Астрид мысленно.       Страх перед вечным ожиданием расправы перевесил страх перед действием. Ее рассудок с треском рухнул. Логика, осторожность, мораль — все это поглотила одна, всепоглощающая, безумная цель.       Она украдет этот кинжал.       Сейчас, пока его нет.       Астрид медленно поставила графин на пол. Ее руки дрожали, но движения были твердыми. Оглянулась — коридор был пуст. Она потянулась к ручке двери Аластора, почти не надеясь, но…       Щелчок. Дверь была не заперта.       Это показалось ей одновременно и даром судьбы, и страшной, насмешливой ловушкой. Он был так уверен в себе, что даже не запирал свою берлогу. Или… он ждал? Ждал, когда она осмелится войти? Но было уже поздно отступать. Это был конец. Конец Астрид, которая пыталась искупить вину. Конец Астрид, которая боялась. В дверной проем шагнула другая — одержимая, отчаявшаяся, готовая на все.       Она не смела дышать. В полутьме, едва рассекаемой лучами из-под тяжелых портьер, проступали призрачные очертания мебели, стеллажей, радиоаппаратуры. Каждая вещь лежала на своем месте с музейной, безжизненной точностью — это нарочитое совершенство пугало куда сильнее, чем хаос. Взгляд ее сразу выхватил из темноты массивный письменный стол из темного дерева. Тот самый ящик. Подкравшись ближе, она замерла, вживаясь в тишину. Ни единого звука. Рука дрогнула, едва пальцы коснулись бронзовой ручки.       Ящик бесшумно поддался. И там, покоясь на бархатном ложе, будто драгоценная реликвия, лежал он. Тот самый кинжал, украденный из его воспоминаний. Прямо здесь. Аластор даже не перепрятал его. Девушка, не раздумывая, схватила его. Металл был ледяным и словно живым, по нему бежала едва ощутимая вибрация. Чудовищная мысль, что сейчас, в эту секунду, демон где-то далеко, но может почувствовать это прикосновение к своей тайне, пронзила ее паническим ужасом. Она захлопнула ящик и, не оглядываясь, пулей вылетела в коридор, прижимая украденное сокровище к груди.       Заперевшись в комнате, Астрид лихорадочно завернула кинжал в лоскут белоснежной ткани, вырванный из подкладки старого платья. Засунув сверток под подушку, она замерла в ожидании. Каждая клеточка тела напряглась.       «Он заметит. Он обязательно заметит. И когда заметит… Нет-нет-нет. Аластор не должен обнаружить пропажу. И для этого придется действовать сразу. Не терять времени», — размышляла Астрид.       Спустя несколько часов Астрид, прильнув ухом к двери, ловила каждый звук. Снизу доносился его голос — ровный, услаждаемый собственным красноречием. Смех Энджела, реплика Чарли, отрывистая фраза Хаска. Знакомая картина мирного вечера, но теперь для нее это была звуковая дорожка к развязке.       Он поднимался по лестнице. Его шаги были легкими, почти бесшумными, но для ее слуха они гремели, как барабанная дробь. Скрипнула и мягко захлопнулась дверь в его покои. Демон вернулся.       Время пришло.       Рука сама потянулась под подушку и нащупала холодный сверток. Резким движением Астрид сбросила ткань, и взору открылось обнаженное лезвие, холодное и зловещее.       «Что я делаю?» — пронеслось в голове последним проблеском разума. Но было поздно. Мысль смело накатившей волной адреналина, сметающей сомнения и страх. Потом будет поздно думать. Потом, возможно, думать будет уже некому.       Не торопясь ступая по коридору, она не позволила себе представить реакцию Чарли, ее разочарованные, полные ужаса глаза. Не позволила себе думать о Рози, о сделке, о возможной мести. Не позволила заглянуть в будущее, где она — убийца, беглянка, чудовище. Все это было эхом из другой жизни, жизни той Астрид, которая уже умерла, затравленная в четырех стенах этой комнаты.       Было только «здесь и сейчас». Был Аластор за дверью. И был кинжал в ее руке.       