Morning way to unwind (Zayne)

Машина неслась по извилистым альпийским трассам, прорезая утренний туман, как нож сквозь сливочное масло. Высокие ели сменялись отвесными скалами, снежные вершины величественно наблюдали за дорогой с высоты, а за окном отражались солнце и ледяная белизна. В салоне царила глухая тишина, пропитанная чем-то тревожно-сладким — как до грозы. Просторный салон темно-серого цвета был безупречно чист. Стёкла тонировали солнце, а музыка, приглушённая и глубокая, как дыхание Зейна, играла едва слышно. Зейн сидел за рулем, склонившись чуть вперёд. Светло-серый свитер плотно облегал его плечи и грудь, подчеркивая идеальную геометрию его тела. Его профиль был почти античный — резкие скулы, холодная линия губ, тонкий нос. Зеленые глаза были прищурены, ресницы отбрасывали тень на скулах. Он был словно из льда, но в этом льде тлел огонь. Плотный, опасный, хорошо контролируемый. Рядом сидела Ребекка, короткая юбка была дразняще приподнята, словно она случайно забыла, что на ней. Верх — белый свитер оверсайз с открытым плечом, и под ним — кожа цвета топлёного молока. Волосы падали волнами на грудь, губы влажные, чуть приоткрытые — то ли от желания, то ли от попытки унять дыхание. Ресницы дрожали, когда она украдкой бросала на Зейна взгляды — умоляющие, злые, голодные. С каждой милей, с каждым изгибом дороги, с каждой минутой его молчания, возбуждение в ней росло, становилось ядром внутри живота, требующим освобождения. — Что-то не так, женушка? — выдохнул он, не отрывая взгляда от дороги, но пальцы скользнули вверх по её бедру — ледяные, контрастные, чувственные. Она выдохнула — резко, хрипло. Хотела быть резкой, хотелось фыркнуть, пошутить — но вместо этого на лице растянулась полуулыбка: — Ого, какие прозвища. Никогда не думала, что в твой день рождения ты будешь таким… слащавым. Он усмехнулся. Эта усмешка рванула у неё внизу живота. — Ты жаждешь, чтобы я называл тебя «солнышком»? Бекки? Моя сладкая? Ребекка опустила взгляд, сжала колени, как будто хотела спрятать нарастающее пульсирующее чувство, но юбка лишь натянулась сильнее. Он заметил — Зейн замечал всё. Пальцы на руле сжались. Его левая рука опустилась в карман, нащупала пульт. Пальцы медленно нажали кнопку. Девушка замерла. Вибрация, едва заметная, прошла сквозь неё, как ток. Тонкая, дрожащая, волнующая. Она резко вдохнула, зрачки расширились, но девушка заставила себя сидеть неподвижно, гордо, только пальцы сжали сиденье. — Зейн… — её голос был срывающимся шёпотом. Горячий, охрипший. Он посмотрел на неё, не пряча усмешку. — Да, милая? — голос ровный, будто он спрашивал, какой кофе купить в обед. — Следи за дорогой… Он улыбнулся шире, чуть склонил голову к плечу: — Обязательно. Бекки. Пальцы снова нажали на пульт — вибрация усилилась. И пока за окнами раскрывались ледяные пейзажи, пока ели уступали место заснеженным крышам Шамони и Куршевеля, в салоне царила интимная игра — где контроль был у него, а страсть — у неё. Она кусала губу, он смотрел на трассу, будто ничего не происходило. Но между ними пульсировало напряжение — медленное, плотное, чувственное. И это было только началом. Машина уже мчалась по альпийским дорогам, но в голове Зейна снова и снова прокручивалось утро — фрагментами, как немой фильм с насыщенными красками и слишком яркими эмоциями. Пальцы автоматически сжимали руль, но мысленно он был всё ещё там — на границе спальни, чемоданов и собственной неуправляемой злости. Он проснулся раньше неё. Сидел на краю кровати, опершись локтями о колени, глядя в точку на полу, как будто мог прожечь взглядом дубовый паркет. Его спина была напряжённой, мышцы — словно