Глава 22. Голод и свет

      Он позволил ей уйти. Снова. Как тогда, после шахмат. Как после прогулки. В сущности, как и во все последние гребаные разы, когда она просто разворачивалась и уходила, а он стоял и смотрел, как дверь забирает ее вместе со светом.       Не попытался удержать. Предложил кофе? Кофе, ха! Это жалкая пародия на попытку, жалкий предлог, за который самому себе хотелось вырвать язык, чтобы не смел больше произносить таких никчемных слов. Астрид выпила этот чертов кофе, рассказала про голоса, а потом ушла.       Почему? Почему она никогда не остается? Почему каждый раз бежит от него, как от смерти, хотя он — сама смерть, и бежать бессмысленно, и она это знает, знает, ЗНАЕТ! И все равно бежит.       «Останься. Посиди со мной. Еще. Ну же, еще немного, — мысль пульсировала в голове в такт бешеному сердцебиению. — Мне так мало, мне всегда мало, я хочу этот свет, который ты излучаешь, хочу пить его, жрать, всасывать каждой клеткой, пока не насыщусь, пока этот голод не сдохнет к чертовой матери!»       Вслух бы он этого никогда не сказал. Даже мысленно и то тошно, и то противно до желания вынуть этот позорный, унизительный голос, который смел просить. Который смел нуждаться.       А ведь он мог схватить ее за руку, прижать к стене так, чтобы она поняла: не уйдешь. Мог запереть дверь с помощью магии и не выпускать, чтобы она влила в него этот свет снова, чтобы он нажрался им до отвала, до рвоты, до того сладкого забытья, когда перестаешь чувствовать себя голодным псом.       Не попросить. О нет, ни в коем случае. К черту просьбы! К черту это унизительное «пожалуйста», от которого каждый раз сворачивалось нутро, стоило вспомнить, как оно вылетело из его рта у стойки, как покатилось под ноги к этой девчонке, как она подобрала его, унесла с собой и теперь носит где-то там, в кармане, как трофей, как доказательство его слабости.       Заставить.       Вот что нужно было сделать. Заставить — это естественно. И не важно как: силой или манипуляцией. Просто тем, что он умел лучше всего на свете. Тем, что всегда работало безотказно.       При жизни он заставлял людей любить себя. Заставлял обожать, восхищаться, пресмыкаться. Втирался в доверие, располагал, вскрывал души, как консервные банки, — и жрал, жрал, жрал это обожание, эту дрожь, этот трепет, не оставляя даже крошек на донышке. Аластор всегда знал: рано или поздно эта дверь откроется, а этот человек сделает так, как ему требуется. Он всегда получал желаемое, пользовался, брал жадно, без зазрения совести, без капли благодарности. Высший свет, враги, женщины, мужчины, те, кто падал к его ногам, и те, кто падал от его руки. Все они были частью оркестра, где дирижером был он, Аластор, само очарование в красном, само обаяние, сама смерть, упакованная в бархатный голос и безупречные манеры.       И при всем этом — вечное одиночество.       Среди масок, среди лжи, среди высокопоставленных друзей, которые не знали о нем ровным счетом ничего, кроме того, что он позволял им знать. Стоило кому-то подобраться слишком близко, и внутри включался механизм, отлаженный годами: беги, рви когтями, уничтожь, пока не уничтожили тебя. Аластор никогда никого не подпускал к себе. Да и зачем? Чтобы рано или поздно остаться одному? Чтобы убедиться лишний раз, что привязанность — это петля? Что она затянется на шее, перетрет горло, оставит корчиться во мраке, пока будешь звать того, кто уже ушел и даже не обернулся?       Страх уязвимости. Вот единственное истинное чувство, которое он вынес из той, человеческой жизни. И настойчивая вера, убеждение в том, что ему никто не нужен.       В Аду стало проще. Здесь можно было не притворяться человеком. Можно было стать тем, кем всегда был — чудовищем. И одиночество здесь было не наказанием, а благословением. Потому что одиночество — это безопасно. Ты не уязвим. Это когда никто не залезет в душу, не нагадит там, не вытащит на свет божий все то гнилое, что должно гнить в потемках, в том самом подвале, где он запер мальчишку с деревянным крестиком в руке.       И плевать, если бы Астрид возненавидела его за это. Плевать, если бы прокляла, если бы смотрела потом с ужасом, с отвращением, с той правильной реакцией, которую должны вызывать такие, как он. Плевать, что он потеряет даже те крохи ее присутствия, которыми давится теперь, как утопающий водой. Главное — утолить голод. Главное — заставить замолчать эту ноющую, скулящую пустоту внутри, которая требует, требует, ТРЕБУЕТ!       А когда он это сделает, то останется один. Опять. Как всегда. Как при жизни. Как в Аду. Ничего не изменится, все встанет на круги своя. И можно будет снова делать вид, что одиночество — это выбор. Что пустота — это комфорт. Что отсутствие привязанностей — единственно возможная свобода. Можно будет снова нацепить маску, улыбнуться, закурить сигарету и забыть. Забыть. ЗАБЫТЬ!       Но он этого не сделал. Не удержал. Не заставил.       И это значило только одно: ему не плевать.       Ему, мать его, НЕ ПЛЕВАТЬ на то, что Астрид о нем подумает. На то, что она почувствует, если он переступит черту. На то, как будут выглядеть ее глаза, когда она поймет, что он действительно чудовище, что за маской обаяния и шуток прячется та самая тварь, от которой надо бежать, не оглядываясь.       А он дорожил тем, как она на него смотрит.       И причина была проста: он зависел от нее.       Зависел так, как никогда и ни от кого не зависел. Никогда эта зависимость не была такой тотальной, такой беспросветной, такой уничтожающей.       Лечение. Дурацкая, спасительная, гибельная доза ее света. Астрид пришла, потому что рана взбесилась. Потому что он сам, собственными когтями, разворотил себе грудь, чтобы призвать ее, чтобы почувствовать это прикосновение. Пусть даже через боль, через кровь, через самоистязание. И она пришла, как послушная, необходимая ему собачонка, которая бежит на зов хозяина, даже если хозяин — конченый псих, который то ласкает, то пинает ногами.       Все по сценарию. Все так, как он сам выстроил, сам разрешил, сам… возненавидел. Впрочем, Аластор ненавидел и себя тоже. Потому что этих крох, этих жалких, скупых крупиц, что она ему отсыпала, хватило ровно на то, чтобы раззадорить голод. Не накормить. РАЗ-ЗА-ДО-РИТЬ!       Аппетит к подобному, который он хотел бы считать давно сдохшим, вдруг ожил, впился клыками в глотку и истошно завыл: ЕЩЕ! Еще этот свет. Еще ее руки на своей груди. Забрать себе ВСЕ. До последней капельки. До последнего золотистого лучика. Высосать, выпить, выжрать. И, возможно, наконец-то успокоиться. Или сдохнуть. Или и то, и другое сразу, что для него, в сущности, одно и то же.       Аластор вцепился пальцами в волосы, сжал пряди. В висках застучало, зашипело, помехи полились в тишину комнаты. Демон зажмурился, пытаясь затолкать это все снова, в тот самый ящик, где хранилось все невысказанное, но ящик был забит под завязку, крышка не закрывалась, и оттуда лезло, лезло, лезло:       «Она ушла».       «Она всегда уходит».       «Сдохнуть бы».       «Сдохнуть — и к черту все. Эту тягу. Этот свет. Ее саму».       Но она не даст ему сдохнуть. Даже если демон очень захочет. Даже если он сам придет к ней с ножом и попросит добить. Астрид будет лечить, спасать, вливать свой свет в его гнилую душу, пока сама не выдохнется, пока не упадет замертво.       Или пока не поймет, кого именно она спасала все это время.       И тогда уйдет сама.       Насовсем.       Не потому что он ее заставит, не потому что он переступит черту, не потому что покажет ей свое истинное лицо. А потому что однажды Астрид поймет: спасать некого. Нечего. Внутри не свет, который можно умножить, не искра, не уголек, которые еще можно раздуть, если очень постараться. Внутри только тьма, которая только и ждет, чтобы сожрать ее целиком. Переварить, выплюнуть кости и даже не подавиться.       Пальцы наконец нащупали записку во внутреннем кармане пиджака. Вынули, бережно развернули листок.       «Я не знаю, зачем пишу это. Может, чтобы не сойти с ума. А может, чтобы сказать то, что не могу сказать вслух».       «Ну надо же. Какое совпадение, дорогуша», — мысленно усмехнулся он.       Аластор тоже не знал, зачем делает половину того, что делает. Зачем дышит, зачем потребляет этот ее свет, зачем позволяет себе нуждаться. Зачем позволил себе стать зависимым, слабым, человечным. О, какая пошлость! Какая мерзость.       Дочитав первую половину, изложенную на французском языке, демон вдруг сжал записку в кулаке, смял, едва не разорвал, но в последний миг пальцы разжались сами. Предатели. Он расправил листок, разглаживая морщинки, словно это была не записка, а святыня, мощи, реликвия, которую надлежит хранить в ларце и целовать на ночь.       — И еще: я никуда не ухожу, — произнес он вслух, взглянув еще раз на текст.       Издевательство. Чистейшей воды издевательство! Она пишет ему, что не исчезнет из его жизни, но при этом уходит. Пишет о присутствии и дарит отсутствие. Обещает вечность и отмеряет минуты. Минуты, секунды, мгновения, которые можно пересчитать по пальцам, по ударам сердца, по вспышкам помех перед глазами.       Взгляд скользнул дальше, на постскриптум.       «Сигарету на тумбочке я нашла. И, знаешь, я, конечно, польщена, что ты решил навестить меня ночью, но в следующий раз, когда будешь играть в сталкера, хоть автограф оставляй. А то мало ли — вдруг в этом отеле завелся второй псих с такой же маркой сигарет, и я теперь должна мучиться догадками, кому именно обязана этой «честью»? Буду заводить картотеку: понедельник — Аластор, среда — таинственный незнакомец с теми же привычками… Удобно?»       Аластор хмыкнул. Этот ее тон… Колючий, дерзкий, с иголочками, которые должны жалить, а на деле только щекочут. Астрид не злилась на него за эту выходку. Она… принимала? Как факт? Как должное? Как-то, что он имеет право быть там, ночью, у ее кровати, и оставлять следы? Как-то, что он может существовать в ее пространстве, дышать ее воздухом, смотреть, как она мечется в кошмарах? Как-то, что он — монстр, тварь, убийца — имеет право на нее?       «Кстати, запах гвоздики тебе идет. Просто к сведению».       И вот тут все внутри Аластора окончательно полетело в тартарары. Раньше, до нее, до этой рыжей напасти, он бы рассмеялся подобному. Скривился бы в привычной ухмылке и сжег записку к чертям. Сожрал бы пепел, выплюнул, забыл. Теперь демон не знал, что делать с тем, что разверзлось внутри.       Запах гвоздики. Она написала это. Сделала акцент на этом. Среди всего прочего выделила именно это.       Почему?       Почему она вообще пишет ему такие вещи? Почему говорит, что ему идет черный цвет? Почему смотрит на него так, будто он не погибель, от которой все шарахаются в Аду? Что за нежность? Что за трепет она испытывает к существу, чьи руки по локоть в крови, чьи тени жрут заживо, чья улыбка — предвестник смерти? И ее поведение в последнее время… О, ее поведение! Оно было ничем не лучше, чем его!       Астрид то говорила что-то такое, отчего демон выворачивал перед ней душу, словно на исповеди. То заставляла произносить слова, которые он ни за что в своей посмертной жизни никому не сказал бы. И все из-за одного ее вида, из-за взгляда, из-за вероятности ее отказа.       А сама девушка и вовсе замерла перед ним, краснея, когда он коснулся ее щеки, стирая чернила. Не отшатнулась, не остановила. Лишь застыла, будто боялась спугнуть это касание, будто ждала его все эти дни. Раньше она в какой-то степени боялась его, тряслась мелкой дрожью, прятала глаза. А теперь ее дрожь была другая. Теперь в ней не было ужаса. Было что-то, от чего самого демона начинала бить противная, ничем не контролируемая внутренняя тряска.       Черт.       Краснея.       — Сумасшедшая, — прошептал он охрипшим голосом. — Ты сумасшедшая, Астрид. Раз пишешь такое… мне. Раз смотришь на меня… так. Раз позволяешь… это.       «Позволяешь прикасаться. Позволяешь подходить к себе так близко. Позволяешь врываться в свои сны, оставлять сигареты на тумбочке, существовать в твоем пространстве так, как я не существовал ни в чьем никогда», — закончил демон мысленно.       Аластор резко провел рукой по лицу, пытаясь стереть наваждение, стереть мысли, стереть ее из-под век, где она поселилась, пустила корни, проросла светящимися жилами прямо в мозг.       Ничего не стерлось.       Конечно, не стерлось.       Вновь опустил взгляд на текст, на этот постскриптум, который добил его сильнее, чем любое признание в паршивой любви. Она написала про запах гвоздики. Просто к сведению. Будто бы это ничего не значит. Будто бы это просто информация к размышлению. Будто Астрид не знает, что такие вещи не пишут просто так.       Или знает.       И делает это специально.       Доводит его до безумия своим светом, своей нежностью, своей проклятой способностью видеть в нем не чудовище, а… кого? Кого она там видит? Кого она, мать его, там разглядела, пока он корчился от боли, пока рвал себе грудь когтями, пока сходил с ума от голода, от жажды?       Сам он тянется к ней из-за света. Это демон знал точно. Мог объяснить, разложить по полочкам, обосновать логически: рана, боль, потребность в исцелении, зависимость, сродни наркотической. Но почему она тянется к нему? Почему эта чертова девчонка тянется к тому, кто должен вызывать только отвращение?       Бескорыстно лечит его каждый раз, чувствуя его боль, пишет записки с обещанием никуда не уходить. Пишет, что ему идет запах гвоздики, будто намекая, будто признаваясь в чем-то, на что у самой не хватает смелости.       Или Астрид ни в чем не признавалась? И это просто игра его больного воображения? Аластор запутался окончательно. Запутался в ней, в себе, в этом свете, который стал желаннее любого наркотика, любой власти, любой крови.       Или не только свет стал желаннее?       Стал бы он приходить к ней ночью, не зная для чего? Не по зову раны, не по необходимости, а просто так? Стал бы стоять над ее кроватью, смотреть, как она мечется в кошмарах? Стал бы оставлять сигарету на тумбочке, выдавая себя, подставляясь, рискуя быть пойманным, разоблаченным, увиденным? Стал бы говорить «пожалуйста», чтобы она согласилась на чертову прогулку?       Вопросы множились, роились, жужжали, и Аластор не знал на них ответов. Вернее, боялся узнать. Потому что если ответы окажутся не теми, если правда вскроется, если придется признать, что он тянется к ней не только из-за света, не только из-за раны, а из-за чего-то еще — из-за нее самой, из-за этой рыжей, дерзкой, безумной девчонки, которая пишет ему про запах гвоздики и краснеет от его прикосновений, — тогда все. Конец. Полное и безоговорочное поражение в войне, которую он вел с самим собой всю свою человеческую и посмертную жизнь. Поражение, от которого не оправиться. Которое поглотит его целиком.       «Уже стал. Уже проиграл», — зашептали демоны ответ в его голове, и Аластор не стал их перебивать. Не стал затыкать этот гнойный хор, потому что впервые за долгое время они пели правду. Сладкую, ядовитую, разъедающую правду, от которой хотелось смеяться до колик и кричать до разрыва глотки.       Взгляд упал на пол, на осколки разбитой чашки. Аластор опустился на одно колено, поднял самый крупный кусок. Провел пальцем по острому краю, нарочно надавил, отчего кожа рассеклась и кровь выступила. Густая, красная, позорная. Та смешалась с оставленной на фарфоре кровью Астрид. Демон смотрел несколько секунд на то, как она соединяется с его и растекается, как они венчаются на этом белом черепке, прежде чем подобрал каждую крошку того, что когда-то было чашкой, которую девушка держала в руках.       Когда в ладонях собралась целая горка фарфоровых обломков, он поднялся, подошел к столу. Ящик выдвинулся на удивление легко, будто тоже сдался, будто тоже устал сопротивляться неизбежному. Будто вся вселенная вдруг перестала играть против него и теперь просто позволяла себя насиловать. Аластор разжал пальцы, и осколки дождем посыпались в ящик, улеглись поверх сигареты, поверх коробки с рубашкой. Легли, как ложатся кости в братскую могилу.       Зачем он снова это делает?       Не было ни единой внятной причины, кроме той, что он окончательно ебанулся.       И эта мысль почему-то не вызвала протеста. Только усталую усмешку. Ебанулся — ну и славно. Ну и пусть. Одержимость — это ведь тоже своего рода порядок. Просто у него теперь порядок такой: хранить ее вещи вместо того, чтобы разрывать души на части и править бал.       Мало ему было рубашки. Мало сигареты. Теперь еще и это!       Аластор положил сверху записку. Расправил ее поверх всего этого вороньего гнезда из памяти и безумия и замер. В ящике лежало все. Все доказательства его слабости. Все улики его падения. Все вещественные подтверждения того, что он псих, маньяк…       — Одержимый, — прошипел он, захлопывая ящик.       Поднес руку к лицу, посмотрел на порезы. Кровь уже почти остановилась. Демоническая регенерация делала свое дело: затягивала раны, стирала следы. Скоро не останется ничего. Ни царапин, ни доказательств, что он вообще резался об этот фарфор, что прятал его с остальными вещами. Регенерация — та еще сука. Она не просто лечит, она обкрадывает. Лишает улик, лишает памяти. Демону впервые за долгое-долгое время захотелось разорвать свою плоть так, чтобы хоть что-то осталось.       Не разодрал.       Стоял и смотрел, как предательски затягиваются последние миллиметры пореза, как исчезает последняя капля ее крови, смешанной с его.