Девушка отворила дверь в его комнату и переступила порог, ощущая холодную тяжесть кинжала за спиной, в сжатой до побеления костяшек руке. Другая рука висела плетью, пальцы слегка подрагивали. Аластор стоял перед большим овальным зеркалом в резной раме, спиной к ней. Его пиджак был безупречно повешен на спинку стула, а на сиденье с легкой небрежностью была брошена снятая рубашка. Теперь он был облачен в свежую, но еще не застегнутую — полы ее расходились, обнажая кожу груди. Демон подворачивал рукава, закрепляя их тонкими черными армбендами.       Их взгляды встретились в зеркале.       Астрид застыла на месте, застигнутая этим безмолвным наблюдением. Его красные глаза, казалось, не выражали ни удивления, ни гнева — лишь спокойное, всеведущее любопытство. Рука девушки сжала рукоять кинжала так, что узоры на черном дереве впились в ладонь.       «Сейчас. Пока он не заподозрил. Пока не обернулся».       Но он обернулся. Резко, так что полы незастегнутой рубашки полыхнули. И улыбка — та самая, вечная, сияющая и леденящая душу — не дрогнула ни на миллиметр.       — Добрый вечер, — его голос прозвучал непринужденно, словно они встретились на светском рауте. — Опять заходишь без стука, дорогуша? Дурная привычка, стоит заметить.       Астрид молчала, чувствуя, как слова застревают в пересохшем горле. Ее план, такой четкий в голове, рассыпался в прах от одного его взгляда.       «Хорошо. Не в спину, так прямо в грудь. Быстро. Без колебаний».       Но Аластор не дал ей собраться с мыслями. Он сделал несколько стремительных шагов вперед, и его рука молнией метнулась к ней, грубо выхватывая ее запястье с кинжалом, все еще спрятанным за спиной. Рывком, без единого лишнего усилия, он притянул ее к себе. Астрид приглушенно простонала от боли в запястье, на мгновение прижавшись к его обнаженной груди.       — Интересная вещица у тебя в руке, — прошипел он, его взгляд скользнул с ее лица на сжатый в пальцах клинок. — Откуда ты это взяла?       «Ты и правда решила, что я не почувствую ангельскую сталь? Наивная девка», — промелькнула в его голове мысль, полная ледяного презрения.       Ошеломленная скоростью и силой, Астрид на секунду опешила. Но страх тут же переродился в отчаянную ярость.       — Увидела в твоих воспоминаниях, — выдохнула она, впиваясь в него взглядом, полным ненависти. — И раздобыла. Врать не стану.       — Поправлю, дорогая, — он покачал головой. — Украла, — демон отпустил ее запястье, но не отошел, продолжая стоять вплотную, доминируя, подавляя своим присутствием. — И что ты собираешься делать с ним, Астрид? — раздался короткий, насмешливый хохот.       И она ответила. Ответила действием. Больше не было времени думать. Воспользовавшись тем, что он отпустил ее руку, Астрид резко дернулась, занося кинжал. Лезвие, холодное и смертоносное, описало короткую дугу, целясь в обнаженную грудь. Но он был готов. Его пальцы вновь сомкнулись на ее запястье в сантиметре от его кожи, останавливая удар с нечеловеческой силой. Аластор рассмеялся. Глухо, пронзительно, до мурашек. В этом смехе не было ни злобы, ни страха — лишь чистое, безудержное веселье от ее жалкой попытки.       — Неплохо! — выдохнул он, и в его глазах вспыхнул настоящий, не скрываемый более азарт. — Но слишком медленно.              Ловким движением, почти фокусника, он завел ее руку за спину, и кинжал с глухим стуком упал на пол. Одновременно демон отшвырнул девушку от себя — не резко, но с такой непреодолимой силой, что Астрид отлетела назад и рухнула на пол, больно ударившись локтем. Он стоял над ней, все так же улыбаясь. Затем наклонился, поднял кинжал и бросил его обратно, к ее ногам. Лезвие звякнуло о паркет.       — Ну же. Нападай, — негромко произнес он, смотря на нее сверху вниз.       Астрид, дрожа всем телом от злости и унижения, потянулась к украденному оружию из ангельской стали. Ее пальцы снова обхватили рукоять. Она поднялась на ноги, и снова направила острие на него. Но… помедлила. Всего на проклятую секунду сомнения. Этого было достаточно.       — Надоело ждать, — проворчал он, и в его тоне сквозь забаву прорвалось раздражение.       Демон быстрыми шагами закрыл расстояние между ними, слишком быстро для ее замешкавшегося сознания. Его рука вновь обхватила ее запястье, но на этот раз он не стал его останавливать. Наоборот, он направил ее руку с кинжалом прямо на себя, в собственную грудь. Лезвие замерло в миллиметре от кожи. Он зафиксировал ее руку в этой позиции, давая ей иллюзию выбора, полную и мучительную.       — Ну? — в его голове послышались радиопомехи, а улыбка стала неестественно широкой. — Вонзишь его в меня?       Густая, невыносимая пауза повисла в воздухе. Астрид замерла, ее взгляд прикован к кончику лезвия, почти касающемуся его груди. Она могла. Одно движение…       И вдруг его наигранное спокойствие взорвалось.       — ИЛИ МНЕ ПОМОЧЬ ЛУЧШЕ ТЕБЕ ПЕРЕРЕЗАТЬ САМОЙ СЕБЕ ГОРЛО?! — его крик прозвучал как удар хлыста. Глаза пылали алым адским пламенем, срывая маску невозмутимости и обнажая бездонную ярость. — Я жду! Убей меня, Астрид, ну же! — он не отпускал ее руку, держа лезвие направленным на себя.       Одно короткое, резкое движение — и все может закончиться. Страх, ненависть, отчаяние — все кричало внутри нее, требуя действия. Но ее рука, та самая, что держала кинжал, была парализована не физической силой, а чем-то иным, глубоко внутри. И Астрид даже не понимала, что ею движет, почему она медлит, почему не может решиться и положить конец этому кошмару, ощутить, как ангельская сталь разрывает его плоть, стирая с лица Ада эту вечную улыбку. Она хотела этого до дрожи в коленях, до тошноты, но не смогла. Аластор наблюдал за этой внутренней борьбой, за дрожью в ее руке, за молчаливой агонией в ее глазах. Рука девушки все же дрогнула и безвольно опустилась, отводя острие в сторону.       — Очевидно, не можешь, — Радио-демон наигранно фыркнул, смотря на нее с презрением. — А что ты вообще можешь, Астрид? Скажи мне. Даже имея такие силы в себе и держа в руках оружие, способное прикончить меня, ты не способна оставить на мне крохотную царапину, не то что убить. Сначала было даже забавно наблюдать за этим. Я даже посмел понадеяться, что будет что-то интересное, раз ты прихватила с собой это, — он кивнул в сторону кинжала, и в его глазах мелькнула искра чего-то, что могло бы быть скукой. — А ты, оказывается, просто жалкая грешница, лишенная души и не способная ни на что.       Слово «лишенная» прозвучало с особой, режущей ударностью.       — И знаешь, ты получила силу, но теперь обращаешь ее в прах, паразитируешь своей скверной, — его пальцы легли на ее запястье — не с силой, а с холодной окончательностью. И Астрид… не сопротивлялась. Вся ярость, все отчаяние, подпитывавшие ее секунду назад, разом испарились, оставив после себя лишь смирение. Ее пальцы разжались сами собой, ослабевшие от накала эмоций, и Аластор забрал кинжал из ее руки так же легко, как если бы забирал у ребенка опасную игрушку.       Он повертел клинок в пальцах, изучая его холодное сияние, а затем перевел взгляд на нее.       — Ну так и? — его губы растянулись в сладкой, смертоносной улыбке. — Мне все же облегчить твои страдания? Перерезать глотку?       Его забавляла эта полная власть над ситуацией. Ему доставляло удовольствие наблюдать, как эта тварь, возомнившая себя хоть чем-то значимым, теперь стояла перед ним сломленная, даже не начав по-настоящему бороться. Она была пустым местом, зрелищем, не оправдавшим и толики его ожиданий.       Угроза смерти, казалось, уже не имела значения. Но одно проскользнуло сквозь онемение, зацепилось за какую-то еще живую, израненную часть ее сознания.       «Лишенная души».       Она медленно подняла на него взгляд. Глаза, еще недавно полные безумного блеска, теперь были пусты. Но в их глубине тлела последняя, крошечная искра.       — Не я одна тут лишенная души, — почти шепотом проговорила она.       