струны, кожа бледнее обычного, и только мерцание зелёных глаз в отражении зеркала выдавало бурю внутри. Он был другим. С утра в нём не было привычного ледяного спокойствия. Он отрывисто говорил, быстро шагал по дому, раздражался от мелочей — от того, что телефон разрядился, что молоко закончилось, что не мог найти зарядку. Ребекка наблюдала за ним с порога спальни — в её взгляде было всё: беспокойство, непонимание, и… что-то ещё. Он чувствовал её взгляд. Чувствовал, как она хочет спросить, но не решается. И, в то же время, как будто знает, что сейчас не стоит. Он слышал её шаги, когда она вышла из комнаты, и слышал, как быстро они вернулись. Он как раз застегивал чемодан, когда она остановилась рядом. Стояла близко, как всегда, но что-то было в её позе — слишком прямая спина, слишком глубокое дыхание. И в следующую секунду она взяла его ладонь, открыла пальцы — мягко, словно вручала хрупкий предмет — и вложила в них маленький пластиковый пульт. Он не сразу понял. Взглянул. И сердце сжалось от неожиданности, от узнавания. Игрушка. Та самая. Он помнил, как ругался из-за неё, как уверенно настаивал: «Это лишнее. Ты со мной, и тебе не нужны подобные глупости». Он думал, она выбросила. Она обещала. Но она не выбросила. Она просто спрятала — так же, как умела прятать свои эмоции под насмешками, боль под иронией, нужду в ласке — под своей привычной дерзостью. Зейн помнил, как его пальцы медленно сжались вокруг пульта, как губы дрогнули от сдерживаемой улыбки. Как она посмотрела на него снизу вверх — взглядом, полным вызова. В этот момент напряжение между ними поменяло форму — оно больше не было тревожным. Оно стало терпко-возбуждённым. Острым. — Ты не перестаёшь меня удивлять, — прошептал он тогда, и впервые за утро его голос был мягким. — А ты, Зейн, перестаёшь быть предсказуемым. И теперь, уже два часа спустя, пока пейзаж за окном становился всё снежнее, а небо яснее, в его памяти всё ещё жил тот момент — её дерзость, её смелость, её признание без слов. Он вспоминал, как её колени слегка дрожали, когда она шла к машине. Как она посмотрела на него, прежде чем сесть. Как он услышал это щёлканье замка ремня безопасности и понял, что началась игра. И эта игра грела его куда больше, чем сиденье с подогревом. Зейн вел машину уверенно, будто и не замечал, как в салоне становится тесно от жара, от тяжести непроговариваемого желания. Он не смотрел на неё напрямую — его взгляд был прикован к серпантину дороги, к череде заснеженных вершин впереди, но каждый её вдох, каждый выдох, каждое едва заметное движение бедер он ощущал всем телом. Салон наполнялся золотым светом солнца, пробивающегося сквозь большие окна автомобиля. Блики играли на его скулах, будто вырезанных из мрамора, и скользили по изгибам её тела, подчеркивая дрожь в пальцах, тень на шее от ремня безопасности, неровность дыхания. Он провел тыльной стороной пальцев по её бедру, как будто случайно, мимолетно. Но это прикосновение оказалось сильнее слов. Она замерла, как струна, не в силах больше сдерживать эту игру. Но всё ещё молчала. Он знал — она терпела. Из гордости, из упрямства, из их общих правил, из страсти. Зейн любил её именно за это. За ту сталь, что скрывалась под нежной кожей, за огонь, который пылал не снаружи, а внутри. Он откинулся немного назад, одной рукой продолжая держать руль, второй — пульт, словно скипетр власти, играя частотой вибрации, как если бы дирижировал оркестром, который звучал только для него. Она стиснула зубы. Щеки покраснели. Ноздри дрожали. Он знал, она на пределе. — Громче, милая, — повторил он мягко, но настойчиво, почти насмешливо, облизав губу. — Мне нравится слышать