***

      Астрид всматривалась в сложенный лист на столе так долго, будто ждала: бумага проговорится сама, признается в чем-то, развернется насильно, явив содержание без ее участия. Демон оставил записку через несколько суток после их последней встречи. Она тянула резину ожидания, быть может, больше часа, все откладывала, словно само прикосновение к написанному могло обжечь, а слова прикончить на месте, не дав вскрикнуть.       Пальцы наконец потянулись к словарю, затем развернули клочок бумаги. Взгляд заметался по страницам книги, выхватывая нужные слова, выдирая смысл по кусочкам. Когда из ошметков французских фраз сложилось нечто внятное, Астрид хмыкнула.       Ни «здравствуй», ни «прощай». Ни единой поганой строчки на ее откровения, на это дурацкое «я никуда не ухожу», на позорное «запах гвоздики тебе идет». Она и не ждала. Правда, не ждала. Было бы странно, если бы демон удостоил ее ответа. Радио-демон не из тех, кто отвечает на подобное.       И вместо ответа, которого и быть не могло, — приглашение. Прийти к нему сегодня. Ровно в восемь вечера. А следом постскриптум: «Отказов не принимаю, дорогая. Так что даже не пытайся придумать уважительную причину. Поверь, я все равно буду знать, что ты врешь».       Астрид не заметила, как прикусила нижнюю губу. В голове закрутились вопросы: зачем? Что ему нужно? Что такого случилось, что он снизошел до записки с приглашением, до этого «ровно в восемь», до этого тона, не оставляющего выбора? Она пожала плечами сама себе, записке, словарю, придавившему край листа, всей этой дурацкой вселенной, которая вдруг решила поиграть с ней в молчанку. Ни одной внятной версии. И от этого интерес только разгорался в груди. Уж что-что, а Аластор и впрямь умел заинтриговать. Умел заставить ждать, гадать, мучиться.       — Отказов не принимаю, — прошептала в тишину, передразнивая его, кривляясь, как ребенок перед зеркалом.       Хочет ли она идти? Глупый вопрос. Настолько очевидный, настолько неприличный в своей очевидности, что даже думать о нем не стоило. Хочет. До дрожи в пальцах, до этого неконтролируемого внутреннего тремора, который она ненавидела и который всякий раз накатывал на нее, стоило Аластору выкинуть нечто такое, что хоть стой, хоть падай, хоть головой об стену бейся.       Но, несмотря на желание явиться к нему, все же мелькнула шальная мысль: пойти наперекор. Не прийти. Посмотреть, что будет. Как он отреагирует? Явится сам? Напишет еще одну записку? Но эта идея почему-то сразу же меркла на фоне любопытства.       Взгляд метнулся к настенным часам. Половина шестого. Успеет все: и принять душ, и переодеться, и пройти сто пятьдесят кругов по комнате, и обдумать тысячу вариантов того, зачем она ему сдалась. Но думать не хотелось. Потому что начнешь ждать одного — получишь другое. А она устала ждать. Устала додумывать. Устала выискивать смысл там, где его, возможно, нет и быть не может. Хотелось просто дожить до восьми, не свихнувшись.       Собственно, дожила. И даже умудрилась не извести себя в томленьях. Дела, хлопоты, бессмысленная суета — вот якоря, удержавшие сознание на плаву, не давшие утонуть в болоте ожидания. Астрид явилась к нему ровно в восемь. Ни минутой раньше, чтобы не дать ему права ухмыльнуться и подумать, что она бежит на зов, задрав хвост. Ни минутой позже, чтобы этот самый хвост не прижали в воспитательных целях, пусть даже и в шутку.       — Добрый вечер, Астрид, — демон вальяжно сидел в кресле, закинув ногу на ногу. Книга в руках, полуприкрытые глаза, легкий наклон головы — все в этой позе кричало о спокойствии. Будто он ждал не ее, а просто коротал вечность за чтением, а она — так, приятное дополнение. — Полагаю, записку ты нашла, раз здесь.       Она закрыла за собой дверь и сделала несколько шагов вглубь, прежде чем остановиться перед ним.       — Нашла, перевела, — девушка позволила себе легкую улыбку, ровно настолько, чтобы не выглядеть слишком серьезной. — Так… ты что-то хотел?       — Скажи-ка, дорогуша, — Аластор захлопнул книгу, положил ее на журнальный столик, после чего поднялся с места. — А ты не задумывалась, почему в записке я написал, что отказов не принимаю?       Астрид вскинула бровь, осознавая, что он попросту проигнорировал ее вопрос и перевел разговор в иное русло. Это было непривычно. Обычно именно Аластор задавал направление беседе, но сегодня он словно намеренно уходил в сторону, вместо того чтобы объяснить, зачем позвал ее. Странно: ему проще было бы сразу сообщить о своих намерениях, а не играть в загадки с отказом, которого она даже не думала озвучивать. Она помотала головой, так и не найдя ни одной причины, почему он столь настоятельно требовал ее прихода, и произнесла:       — И почему же?       — Потому что ты, моя дорогая, нарушила правило!       — Какое еще правило? — Астрид свела брови, царапая память в поисках проступка. Пусто. Ни единой зацепки. И от этой пустоты стало зябко. Ощущение, будто стоишь на расстреле ни за что.       Демон, видя ее недоумение, намеренно выдержал паузу и только потом продолжил:       — Мы условились на том, что записки будут на французском! — напомнил он. Развел руками, изображая праведное негодование, но в глазах, в этих бездонных глазах с красными искрами, плясали чертики. — А у тебя? Постскриптум был на каком языке, позволь тебя спросить? — в словах слышалось нескрываемое веселье, граничащее с издевкой. Он просто играл с ней, как кот с мышью, которую и есть не хочет — так, лапой погонять для остроты ощущений, чтобы не сдохнуть от скуки в этом мире.       — Ты серьезно? Из-за этого? — девушка облегченно вздохнула, поняв, что все-таки оплошать в чем-то серьезном нигде не успела.       — Более чем! — Аластор подошел к ней. — Договор есть договор. А посему в следующий раз будь внимательнее, милая! — демон подмигнул рыжеволосой, улыбнувшись чуть шире. — А то не ровен час придется тебе снова обрести возможность не дать мне отказа в чем-нибудь… другом.       От его последних слов Астрид стало вдруг одновременно неловко (проклятый Энджел с его двусмысленностями! После него в любых фразах начинаешь искать пошлость, даже там, где ее нет. Даже там, где ее быть не может по определению!) и смешно. Иногда ей казалось, что с ним невозможно разговаривать серьезно дольше пяти минут. Он разъедал любую серьезность, превращал все в игру или в шутку.       — Знаешь, — она скрестила руки на груди, пряча смущение за покачиванием головы, — я даже не пойму: ты меня отговариваешь так делать или, наоборот, подстегиваешь поступить с точностью до наоборот? — девушка сделала один шаг к нему навстречу, уперлась в него взглядом снизу вверх и растянула губы в ухмылке.       — А это, моя дорогая, останется моей маленькой тайной! — Аластор склонился, заглядывая в ее глаза так, будто пытался прочесть что-то на донышке зрачков. — Чтобы тебе было о чем гадать долгими одинокими вечерами.       — Так зачем я здесь? — девушка сделала шаг назад, обрывая их близкую дистанцию. — Если не считать выволочки за несоблюдение языкового режима?       — Затем, что мы идем в джаз-бар! — Аластор расправил плечи с таким видом, будто объявлял не о вечернем выходе, а о собственной коронации.       — В джаз-бар? — эхом повторила Астрид.       — Именно так, дорогуша, — кивок, полный самодовольства. Словно он предлагал ей не поход в джаз-бар, а экскурсию в райские сады, куда вход простым грешникам заказан. — Я считаю, что это отличный способ развеяться! Тебе не помешает. Мне, впрочем, тоже.       Он подошел совсем близко. Так, что Астрид пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо.       — Я знаю одно место. Закрытое, для своих. Хорошие музыканты, настоящий джаз, без этой современной… — он скривился, будто лимон разжевал, — какофонии. Уверяю тебя, тебе там понравится! — Радио-демон снова подмигнул. Смотрел выжидающе, пытливо, и в этом взгляде читалось: «Ну же, соглашайся. Ты же хочешь. Не лги».       — Хорошо. Почему бы и нет? — собственный голос показался слишком спокойным для того, что творилось в груди. Сердце бешено билось, пульсировало в висках, заглушая мысли. — Не могу же я отказаться, когда ты так меня заинтриговал.       — Иного я и не ожидал! — Аластор, не теряя ни секунды, взял ее за запястье и повел в центр комнаты.       — Что ты делаешь? — опешила она, как только его пальцы сомкнулись на ее запястье. Несмотря на вопрос, ноги послушно перебирали за ним.       — Милая моя, — Аластор остановился, развернул ее к себе и окинул взглядом с головы до ног. — В такое место просто грех являться в этом!       — Что, снова решил попробовать себя в роли дизайнера одежды? — усмешка далась с трудом, пришлось выдавливать ее, пряча за бравадой подкатившее к горлу волнение.       — Прошлое мое творение, если мне память не изменяет, тебе понравилось, — он склонил голову набок, изучая ее реакцию. — Или я ошибаюсь?       — Понравилось, — призналась она. Куда деваться, если это правда?       — Тогда, — демон отпустил ее руку, сделал пару шагов назад, давая Астрид пространство. — Позволишь? — спросил скорее ради приличия, формальности ради, и девушка это знала.       После одобрительного кивка девушки демон еще раз окинул ее взглядом, затем щелкнул пальцами. Зеленые, мерцающие струйки магии ожили, потянулись к ней, обвили лодыжки, поднялись выше. Астрид затаила дыхание. Золотистое платье в стиле флаппер заменило ее повседневное. Именно так, наверное, одевались те, кто танцевал свинг и линди-хоп в прокуренных барах Нового Орлеана, когда ревущие двадцатые только врывались в мир, круша старые устои. Легкое, струящееся, с бахромой по подолу, готовой взметнуться при каждом движении, рассыпаться золотым дождем. Туфли на невысоком каблуке в тон платью обхватили ступни, заставляя спину невольно выпрямиться. На руках белые перчатки выше локтя, а на шее — длинные нити жемчужных бус, которые холодили кожу через тонкую ткань на груди. И повязка с белыми перьями на голове в стиле Гэтсби довершала образ, делая ее героиней ушедшей эпохи.       И, черт побери, все это великолепие, вся эта тщательно воссозданная эстетика начала прошлого века, портил один нюанс. По крайней мере, для Астрид это был даже не нюанс, а самая настоящая катастрофа, от которой внутри все оборвалось и рухнуло куда-то в пятки.       Открытая спина.       Девушка поняла это не сразу. Сначала она просто стояла, оглушенная переменой, разглядывая свои руки в перчатках, ощущая непривычную легкость наряда. А потом воздух коснулся незащищенной кожи между лопаток. Ткань не скрывала ровным счетом ничего. И если бы она имела неосторожность повернуться к Аластору спиной, шагнуть к зеркалу, просто шевельнуться чуть резче, он бы увидел. Увидел скверну, расползающуюся от загривка вниз, молниями прорезающую лопатки, стекающую по позвоночнику, будто кто-то разлил по коже саму тьму.       Паника петлей сдавила горло.       Волосы пока прикрывали, спасали, прятали метку. Рыжие пряди, рассыпавшиеся по открытой спине, служили последним рубежом обороны. Единственным щитом между ним и правдой, которую она не готова была явить. Однако одно неверное движение, один неосторожный шаг — и пряди лягут иначе. И тогда все откроется.       — Что-то не так, дорогая? — он видел, как девушка застыла, как напряглась спина под рыжим водопадом волос, как пальцы дрогнули, сжались в кулаки, спрятались в складках золотистой ткани. — Взгляни на себя, — демон указал рукой в сторону зеркала, но Астрид не двинулась с места ни на дюйм.       — Аластор, — негромко произнесла она. — Можешь убрать открытую спину у платья? Пожалуйста.       «Интересно».       Он ведь специально выбрал этот фасон. Еще тогда, ночью, когда стоял над ее кроватью, вглядываясь в мечущуюся фигуру, — пытался разглядеть скверну. Не смог. Тени играли злые шутки, а потом она и вовсе легла на спину, и загривок исчез, спрятался, ускользнул. Аластор и по сей день не знал наверняка: померещилось? Было ли?       Демон решил проверить. Придумал этот спектакль с платьем, с открытой спиной. Идея была довольно проста: если скверна разрослась — будет прятать. В конце концов, будет нервничать. А если нет — значит, паранойя. Значит, ничего не изменилось.       Но она заострила на этом внимание.       — Почему? — спросил он.       — Мне так комфортнее, — Астрид говорила спокойно, слишком спокойно для той, у кого есть что скрывать. — Да и в прошлый раз я просила тебя о платье без открытой спины.       Просила. Да, было дело. Когда он впервые наряжал ее, тогда она тоже попросила. И теперь у него возник еще один вопрос: неужели Астрид прятала уже тогда?       Аластор думал: скверна не могла разрастись.       Не могла! Не было причин. Логика, железная логика, которую он так любил, на которую всегда полагался, теперь давала сбой. Скверна появилась от магии той дурацкой книжонки, которую Астрид когда-то давно использовала. И расти она должна была только от использования тех знаний. Только от них. Но Астрид больше не прикасалась к той книге. Аластор знал это точно.       Но была другая магия. Ее собственная. Та, темная, тяжелая, мощная, что выплеснулась из нее во время инцидента с Воксом. Была и целительная, которой она лечила его. Это была ее личная сила. И по логике — по той логике, за которую Аластор цеплялся, как утопающий за соломинку, — она не должна была влиять на скверну. Не могла.       «Но если я ошибаюсь? — Аластор стиснул зубы. — Нет, это лишь заблуждение, бред. Может, ей правда так комфортнее?»       Может, той ночью ему и правда показалось? И все равно, несмотря на все внутренние убеждения, на все доводы разума, — демон хотел увидеть, проверить. Но как? Заставить? Развернуть силой, отбросить волосы и смотреть, смотреть, смотреть на эту чертову метку, пока не убедится, пока не насытится правдой?       «Не смей», — остановил его внутренний голос.       — Что ж, дорогуша, — произнес наконец он. — Как тут откажешь? Ты же знаешь, я падок на твои «пожалуйста». В следующий раз придется заносить это слово в список запрещенных, а то так и будешь мной вертеть!       Он вновь щелкнул пальцами, и магия послушно взвилась зелеными искрами, коснулась спины, и ткань на спине стянулась, закрывая обнаженную кожу легким золотистым шелком. Платье изменило фасон, став строже, элегантнее, но не потеряв ни капли своего шарма. Спина была закрыта. Тайна — сохранена. Пока что.       — Падок на мои «пожалуйста», говоришь? Я верчу тобой? Что-то не припомню такого, — Астрид удивленно вскинула бровь, а на губах растянулась улыбка. — Это ты мной крутишь, — продолжила она. — Пишешь записки с требованием явиться, отказов не принимаешь, заманиваешь в джаз-бары… Кто кем вертит, mon cher?       Последние слова на французском языке слетели с уст раньше, чем мозг успел дать команду «фас». И только когда повисла пауза, Астрид осознала, что именно произнесла вслух.       Черт.       «Черт, черт, черт… » — забилось у нее в голове.       Щеки вспыхнули мгновенно, заливая кожу румянцем. Она переводила его записки, копалась в словаре, запоминала самые банальные фразы, и теперь одна из них, это обращение, вырвалась наружу в самый неподходящий момент.       — О! Мы уже перешли на французский? — Аластор оживился, хохотнул в кулак. Сделал один-единственный шаг к девушке и с прищуром посмотрел в ее глаза. Астрид, не зная, что ответить, просто стояла и молчала, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Благо, демон прервал тишину и добавил: — Вертишь, ma chérie. Еще как вертишь.       «Не тем, что говоришь. Не тем, что просишь. Тем, что даешь эти крохи своего света, от которого голод становится невыносимее. Заставляешь хотеть просить этого! Крутишь мной, Астрид. Выкручиваешь позвонки, выворачиваешь душу. И я позволяю. Позволяю тебе это снова и снова. И никак не могу остановиться. И это — самое страшное. Ты пустила корни туда, куда никому нельзя. И я не знаю, как тебя оттуда выдрать, не разорвав себя на части», — закончил мысленно он.       Чтобы скрыть смущение, чтобы спрятаться от этого взгляда, от этого голоса, от всего сразу, Астрид резко развернулась и зашагала к зеркалу. Золото, жемчуг, перья. Девушка уставилась на свое отражение, невольно провела рукой по ткани, ощущая под пальцами прохладный шелк.       — Спасибо, — негромко проговорила она с улыбкой на губах, продолжая рассматривать наряд. — Платье… такое красивое! Правда. Я никогда не надевала ничего подобного.       Демон встал у нее за спиной, и сказал:       — Тебе идет. Оно и правда смотрится на тебе чудесно, дорогая.       Кровь бросилась к щекам, пальцы сами собой нащупали друг друга за спиной, сцепились в замок, после чего Астрид обернулась к нему.       — Ты начинаешь меня смущать своими комментариями в мой адрес, знаешь ли, — честно сказала она.       — Комплиментами, — поправил Аластор. — Это разве первый раз, когда ты смущаешься из-за меня, дорогуша? — спросил он с нотками иронии в тоне. — Я, знаешь ли, веду учет. Так, для личной статистики. И по моим наблюдениям, ты краснеешь с завидной регулярностью. Или ты думала, я не замечаю? О, нет, дорогуша, я замечаю все.       Девушка уже открыла рот, чтобы возразить, чтобы съязвить в ответ, чтобы хоть как-то защититься от такой прямоты в ее сторону, но не успела.       — Идем, — он протянул ей руку ладонью вверх. И Астрид, забыв, что хотела сказать, забыв про смущение, забыв про все на свете, вложила свою ладонь в его.