Аластор замер, его улыбка на миг дрогнула, став чуть более напряженной. Он выдержал паузу, давая тишине сгуститься, а ее словам — проявить свой истинный вес. И тогда Астрид, собрав остатки сил, рявкнула прямо ему в лицо, вкладывая в слова всю накопившуюся горечь и яд:       — Тебе ли это говорить, если сам сидишь у Рози на поводке, словно пес?!       Эффект был мгновенным и куда более мощным, чем удар ангельской стали.       Тень накрыла его черты. Воздух вокруг Аластора затрепетал, зарядившись статикой. Его демоническая форма, прежде столь безупречно собранная, исказилась, пошла волнами. Он будто вырос в размерах, затмив собой свет в комнате. Оленьи рога на его голове изогнулись и удлинились, став более острыми, более угрожающими. Из статического гудения, что витало вокруг него, вырвался пронзительный визг помех. Его голос, когда он заговорил, был уже не бархатным баритоном, а металлическим скрежетом, клекотом искаженного эфира, режущим слух.       — ЧТО ТЫ СКАЗАЛА?       — Я видела это в твоих воспоминаниях. Знаю, что ты связан цепями сделки с Рози и что твоя душа принадлежит ей! Так скажи мне, Аластор… Чем же ты лучше меня? Ты точно такой же. Лишенный души, — последние слова она прошипела сквозь зубы, до боли впиваясь ногтями в ладони.       Признание, высказанное вслух, обладало странной силой. Аластор замер, искаженная тень на его лице отступила, сменившись леденящей душу неподвижностью.       «Вот как. Сунула свой нос куда не следует. Выдрала из прошлого самый неудобный факт. И теперь думает, что это делает ее равной? Смешно. Ее смерть была бы кстати, но… проклятая Рози и ее недавний приказ: «Не причиняй ей вреда, Аластор, уж тем более не убивай». Я не могу ее убить. Не могу даже по-настоящему покалечить. Какая досадная помеха. Но раз я не могу избавиться от этой назойливой мухи, я должен превратить ее в безмолвного пса».       И тогда из его груди вырвался нервный, сухой смешок. Эта девчонка действительно его достала. Мало того, что устроила покушение, так еще и посмела вырвать из его прошлого такую информацию.       — Послушай меня, милочка. Мы не одно и то же. Я не такой, как ты, — его форма окончательно вернулась к привычному виду, но опасность исходила от него теперь с удвоенной силой. — Будь я на твоем месте, с ножом, направленным на того, кто может меня уничтожить, я бы не колеблясь и секунды ударил бы. Точно и без сомнений. Вот почему мы не похожи, — он играючи перевернул клинок в своей руке и поднес острие к ее горлу. Лезвие едва касалось ее кожи, обещая холодную смерть. — Но знаешь, почему я не сделаю этого? Потому что такая смерть станет для тебя спасением. А я, знаешь ли, привык наблюдать, как такие, как ты, страдают. В особенности — от последствий собственных ошибок, — Аластор отстранился и положил клинок на стол. — Так что я могу прикончить тебя позже. Когда мне надоест.       Демон медленно обошел ее вокруг, и Астрид почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он встал у нее за спиной и положил ладони на ее плечи. Прикосновение было обманчиво легким, но она понимала — одно его движение может переломать ей кости.       — Или не делать этого совсем, — его голос прозвучал прямо у уха. — Я могу пообещать, что этот клинок никогда не обернется против тебя. Гарантировать, что я не трону твою жалкую, грешную жизнь… несмотря на сегодняшний фарс, — он схватил ее за подбородок и резко повернул ее лицо к себе. — А взамен я попрошу об одной крохотной услуге. Ты навсегда забудешь дорогу в мои мысли. Не станешь копаться там, где можешь сгореть дотла. И будешь молчать обо всем, что увидела, что знаешь. Справедливо, не находишь?       «Вот он, идеальный выход. Она не знает о моих руках, связанных приказом. Она видит лишь угрозу и милость. Страх за свою жизнь заставит ее принять мои условия, а я получу железную гарантию ее молчания. Она будет думать, что обязана жизнью нашей сделке, а не чьей-то прихоти».       