тебя. Не сдерживайся. Она медленно повернулась к нему, губы приоткрыты, в глазах — желание, едва сдерживаемое приличием. В её взгляде читался вызов, усталость от сдержанности, и в то же время — игра. И он понял — она готова проиграть, только чтобы утянуть его за собой. — Пожалуйста, — выдохнула она сдавленно, но уже не шепотом, а почти с рыданием на последнем слоге. Он почувствовал, как по позвоночнику прошла дрожь, словно её просьба разбудила в нём зверя, которого он прятал. — Вот теперь правильно, — сказал он, убирая пульт и прижимая ладонь к её колену. — За это ты заслужила… чуть больше. Он резко свернул на съезд, остановив машину в укромной части стоянки, укрытой между еловыми деревьями. Снежные сугробы отсекали мир. Было тихо, только хруст шин по снегу и их дыхание, запотевающее стекла. Зейн развернулся к ней, его пальцы легли на её бедро. Он не торопился, и в этом была особая пытка. В каждом касании была власть, знание, как свести её с ума, и при этом не дать ей ни капли облегчения — пока она сама не попросит. — Ты знала, что сегодня я нервничал, — прошептал он, прижимая лоб к её виску. — И ты решила развлечь меня… так по-ребячьи. — Он провел пальцем по её щеке, обрисовывая каждую линию. — Но получилось идеально. Потому что сейчас я думаю только о тебе. Она закрыла глаза. А он, наконец, поцеловал её. Медленно, властно, сдержанно, как в первый раз. Без насилия — но с обещанием, что всё, что копилось в нём с утра, теперь принадлежит только ей. Салон машины словно исчез, превратился в отдалённый, неважный фон, где остались только двое. Кожа сидений была тёплой, скользящей под телами, а ароматы парфюма Ребекки и лёгкой горечи мужского лосьона смешались в одном дыхании. Ремень всё ещё натягивался на её теле, когда Зейн приостановил машину у обочины — резко, почти бессознательно. Рука скользнула к её бедру и сжала его чуть крепче. Пульт выпал из пальцев, забытый — теперь он хотел чувствовать всё напрямую. Он развернулся к ней, и в этот момент в его взгляде не было ни тени короля, только мужчина — напряжённый, будто сдерживал себя всю дорогу. Его рука уверенно подняла подол юбки, обнажая горячую кожу. Он впился в её губы — сразу, резко, будто хотел стереть всё время, что она молчала и мучила его. Это не был нежный поцелуй. Это был голод, сжатый в челюстях, в пальцах, в дыхании. Он прикусил её нижнюю губу, а затем успокоил языком, углубляя поцелуй. Ребекка задохнулась, захлебнулась в его вкусе. Его пальцы — тёплые, сильные — прошлись по внутренней стороне её бедра, медленно, будто по бумаге, оставляя след. Она вся дрожала под этим прикосновением. Он знал каждый сантиметр её тела, знал, как она изогнётся, как глотнёт воздух, когда он наконец найдёт то самое место. — Ты всегда знала, как сводить меня с ума, — выдохнул он прямо в её губы, — но сегодня я не намерен сдерживаться. Он наклонился, впиваясь губами в её шею, медленно, с жаром, оставляя едва заметные следы, впитывая её аромат, её дрожь. Его пальцы скользнули ниже, коснулись горячей, влажной плоти — без спешки, но с безошибочной уверенностью. И когда она выдохнула его имя, приглушённо, будто боялась сорваться на крик, он улыбнулся и прошептал: — Вот теперь — громче. И она подчинилась. Она не могла думать. Не могла сдерживать себя. Она ощущала только его — каждый его вдох, каждую каплю тепла его пальцев, каждое твердое движение губ, касавшихся ее кожи. В салоне было тепло, почти жарко, и не от обогрева. Их дыхание смешивалось в маленьком замкнутом пространстве, запотевшие окна отражали и скрывали их одновременно. Снаружи проносились альпийские ели, но здесь, внутри, время остановилось. Ребекка