***

      Астрид в очередной раз отметила про себя: телепортация — штука поганая. Всегда. С первого раза и до бесконечности. Сначала внутренности скручиваются в узел, потом мир выворачивается наизнанку и собирается заново, оставляя в костях странное ощущение, будто ты все еще падаешь куда-то в бездну, хотя пятки уже давно впечатались в асфальт.       Они возникли перед входом в здание, притаившееся в старом районе Пентаграмм-сити. Вывеска над дверью подтверждала: они там, где надо. Аластор, не утруждая себя словами, распахнул перед ней тяжелую дубовую дверь и жестом пропустил вперед. Она сделала пару шагов, затем неожиданно остановилась. Секунда замешательства — и его пальцы уже нашли сгиб ее локтя, прижали к себе.       — Не трусь, Астрид, — в его голосе прорезалась знакомая, насмешливая нотка. — Обещаю, здесь не кусаются. По крайней мере, без спроса.       Пожилой демон с приклеенной к лицу улыбкой и в идеально отглаженном фраке встретил их у входа. Едва взглянул на Аластора, он согнулся в поклоне, развернулся, и повел через зал. Столик выбрали идеально: близко к сцене, но не в первом ряду, чтобы звук не оглушал, но и не крал ни единой детали. Демон усадил ее, сам сел напротив, и Астрид поймала себя на том, что не может оторвать взгляда. Он здесь, в этом баре, среди этой эстетики минувшего века, смотрелся до жути органично. Прямо как в тех воспоминаниях, которые она однажды подглядела: человек в дорогом костюме, проводивший долгие вечера в таком же месте под звуки джаза.       Внутри оказалось именно так, как Астрид и представляла. Круглые столы, накрытые белыми скатертями, теснились вокруг невысокой возвышенности, где музыканты уже вовсю терзали инструменты, выдавая джаз. Пространство перед сценой пустовало, но Астрид сразу поняла: это танцпол. И сегодня он обязательно заполнится.       Грешники сидели за столами, пили, курили, смеялись. Женщины в платьях с заниженной талией, в перчатках и с мундштуками в зубах, мужчины в тройках и с набриолиненными волосами — все они словно сошли с фотографий вековой давности. И в этом было что-то щемяще прекрасное. Что-то, от чего у Астрид перехватило дыхание.       Официант подошел через пару минут. Поставил на стол два бокала с янтарной жидкостью и исчез, даже не приняв заказ.       Астрид сначала удивленно посмотрела на алкоголь, потом покосилась на Аластора.       — Здесь так принято, — опередил он ее вопрос. — Официанты следуют незыблемому ритуалу: всем подают одно и то же в определенной последовательности. Если будет нужно — повторы. А чтобы повторить, — он взял бокал в руку, — достаточно одного взгляда. Они умеют читать по глазам.       — Прямо как ты, — усмехнулась она, копируя его жест. Прохлада стекла обожгла ладонь.       — Я льщу себя надеждой, что читаю несколько лучше, чем эти горе-телепаты, — демон поднял бокал, предлагая тост.       — За что пьем?       — За твое смущение, дорогуша, — без заминки ответил он. — Самый ценный напиток этого вечера. Полагаю, сегодня мы выпьем его немало.       — Посмотрим, — она хмыкнула, сощурилась, пряча в глазах смешинки, и растянула губы в ответной улыбке.       Аластор чокнулся своим бокалом о ее. Виски обжег горло, растекся теплом внутри, и она почувствовала, как вместе с ним по венам медленно разливается расслабление.       Дальше вечер потек своим чередом. О чем они говорили? Астрид потом не вспомнила бы все детали и под дулом пистолета. Демон травил байки — от одних сводило скулы смехом, от других холодок елозил под кожей. Она отвечала, комментировала, подкалывала, не упуская момента легонько ужалить в ответ. Рассказывала что-то сама — вытаскивала из памяти мелочи, которые при свете дня никогда бы не озвучила. А он, пользуясь невидимыми сигналами, то и дело подливал себе и ей виски через официанта. И она пила. Потому что действительно хотелось. Впервые за долгое время ей наконец стало легко. Она почти забыла, кто она. Почти забыла, кто он. Почти забыла о метке на спине, о скверне, о страхе. Остались только вечер, музыка и его голос.       — Ну и каковы впечатления, дорогуша? — спросил Аластор, когда она в очередной раз отставила пустой бокал.       — Знаешь, — сказала Астрид, чуть заплетающимся языком, но с удивительной ясностью в голове, — мне здесь так нравится, что я начинаю жалеть, что не жила в то время. Серьезно! Одна атмосфера чего только стоит, — ее глаза блестели, улыбка не сходила с губ.       — Время было славное, — согласился демон, и в его тоне мелькнули нотки ностальгии. — Шумное, полное противоречий, но… живое. Очень живое.       Медленный, томный блюз уступил место чему-то быстрому и ритмичному. Свинг. Удары ритм-секции стали жестче, труба запела веселее, и пустовавшее до этого пространство у сцены вдруг начало заполняться парами. Они задвигались, и это завораживало. Астрид смотрела, как кружатся пары, как мелькают подолы платьев, как блестят глаза, и улыбалась, сама не замечая этого. Улыбка расплывалась по лицу сама собой, широкая, искренняя, пьяная не столько от алкоголя, сколько от музыки, от этого буйства жизни и драйва. И в этот момент, когда мелодия шла к концу и оставалось всего пару финальных нот, Аластор поднялся с места. Его пальцы сомкнулись на ее запястье, и он легонько потянул ее вверх, заставляя встать.       — Что ты… — Астрид позволила увлечь себя, хотя ноги заплетались от выпитого. Девушка шла за ним, улыбаясь сквозь туман, и только когда они оказались в самом центре танцпола, когда музыка ударила в уши с новой силой, до нее дошло. — Аластор, ты ведь не серьезно, да? — усмехнулась она, глядя на него.       — Ты ведь не думала, что сможешь увильнуть от танцев?       Она не успела даже пискнуть. Не успела сказать, что ноги заплетаются, что это безумие, поскольку Аластор уже одной рукой притянул ее ближе, другой — взял ее ладонь в свою. Задал ритм, начал контролировать каждое ее движение касаниями, шагами, взглядами. Сначала Астрид спотыкалась, алкоголь плескался в голове, мешая сосредоточиться. Но потом перестала думать, перестала бояться и просто доверилась ему, как в тот самый первый раз, когда они танцевали. И танец пошел. Кружения, шаги, повороты. Аластор вел, не давая ей упасть, но позволяя чувствовать себя свободной. Она смеялась, запрокидывая голову, чувствуя, как разлетаются рыжие волосы, как быстро бьется сердце в груди. Это было невероятно.       