Астрид смотрела в его глаза, пытаясь найти в них хоть каплю лжи, но видела лишь бездонную уверенность. Ее гордость кричала от протеста, но инстинкт самосохранения сильнее.       — Ты предлагаешь мне сделку? — ее голос был тихим и хриплым. Аластор мягко высвободил ее подбородок, снова приняв вид галантного джентльмена.       — В твоем положении, Астрид, это не сделка, — вежливо поправил он. — Это единственный шанс остаться в живых. На твоем месте я бы даже не задумывался.       — Допустим, я соглашусь на твою «взаимовыгодную» сделку. Но я не дура, Аластор. Ты мог бы убить меня прямо сейчас или позже, как ты сказал. Зачем тебе мое молчание, когда мой труп решил бы все твои проблемы раз и навсегда? Какая тебе выгода?       — Прямолинейно. Мне это нравится! — воскликнул он, разводя руками, будто приглашая ее полюбоваться на всю эту ситуацию. — Ты права, дорогуша. Я мог бы. Но смерть — это так… окончательно! Безынтересно. Она лишает мир всех тех восхитительных возможностей, что таит в себе будущее. А я, знаешь ли, коллекционирую возможности. Твоя жизнь, в ее нынешнем жалком состоянии, для меня не представляет ровным счетом никакого интереса. Но твое молчание… о, это уже нечто иное. Ты сунулась куда не следует и откопала безделушку. Скучный, старомодный факт, который я предпочитаю держать в дальнем ящике. И гораздо изящнее будет оставить тебя жить, зная, что ты добровольно прикусила язык. Это доказывает, что я все еще держу ниточки, даже те, что, как тебе кажется, ты у меня украла. Ты станешь живым доказательством того, что даже обладая моим «секретом», ты бессильна его использовать. Превратишься из угрозы в мой трофей, в молчаливое подтверждение моей силы. Кроме того, мертвые не учатся на своих ошибках, Астрид. А я даю тебе шанс прожить долгую, полную унизительной покорности жизнь. Разве это не прекрасное наказание за твою дерзость?       «Сделка… Он предлагает сделку. После всего, что произошло…» — Астрид застыла на месте, а потом вспомнила слова хозяйки своей души: «Ты защищена от прямого посягательства на свою душу. Но это не делает тебя неуязвимой. Он может сделать так, что ты сама приползешь к нему на поводке, умоляя о месте в его шоу. Он обожает такие трюки». Рози… она знала. Она буквально описала этот самый момент: «Приползешь на поводке, умоляя». Я не ползу и не умоляю, но суть та же. Аластор протягивает мне веревку, на которую я должна добровольно надеть себе ошейник. И он называет это «сделкой». Это не сделка. Это ловушка, оформленная как помилование. Но деваться действительно некуда. Аластор убьет меня, когда ему наскучит, как он и сказал. Или хуже — он сделает так, что я буду молить о смерти. А принять… принять сделку — значит купить себе время. Глоток воздуха. Шанс. Унизительный, отравленный, но шанс».       Взгляд Астрид, еще несколько секунд назад пытавшийся буравить пустоту, медленно сфокусировался на лице Аластора. В ее потухших глазах не было ни капитуляции, ни вызова — лишь тяжелое, безрадостное понимание.       — Хорошо, — в ее голосе не было ни капли энтузиазма, лишь холодная, практичная решимость. — Я принимаю твои условия. Я забуду дорогу в твои мысли и буду молчать. Обо всем.       — Прекрасно! — прогремел его голос, и воздух в комнате загудел. Тени на стенах зашевелились, вытягиваясь и скручиваясь в причудливые узоры. — Но устные договоренности — такая ненадежная вещь. Они рвутся, забываются, их так и тянет нарушить. Наш договор требует… более осязаемого скрепления.       Он протянул ей руку для рукопожатия. Движение было выверенным и быстрым, рассчитанным так, чтобы его пальцы сомкнулись вокруг ее ладони первыми, установив физический контакт. Это была полная демонстрация контроля, лишающая ее даже призрачного шанса снова коснуться его кожи и проникнуть в его разум.       