задрала руки вверх, вцепилась в его плечи — сильные, с напряжёнными мышцами, будто он держал на них груз, который никому не показывал. Её ногти чуть впились в ткань, и он снова усмехнулся — тихо, но почти зверски. Пальцы продолжали движение, теперь глубже, увереннее, заставляя её выгибаться навстречу, прикусить губу, чтобы не застонать слишком громко. Но он хотел именно этого — услышать. — Не молчи, — шепнул он, скользнув пальцами по чувствительным стенкам, — я хочу, чтобы вся долина слышала, как ты зовёшь меня. Она всхлипнула, дрожа от напряжения, от желания, от того, что наконец он с ней — весь, без масок. Он больше не был сдержанным доктором, мужчиной с идеально ровной спиной. Он был её. Зейн. Горячий, немного хриплый, с замершим дыханием и глазами, которые горели. Он вытащил пальцы медленно, смотря ей в глаза, и провёл ими по её нижней губе. Она инстинктивно взяла их в рот, обвила языком, и он тихо застонал, потеряв на секунду контроль. Его рука скользнула по её спине, резко сжав ягодицу — властно, но с благоговением. — Сядь, — прохрипел он. — Здесь? — её голос дрожал от предвкушения. — Прямо здесь. На мне. Она не колебалась. Сняла ремень. Перекинула ногу. Оседлала его, как королева, глядя сверху вниз, с вызовом и желанием. Зейн посмотрел на неё снизу вверх — и в его взгляде было всё: восхищение, нетерпение, неутолимый голод. Руки легли ей на талию, плавно, но с нарастающей жаждой. Он не торопился — будто знал, что эта сцена врежется в его память навсегда. Она была словно вырезана из мрамора — раскрасневшаяся, приоткрытые губы, дыхание горячее, чем печь. В глазах — власть. И в каждом его движении — покорность этой власти. — С днём рождения, — прошептала она, прежде чем поцеловать его. И это был их настоящий подарок друг другу — без ленточек, без коробок. Только кожа, дыхание, и этот момент, в который они оба принадлежали лишь друг другу. Поцелуй был не просто горячим — он был последним ключом, снимающим последние преграды между ними. Языки сплелись, дыхание сбилось. Он сжимал её крепче, будто боялся, что она исчезнет. Её руки скользнули под его куртку, обожгли кожу на плечах, пока он чуть приподнялся, чтобы впиться губами в её шею. Каждый его вдох был горячим, влажным, будто он пил её запах, как вино. Ребекка застонала, выгибаясь навстречу, прижимаясь, скользя. Она ощущала, как его возбуждение упирается в неё через тонкую ткань его брюк, и от этого ощущения её пронзила дрожь. Она двигалась на нём медленно, провоцируя, чувствуя, как с каждым движением его руки становятся грубее, как напряжение между ними натягивается, будто струна на грани разрыва. Зейн смотрел на неё снизу вверх, и в этом взгляде было столько боли, страсти и безоговорочной преданности, что у неё перехватило дыхание. Он будто говорил ей этим взглядом: «Ты моя. Единственная. Единственное, что держит меня от безумия». Он расстегнул брюки, не отрывая от неё взгляда, и она помогла ему, движения стали торопливыми. Когда он, наконец, вошел в неё, мир исчез. Был только он. Только её мужчина — холодный король, которого она разжигала своим теплом. Он вошел в неё медленно, будто запоминал каждый миллиметр, каждый звук, каждый её судорожный вдох. Она замерла, прижавшись к нему, — на секунду, чтобы прочувствовать его полностью, до самого дна. А он замер вместе с ней, держа её крепко, обвивая руками, как стальные кольца. Потом они начали двигаться вместе. Не спеша. Слишком нежно, чтобы назвать это просто страстью. Слишком ярко, чтобы это было лишь сексом. Это было почти молитвой. — Ты даже не представляешь, — прошептал он ей в губы, — что ты для меня. Она целовала его лицо, висок, линию