Три танца подряд. Три раза он вел ее по паркету, ловил ее смех, чувствовал, как бахрома золотого платья хлещет по его ногам. Музыка стихла. Последняя нота растаяла в прокуренном воздухе, и Аластор посмотрел на девушку. Ее дыхание сбилось, грудь под золотистым шелком вздымалась часто, неровно, щеки горели так, что тронь — обожжешься. Она улыбалась. Широко, пьяно, непозволительно счастливо — так, что Аластору на миг показалось: эта улыбка способна прожечь в нем дыру. Сквозную. Навылет. Чтобы ветер Ада засвистел в пустоте, а он и не вспомнил, каково это — быть целым.       Девушка смотрела на него в ответ, на этого демона, на эту смерть, упакованную в безупречный костюм и дьявольское обаяние, и не могла отвести взгляда. Аластор склонился. Одну руку завел за спину, другой взял ее ладонь, поднес к губам. Ткань перчатки, белая, тонкая, отделяла его от ее кожи. Он поцеловал эту преграду и сквозь нее чувствовал жар. Изумленная, Астрид замерла, забыв, как дышать. Сердце застряло где-то в горле, пульсировало в висках, мешало думать. Демон медленно поднял глаза. И в них плясало такое откровенное, такое неприкрытое, такое дьявольское озорство, что девушке показалось: еще мгновение — и она либо рассмеется, либо упадет в обморок, либо сделает что-то совсем уж непотребное, о чем потом будет жалеть всю оставшуюся жизнь.       Аластор сделал шаг вперед. Его грудь почти коснулась ее груди, и пространство между ними сократилось до жалкого миллиметра, до того зазора, что был между ними весь вечер, пока она позволяла себя кружить. Распахнутые глаза, распахнутая душа. Ни единого движения, ни вздоха. Только этот взгляд, устремленный на него, только это молчаливое «Что ты делаешь?», повисшее между ними.       Рука сначала потянулась к ее лицу, пальцы скользнули от виска к волосам. Легким движением он откинул рыжую прядь назад и замер. Его ладонь не легла на затылок, лишь едва касалась, но этого касания было достаточно, чтобы мир вывернулся наизнанку. Секунда. Другая. Дольше, чем позволено. Дольше, чем можно вынести, не сломавшись. Он чувствовал жар ее тела под пальцами, чувствовал, как она напряглась, как мелкая дрожь пробежала по позвоночнику. Раздался щелчок, после которого Аластор неторопливо убрал руку. В ней, там, где только что были воздух и ее волосы, алела роза. Красная, как его кровь. Как ее помада на бокале, как та чертова нить, что связала их, спутала, запутала, лишила выбора.       Он протянул ей цветок с самодовольной улыбкой, с видом фокусника, провернувшего идеальный трюк. Астрид посмотрела на розу, потом на него. Пальцы дрогнули, сомкнулись на прохладном стебле, и она взяла в руки цветок.       — Спасибо, — сказала девушка.       Они вернулись за столик. Последующие часы пили, говорили, смеялись. Алкоголь тек по венам теплом, разгоняя кровь быстрее, быстрее, еще быстрее, и Астрид поймала себя на мысли, что уже давно потеряла счет времени, потеряла счет бокалам, потеряла счет собственным «можно» и «нельзя».       Они танцевали еще.       Пять танцев? Шесть? Девушка, собственно, не считала. Считала только его руки на своей талии, только его взгляды на себе, только это бешеное, это пьяное, это безумное ощущение полета, когда мир перед глазами кружится, а все остальное перестает существовать.       И Астрид, уставшая, выпившая, счастливая до краев, до донышка, до той последней капли, когда уже не страшно утонуть, положила голову ему на плечо после того, как они покинули танцпол, чтобы отдохнуть.       Плечо Аластора напряглось на одно короткое мгновение, когда она успела подумать: «Все. Сейчас отодвинет. Сейчас скажет что-нибудь колкое, язвительное, чтобы вернуть дистанцию, чтобы…»       А потом расслабилось.       — Что, дорогуша, устала? — его голос прозвучал над самым ухом, и от него по коже пробежали мурашки, а в животе сладко заныло.       Астрид молча кивнула. Сил на слова не осталось. Совсем. Только кивок, только вздох, только ощущение его плеча под щекой, только этот желанный, невозможный покой.       — Значит, нам стоит сменить обстановку! — задорно проговорил Аластор. Кажется, уставшим он себя ничуть не чувствовал. — Как насчет прогулки?       — Если только ты понесешь меня на руках, — негромко сказала она, улыбнувшись. — Я уже не в состоянии идти после всех этих танцев. Может, вернемся в отель?       Она ждала, что он согласится. Ждала, что он щелкнет пальцами, и они окажутся у дверей ее комнаты. Но ничего из этого не последовало. Он лишь склонился чуть ближе, заглядывая ей в глаза, и в этом взгляде, в этом дьявольском, бесовском, сумасшедшем взгляде плескалось такое веселье, такой задор, такая жизнь, что у Астрид перехватило дыхание.       — Хорошо. Тогда продолжим у меня! — объявил он тоном, каким обычно объявляют не о продолжении вечера, а о начале конца света. — Как ни крути, мой виски ничуть не хуже, чем в этом баре! А обстановка… скажем так, более располагающая к беседе.       Астрид удивленно вскинула бровь, после чего рассмеялась. Она приподнялась, положила ладошки ему на плечо, опустила на них подбородок и посмотрела снизу вверх в эти искрящиеся весельем глаза.       — Да ты меня решил споить сегодня, да?       — Ничуть, дорогая! — демон хохотнул. — Ты прекрасно справляешься с этим сама. Я лишь создаю благоприятные условия! — он легонько коснулся пальцем кончика ее носа.       Жест был таким неожиданным, таким непривычным, что Астрид на мгновение потеряла дар речи. А потом, придя в себя, прищурилась и, копируя его интонацию, его манеру говорить, произнесла:       — Смотри, Аластор, я могу и укусить.       Демон расплылся в широкой, довольной, торжествующей улыбке.       — Только будь любезна, дорогуша, сообщить мне, как только ты это сделаешь, — в его голосе звучала неприкрытая издевка. — А то боюсь, я не почувствую этого.       — Так уж и быть. Пришлю тебе заранее записку с предупреждением, а потом и после содеянного. Такой расклад тебя устроит?       — Безусловно, милочка.