В тот миг, когда их ладони соприкоснулись, по ее телу пробежала ледяная волна. Не физического холода, а сковывающего ощущения самого договора, незримых цепей, которые с тихим металлическим лязгом обвили ее волю, затянулись на запястье посильнее любых кандалов.       Воздух затрепетал и разорвался. Из ничего хлынул ядовито-зеленоватый свет, отбрасывающий мертвенные блики на его лицо, а вокруг них повисли и закружились символы вуду. Зрачки Аластора сузились, превратившись в тонкие вертикальные щели, и внутри них заплясали, словно стрелки, черточки, напоминающие циферблат радиоприемника. Над его головой с тихим, но зловещим хрустом мгновенно выросли и изогнулись острые, ветвистые оленьи рога, отбрасывая на стену искаженную, пляшущую тень. А по уголкам его рта проступили аккуратные швы, будто невидимый хирург намертво зашил его губы, сдерживая эту широкую, неестественную, растянутую до невозможного улыбку, полную торжествующей власти.       Он разжал пальцы. Сделка была скреплена. Его рука отошла легко, будто ничего и не произошло. Но Астрид продолжала стоять, ощущая на запястье фантомное давление невидимых пут. Она была жива. Она купила себе время. Но цена этого времени — ее собственная свобода, аккуратно изъятая и помещенная в коллекцию к этому улыбающемуся демону. И в тишине ее разума, отныне навеки закрытой для его тайн, звучал лишь тихий, всепоглощающий гул абсолютной покорности.       — Ну что ж, — произнес Аластор. — Кажется, наша маленькая авантюра подошла к концу. И какой же восхитительный финал! Ты начинала с попытки вонзить мне в сердце ангельскую сталь, а закончила… рукопожатием. От громкого бунта — к тихому, добровольному рабству. Надеюсь, ты ценишь иронию ситуации так же, как и я. Но не печалься! Ты получила то, о чем, должно быть, молила все эти дни — гарантию, что я не сверну тебе шею или что твое горло не будет перерезано этим изящным клинком. А я… — он широко раскинул руки, словно принимая аплодисменты, — я получил живую, дышащую напоминалку о том, что даже самая дерзкая мушка, залетевшая не в то окно, в конце концов научится сидеть смирно и не жужжать. Наслаждайся этим глотком воздуха, который я тебе позволил. Ведь отныне ты будешь дышать им с постоянным, сладким привкусом собственного унижения. И это… это будет длиться очень долго. А теперь, я полагаю, тебе стоит вернуться в свою комнату. Постарайся выспаться. Надеюсь, тебе будут сниться кошмары. Со мной в главной роли, разумеется. Это поможет тебе не забывать, кому ты обязана своим… существованием. Приятного вечера, Астрид. И добро пожаловать в мою коллекцию.       — Не сомневайся, я оценю по достоинству. Каждую секунду, — она медленно подняла на него взгляд, и в ее погасших глазах вспыхнула последняя, отравленная искра. — Ведь теперь у меня будет очень много времени, чтобы по-настоящему изучить всю глубину иронии. Особенно той, что скрывается за улыбкой демона, который так боится, что какая-то «мушка» проболтается кому-то о его собственном… поводке. Не беспокойся, я буду молчать. Но подумай, Аластор… Разве сам факт того, что тебе пришлось заставить меня замолчать, — не самое громкое признание твоей уязвимости? Коллекционируй свои «возможности». А я… — она сделала шаг к двери, ее движения были медленными, измученными, но в них не было и тени прежней затравленности, — я пойду наслаждаться своим глотком воздуха. С привкусом унижения, да. Но и ты постарайся не забывать, кому обязан своим… привилегированным положением. Спокойной ночи, Аластор. Надеюсь, Рози не дергает за поводок слишком больно и позволяет тебе спать без намордника.       Не дав ему возможности ответить на этот последний, метко пущенный камень в его единственную брешь — сделку с Рози, — Астрид вышла в коридор, притворив за собой дверь. Унижение жгло ее изнутри, но горькое послевкусие его временной победы было отравлено и для него самого. И в этом был ее жалкий, но единственный триумф.