челюсти, пока он не ускорился, пока не начал двигаться глубже, властнее, сильнее. Она застонала, впиваясь ногтями в его спину. Он прижимал её ближе, не давая убежать. Его стоны срывались с губ, глухие, почти звериные. И она больше не могла сдерживать себя — срывалась на крик, сжимая его в себе, ощущая, как реальность тает. Кульминация пришла внезапно, как буря. Она взорвалась в ней, разнесла по венам пульсацией — сладкой, мучительной, разрушающей. Она звала его по имени, и он отвечал ей, глухо, хрипло, уткнувшись лицом в её плечо, сжав её до боли. В этот момент, они оба поняли — их связь не телесная. Она была намного глубже. Слишком глубоко, чтобы разорвать. Когда они остались сидеть, обнявшись, дыхание выравнивалось медленно. За окнами сияли снежные вершины Куршевеля, солнце клалось золотыми мазками на стекло. Внутри — была только тишина, в которой билось два сердца. — Хорошее утро, — выдохнул он, скользнув пальцами по её спине. — С праздником, мой Зейн. Он только улыбнулся, прижавшись лбом к её груди.  Они вышли из машины, и воздух тут же обжег кожу прохладой. Снег под ногами мягко хрустел, небо над Куршавелем было безупречно чистым, солнце отражалось в сугробах, переливаясь так, будто вся долина была усыпана бриллиантовой пылью. Ребекка потянулась, волосы разлетелись по плечам под порывом горного ветра, и она, усмехнувшись, бросила через плечо: — Теперь тебе придётся вымыть всю машину. Зейн захлопнул дверь, обвел взглядом блестящие капли на запотевших стёклах, едва заметную испарину на приборной панели, и, как ни странно, усмехнулся: — Я сделаю это ещё раз и ещё раз. Но только если ты избавишься от той розовой штучки, которая недавно только была в тебе. Он посмотрел на неё прищурено, снизу вверх, и в уголках его глаз затаилась улыбка. — Бекки, у тебя ведь есть мощнее. Больше. Горячее. — Он подошёл ближе, касаясь пальцем её подбородка. — И ты всё равно сохранила эту… игрушку? — Я ей не пользовалась, Зейн. — Конечно. Зачем тебе она, если есть я? — Он склонился к ней ближе, будто шепчет тайну. — Я могу доказывать тебе миллионы раз. В разных местах. И ты уже убедилась, что руки у меня — драгоценные. Ребекка закатила глаза, но не сказала ни слова. Он знал, что за этим взглядом — согласие. Глубокое, негласное, почти доверчивое. Он откинул крышку багажника и вытащил чемоданы. Педантичность Зейна в этом была абсолютной — он даже сумки складывал так, чтобы не повредить ткань, чтобы замки не звенели, чтобы колесики не касались кузова машины. Всё строго по линиям, чётко, быстро, с тем уровнем контроля, к которому он привык в операционной. Он занёс чемоданы в дом и, не оборачиваясь, бросил: — Заходи. Замёрзнешь. А делить тебя с другим врачом я не собираюсь. — Зейн! — воскликнула Ребекка, смеясь, и поспешила за ним, оставляя за собой след из лёгких шагов и сладкого облачка её парфюма, который растворился в холле. Дом был роскошным, но не показным. Тёмное дерево, камин, стеклянные стены от пола до потолка. Линии — прямые, интерьер — холодный, как сам Зейн, но уютный, как он был с ней. Он не выбирал этот дом случайно — здесь он хотел сделать это. Здесь, на высоте, ближе к небу, он собирался отдать ей самое уязвимое, что у него есть. Ребекка вышла на балкон. Ветер трепал её волосы, словно играл с ними. Она закрыла глаза, вдохнула полной грудью. Снег на крышах переливался серебром, вдалеке виднелись трассы, по которым ещё вчера скользили лыжники, а за ними — синеватая гладь леса и горные пики, будто кто-то обмакнул их в сахарную пудру. Она стояла там, утопая в этом моменте, пока к ней не подошёл Зейн. Он обнял её сзади, прижался холодной грудью к её