***

      Как только они оказались в отеле, Астрид сослалась на необходимость привести себя в порядок. Аластор лишь кивнул, мол, ступай, я никуда не тороплюсь. Врал, конечно. Торопился. Торопился так, что внутри все дрожало от предвкушения, но он умел ждать. Научился за эти годы.       Девушка влетела в свой номер, скинула туфли у порога, едва не споткнувшись. Пальцы дрожали, когда расстегивала жемчужные бусы, сдергивала перчатки, выпутывала из волос повязку с перьями. Платье золотистой лужицей стекло к ногам. Распахнула шкаф, выхватила первое попавшееся: черные штаны, свободную футболку того же цвета. Влезла в них, натянула носки, провела пятерней по волосам, разметав их по плечам. Роза, подаренная им, перекочевала в первую попавшуюся вазочку с водой.       Войдя в его комнату, Астрид устало плюхнулась в кресло, вытянув ноги и с наслаждением выдохнула.       — Да, все-таки танцевать на каблуках столько времени без должной подготовки тяжело, — призналась она, прикрывая глаза.       — О, вижу, кто-то выбрал комфорт, — Аластор, уже успевший сбросить пиджак и оставшийся в жилетке и рубашке с расстегнутым воротом, окинул ее насмешливым взглядом.       — Ну, конечно. Не всем же расхаживать при параде все время, как тебе.       — Дорогуша, — демон шагнул ближе, встал напротив, заслоняя свет лампы, — будь моя воля, я бы, возможно, и не расхаживал. Но, знаешь ли, присутствие столь… впечатлительной особы обязывает держать марку. Хотя, признаться, есть и более свободные варианты гардероба. Если бы не риск тебя смутить окончательно.       — Окончательно? Аластор, я, вообще-то, видела тебя с расстегнутой рубашкой не раз и не два. Пока раны твои штопала. Так что, по твоим меркам, твой «свободный вариант» меня вряд ли удивит, — она хохотнула, отмахнувшись рукой. — Придется придумывать что-то поинтереснее.       Аластор ухмыльнулся в ответ на ее дерзость и протянул ей бокал с виски, который успел наполнить, пока ее не было. Она с удовольствием приняла его, после чего Радио-демон опустился в кресло напротив и закинул ногу на ногу. Астрид вдруг поднялась, пересекла разделяющее их пространство и, прежде чем он успел хоть как-то отреагировать, опустилась на пол рядом с его креслом, прислонившись головой к подлокотнику. Точно так же, как в ту ночь, когда его кошмар впервые просочился к ней.       Краем глаза заметила, как он шевельнулся, будто собираясь что-то сказать, и, опережая, выдала:       — Только попробуй снова сказать, что я устроилась тут, как верный пес.       — Помилуй, милочка, — в его тоне плескалась усмешка. — У меня даже такой мысли не возникло!       А потом случилось то, чего она никак не ожидала. Его ладонь, тяжелая и теплая, легла ей на макушку. Пальцы скользнули по волосам, погладили, взлохматили рыжие пряди, зарылись глубже. Ее лисьи уши дернулись по невидимой команде, встали торчком, навострились, выдавая смятение с головой. Астрид замерла, распахнув глаза, рот приоткрылся, и она, с трудом сдерживая рвущийся наружу смех, произнесла:       — Да ты пьян…       Аластор чуть склонился к ней, нависая сверху. В руке, откуда ни возьмись, появился портсигар. Крышка откинулась, демон извлек сигарету, протянул к ее губам. Астрид, не думая, зажала фильтр зубами. Его палец коснулся кончика, и огонек мигом вспыхнул, поджигая сигарету.       — Я? — продолжил с задором говорить он. — Я не пил, дорогуша.       Астрид сделала затяжку, чувствуя, как дым щиплет горло, и выдохнула, глядя ему прямо в глаза.       — В таком случае, я тоже не пила. И в руках у меня святая вода вместо виски, — она указала кивком головы в сторону своего бокала на полу. — А эффект исключительно от джаза и твоего общества. Алкоголь тут ни при чем.       — Согласен, — Аластор нарочно сделал серьезное лицо, даже брови сдвинул. — Святая вода, джаз и мое общество. Смертельная смесь! Но позволь заметить: от твоего общества эффект ничуть не слабее. Так что мы квиты.       Астрид курила, глядя в никуда, сыпала какой-то незначительной чушью про сегодняшний вечер. Говорила и говорила, пряча смущение за словами, и не видела, что творится у нее над головой. Демон неотрывно смотрел на ее макушку, на рыжие вихры, на лисьи настороженные уши, и думал о том, что он — конченый псих.       Потому что пальцы его, те, что касались ее волос, медленно, крадучись поползли к собственной груди. Сквозь жилет, сквозь рубашку, сквозь все слои, он надавил на то место, где под ключицей жила эта чертова рана. Та, что звала ее всегда. Та, что давала право чувствовать этот свет.       И на этот раз когти задели ненавистную плоть специально и, самое отвратительное — осознанно.       Боль отозвалась в голодном нутре, и Аластор, стиснув зубы, подумал: «Вот она, цена». За возможность снова ощутить ее руки на своем теле, за этот свет, за эту зависимость, от которой уже не вылечиться.       Астрид осеклась на полуслове. Ее спина под футболкой заметно напряглась, пальцы, сжимавшие сигарету, дрогнули. Радио-демон уже убрал руку, наблюдал за ней сквозь полуприкрытые веки, придав лицу безмятежное выражение. Но безмятежность эта была не более чем маска, натянутая на вывернутое нутро.       — Аластор… — она медленно повернула к нему голову.       — Что, дорогуша?       — Тебе снова нехорошо, — скорее констатировала, нежели спросила. Села ровнее, всматриваясь в его лицо. — Опять беспокоит, да?       — Ну, раз ты так говоришь, то, наверное, да, — Аластор пожал плечами, продолжая делать вид, что все в полном порядке. А внутри уже все разрывалось на куски от ожидания, от предстоящего утоления жажды, которое вот-вот должно было ему перепасть.       От сидения на полу ноги немного затекли, и ее качнуло, едва она резко поднялась. Астрид шагнула к демону, пошатываясь от алкоголя в крови, остановилась перед креслом. Руки вытянулись вперед, ладони раскрылись, потянулись к его груди. Пришлось чуть наклониться, отчего рыжие волосы скользнули с плеч, упали вниз, коснулись его руки, лежащей на подлокотнике.       Золотистые струйки магии уже потекли из кончиков ее пальцев, когда Астрид шатнуло снова. Сильнее. Ноги подкосились, и она, не удержав равновесие, полетела прямо на Аластора. Успела выставить ладони вперед, в последнюю секунду опереться ими в спинку кресла, прямо над его плечами, застыв в неудобном, вычурном положении: нависая над ним, глядя прямо в его глаза.       Дыхание сбилось, щеки полыхнули огнем. Она попыталась оттолкнуться, выпрямиться, но потеряла вновь равновесие и качнулась назад.       Демон не дал ей упасть.       Его пальцы мертвой хваткой сомкнулись на ее запястьях. Рванули на себя, вниз, и она, не в силах сопротивляться, рухнула. Астрид ойкнула, когда мир кувыркнулся, и она оказалась сидящей на его коленях. Лицом к лицу. Руки все еще держали ее запястья, прижимая к чему-то. Она не сразу поняла, что к его груди.       — Мне кажется, или на каблуках ты держалась куда увереннее, чем без них? — с сарказмом проговорил он, но Астрид так ничего и не смогла ему ответить.       Аластор чуть повел кистями, и ее ладони, которые он все еще сжимал, плотнее легли на его грудь. Туда, где под тканью пряталась рана. Он смотрел на ее растерянный взгляд, смущенное лицо еще несколько секунд, прежде чем спокойно сказать:       — Продолжай. Кажется, ты еще не закончила.       Румянец, и без того не сходивший с ее щек весь вечер, вспыхнул с новой силой. Она отвела взгляд от него всего на секунду, но этого хватило, чтобы Аластор успел заметить, как она слегка прикусила нижнюю губу, как пальцы, все еще прижатые к нему, сжались в кулаки, а потом снова расслабились.       — Я…       — Ты, — кивнул он. — Лечи. Раз уж начала.       Свет вновь проник в него. Он разливался под кожей, просачивался в каждую клеточку, в каждый миллиметр выжженной пустыни, которую Аластор носил внутри вместо души. И пустыня эта, сволочь такая, — оживала. Тянулась к свету жадными, голодными корнями, пила, всасывала, не могла насытиться.       А она все отдавала, все лечила. Пока ее пальцы не задрожали, пока дыхание не стало поверхностным, пока собственная скверна не наградила вспышкой резкой боли сначала в шее, а затем и во всем теле.       Астрид открыла глаза, когда поняла, что сил исцелять его больше нет. Сил сидеть у него на коленях, чувствовать его дыхание где-то у виска, чувствовать, как его пальцы все еще сжимают ее запястья, впрочем, тоже не было.       — Хватит, — прошептала она, отрывая ладони от его груди.       Она поспешно вскочила. Колени дрожали, собственно, как и руки, и все тело в целом. Астрид, не глядя на него, села обратно на пол, туда, где несколько минут назад было ее место. Схватила бокал с недопитым виски и сделала большой глоток, чтобы успокоиться от всего произошедшего.       — Полегчало? — с шутливой издевкой поинтересовался Аластор.       Астрид покосилась на него исподлобья. Демон сидел в кресле все так же вальяжно, закинув ногу на ногу, и смотрел на нее сверху вниз с таким выражением, будто только что наблюдал за представлением в цирке.       — Мне кажется, это я должна спрашивать у тебя, — буркнула она, стараясь сделать невозмутимое лицо, поскольку поняла, к чему был привязан его вопрос.       Аластор хмыкнул в кулак, но комментировать случившееся как-либо не стал.       Вечер выдыхался, сворачивался, разговор тек куда-то в сторону, в никуда. В то спокойное русло, где слова уже не имели значения, а были просто фоновым шумом, которым заполняют тишину, чтобы она не давила. Аластор что-то говорил, отвечал, подкалывал. Параллельно наблюдал за тем, как ее пальцы, освобожденные от белых перчаток, потирали друг друга, будто она пыталась стереть с них память о его касаниях или, напротив, удержать. За тем, как она запрокидывала голову, делая очередной глоток обжигающего напитка. За тем, как улыбалась. Устало, расслабленно, совсем не так, как в баре.       Слова, которые он произносил, были лишь каркасом, на который наматывалась тишина. Он и сам не заметил, когда ее ответы начали скукоживаться, превращаясь из фраз в обрывки, из обрывков — в междометия. Паузы между ними разрастались, как черные дыры, и он, вместо того чтобы заполнить их привычной бодростью, позволил своему голосу упасть до ровного, вкрадчивого тембра, который когда-то, в другой жизни, заставлял людей раскрывать перед ним самые потаенные сейфы. Теперь этот голос работал иначе: он убаюкивал. Тяжелые веки, совсем не маленькая доза алкоголя, бьющая в затылок теплой волной, исцеляющая магия, высосавшая из нее последние соки, — все это складывалось в пазл, который собирался только в одно положение: сон.       — Астрид, — демон, уловив момент, когда ее веки сомкнулись, позвал девушку по имени.       — М-м? — промычала она в ответ, даже не разлепив ресницы. Губы шевельнулись, но не разомкнулись, оставив звук где-то в гортани, не выпуская его на волю.       — Ты что, засыпаешь? — в голосе, к его собственному удивлению, не было и тени привычной насмешки. Только констатация факта или вопрос, на который он уже знал ответ.       — Не-а… — отрицание вышло таким вялым, что само себя опровергло. Губы дрогнули в слабой, почти невидимой улыбке. — Я слушаю… Что ты там говорил?       — Я уже ничего не говорю, дорогуша, — тихо сказал он.       — М-м-м… — согласилась она. Или не согласилась. Просто издала этот звук, потому что надо было что-то издать, а сил на слова не осталось.       Аластор замолчал. Смотрел, как ее дыхание выравнивается, становится глубже, как исчезает последнее напряжение в плечах, как голова, до этого державшаяся на честном слове, тяжелеет, клонится, пока не находит опору на подлокотнике его кресла. Она тихо, безмятежно засопела. Радио-демон приковал взгляд на сомкнутые веки, ресницы, отбрасывающие тени на бледные щеки, на губы, чуть приоткрытые во сне, и подумал о том, что мог бы ее разбудить. Мог бы щелкнуть пальцами и отправить Астрид в ее комнату, на ее кровать, под ее одеяло, где ей и положено быть. Мог бы. Должен был.       Но не сделал ни того, ни другого.       Потому что впервые она никуда не ушла.       Астрид осталась, беспечно, нелепо, уснув у него на полу, с остатками его виски в бокале, который так и стоял на ковре. Осталась не потому, что он ее заставил. Не потому, что она что-то обещала. А потому, что просто устала. Потому что доверилась. Потому что в какой-то момент, перестав контролировать себя, перестала и контролировать расстояние между ними. И это «потому что» било наотмашь сильнее, чем любое признание, сильнее, чем ее свет, которым она его лечила. Это было то, чего он не умел покупать, требовать, красть. То, что можно было только получить. Или не получить никогда.       Он медленно, стараясь не нарушить хрупкую тишину, поднялся. Подошел к ней, взглянул сверху вниз на свернувшуюся у подножия его кресла фигурку и продолжал думать о том, что мог бы сделать так, чтобы утром она проснулась у себя, и этот эпизод стал бы просто досадным недоразумением, о котором можно было бы не говорить. Но его пальцы уже скользнули под ее спину и колени, поднимая ее с пола с такой бережной осторожностью, которой, как он считал, в нем не осталось ни на грош.       Голова ее бессильно откинулась назад, и он, поймав этот миг, придержал ее ладонью, чувствуя, как ее дыхание согревает шею через воротник рубашки. Шел до кровати медленно, будто каждый шаг мог ее разбудить. Будто это вообще имело хоть какое-то значение. Будто он имел право на эту нежность, которую сам себе запрещал.       Опустил на подушку. Поправил волосы, разметавшиеся по темному полотну. Убрал прядь, упавшую на лицо. Пальцы задержались на секунду дольше необходимого, скользнули по скуле, ощутив под кожей спокойный, ровный ритм сна. Она не проснулась.       Аластор выпрямился, отошел и снова опустился в кресло. Созерцая, как вздымается и опадает одеяло в такт ее дыханию, он вдруг подумал: этой ночью он не уснет. Не потому, что его мучили воспоминания, которые, как ищейки, брали след, стоило лишь ослабить хватку. Не потому, что голод, разбуженный ее светом, выл где-то в подреберье, требуя продолжения. А потому, что он боялся. Боялся, что если закроет глаза, то, открыв их, обнаружит пустоту на своей кровати, смятую подушку и след от ее тела, который уже успел остыть. Боялся, что это очередная жестокая иллюзия, подаренная уставшим мозгом, который, как и она, взял передышку, чтобы утром вернуться в строй с новой силой.       Он не верил в то, что люди или демоны остаются. Этому его научила жизнь. Этому его научила смерть. Этому его учила она сама — каждый раз, когда дверь забирала ее вместе со светом. И теперь, когда Астрид осталась, он не мог позволить себе поверить. Вера была уязвимостью, которую он не мог допустить. Но демон мог смотреть, мог не спать. Мог, наконец, признать, что ящик, в котором он хранил ее вещи, ее записку, осколки чашки, — это не коллекция улик его падения, а жалкая, нелепая попытка сохранить то, что, как он считал, уходит навсегда. И вот она здесь. Не в ящике, не в записке. На его кровати.       Аластор откинулся в кресле, прикрыл веки, но не сомкнул их. Сквозь ресницы, через эту щелочку, которой он позволял себе видеть ровно столько, сколько мог вынести, — ловил ее силуэт. Размытый. Тот, что мог бы оказаться игрой теней, если бы не ровное дыхание, если бы не тепло, которым она напитала подушку и простынь.       Впервые за долгое-долгое время одиночество перестало быть его союзником.       Оно лишилось права входить без стука, садиться в изножье кровати и молчать с ним в унисон, выдворенное за порог, словно тварь, которую изгнали из храма плетьми и непрестанной молитвой. Одержимое, бесноватое, оно металось по ту сторону порога, но войти не могло, бессильно скалилось оттуда. Его комната будто насквозь пропиталась святой водой, и теперь держала нечисть на расстоянии вытянутой руки. Увешана крестами. С молитвами, которых он больше и вспоминать не хотел, но они появились, выросли из ничего, как сорняки на выжженном поле, и теперь их тени ложились на его лицо, когда он смотрел в сторону кровати. Не то чтобы он верил. Не то чтобы мог. Просто пространство оказалось занято ее присутствием, ее сном, ее не произнесенным вслух «я здесь» и «я никуда не ухожу».       Одиночество, закаленное в кузнице, где он ковал свою неприступность из обломков детских страхов и взрослой жестокости, осталось за дверью. Оно скреблось когтями, ныло, требовало вернуть его, выпустить, дать затопить комнату привычной пустотой, но Аластор не шелохнулся. Сидел, чувствуя, как немеют мышцы, как время, которое он частенько презирал за его медлительность, , теперь мчалось, летело в пропасть, оставляя за собой только этот миг — растянутый, распятый, неестественно долгий, как агония.       Тогда, в первый день их знакомства, Астрид уже спала на его кровати. Только та кровать стояла в его доме, а не в номере отеля, и чувства, которые он испытывал, глядя на нее, были иными: раздражение без причины, любопытство хищника, забавляющегося с добычей. Ее мучения во сне казались спектаклем, на который он смотрел из кресла, не смея прерывать. Судороги, распахнутые в ужасе глаза, слезы — все это было интересно. Нервировало, развлекало. Он ждал, когда она очнется, с нетерпеливым, почти жестоким предвкушением, готовясь насладиться ее страхом. Ее присутствие тогда было чуждым, навязанным вторжением в его выверенный порядок. От него хотелось избавиться или, наоборот, использовать в своих целях.       Тогда он смотрел на нее, как на запертую клетку с незнакомой, но потенциально опасной зверушкой. Теперь — как на единственный источник тепла в ледяной пустыне, зная: стоит отвести взгляд, и он погаснет, и тьма сомкнется навсегда. Тогда каждый ее вздох был ему в тягость, вторгался в его личное пространство чужим, неуместным звуком. Теперь, когда дыхание Астрид ровно сотрясало воздух, когда ее волосы разметались по его подушке, а губы приоткрылись во сне, явив беззащитность, которая ничего не просила взамен, — он не ждал пробуждения. Он жаждал, чтобы этот хрупкий, невозможный покой длился. Чтобы одиночество, оставшееся за порогом, не поняло, что его обманули. Что комнату держит не магия и не вера, а всего лишь она. Ее доверие, которое он ничем не заслужил и которое теперь оказалось в его руках. Только если страх он умел использовать, то с доверием не знал, что делать. Не знал, как не раздавить.       Когда она проснется — она уйдет. Аластор знал это. И не хотел видеть. Не хотел видеть, как утро украдет ее, как рассвет, этот предатель, проберется в комнату и коснется ее век, заставляя распахнуться, заставляя вспомнить, что она — гостья, которой пора. И оставалось лишь это: смотреть на закрытые глаза, а не на закрытую дверь; смотреть, как тьма еще длится, еще милует, еще позволяет этой малости быть.