спине, зарылся носом в волосы. Он дрожал. — Ты что, дрожишь? От холода? — Тебе показалось, — ответил он чуть хрипло. — Я не мёрзну. — То-то я удивилась… Наверное, мне показалось. Он знал, что она видит насквозь. Уже не раз ловил её взгляд на коробочке — бархатной, строгой, черной. Однажды она нечаянно заметила её на его столе в больнице, но тогда ничего не сказала. Зейн боялся этого момента, хотя для него страх — редкое чувство. Он был хирургом, ледяным, точным, беспощадно логичным. Но сейчас — он дрожал. Не от холода. От того, что под её молчаливой улыбкой может скрываться отказ. — Как ты смотришь на то, чтобы расслабиться? — Опять? — с улыбкой повернулась она. — Какой ты ненасытный, Зейн. Он провёл пальцем по её талии, медленно, нарочито, и тихо прошептал в ухо: — Какая у тебя фантазия. Поверь, любой мужчина, который находится рядом с тобой, будет хотеть тебя каждую секунду. — Даже тот старик из магазина? Зейн вздрогнул, отстранился, нахмурился: — Фу. Не думал, что у тебя такие вкусы. То игрушка, то старик. Неужели тебе меня недостаточно? — Я шучу, ледышка, — мягко сказала она, погладила его по щеке и коснулась губами его шеи. — Всегда была довольна своим мужчиной. Он смотрел, как она ушла переодеваться. И не мог перестать улыбаться. Да, сегодня он сделает это. Потому что ничто в этом мире не казалось ему более правильным, чем быть с ней — несмотря ни на что. Ребекка стояла у входа на балкон, едва заметно втягивая живот. Тонкий черный купальник плотно облегал тело, подчёркивая прямую талию, подтянутый живот, округлые плечи. Спортивная, живая — она казалась себе недостаточно изящной, слишком угловатой. Но всё равно надела этот купальник. Из-за него. Потому что когда Зейн рядом — ей хотелось нравиться себе, даже если в зеркало она видела недостатки. Он уже был в джакузи — пар поднимался над тёмной водой, сквозь него струился аромат хвои, корицы, цитруса и чего-то почти обволакивающе-сладкого, как тёплый глинтвейн на морозе. Когда он увидел её, то замер. Его зелёные глаза сузились, губы чуть приоткрылись, а всё тело — напряжённое, влажное — словно застыло в восхищении. И она это почувствовала. Покраснела сильнее. Опустила глаза. Он встал. Горячая вода стекала по его коже, и она не знала, что красит её сильнее — стыд или возбуждение. Он протянул руку. Улыбка — теплая, дерзкая, чуть сдержанная. — Иди ко мне. Она шагнула, всё ещё отводя взгляд. Он резко подхватил её на руки, и она в испуге вцепилась в его шею, ноги инстинктивно сжались, а губы выдохнули: — Зейн! Он засмеялся, громко и искренне, махнул носом по её щеке: — Куда делась вся твоя дерзость? — Ты же сам знаешь, зачем спрашиваешь? — пробормотала она, спрятавшись в изгиб его плеча. — Хочется услышать это от тебя. Он опустился на широкую лавку в джакузи, вода обняла их, как вторая кожа. Девушка сидела на нём, его ладони уверенно держали её за округлые ягодицы, пальцы легко сжимали её кожу, будто играли. Он прижал её ближе, ее ноги сомкнулись за его спиной, замыкая его в горячем коконе. Зейн медленно провёл ладонью вдоль её спины, рассматривая её лицо — сосредоточенно, внимательно, как будто изучал анатомию чего-то особенно драгоценного. Он потянулся за поцелуем, но она отвернула лицо, подставив щеку. Он не обиделся. Засмеялся, поцеловал туда, где кожа горела от смущения. — Ты не смотришь на меня, — сказал он тихо, почти шепотом. — Почему? — Смотрю. На твои волосы, — прошептала она, запуская пальцы в его мокрые пряди. Он прижался лбом к её ключице, задержался на секунду. Вода была слишком горячей. Или это просто они? Девушка зажмурилась, дыхание стало прерывистым. — А ты не можешь её охладить? Зейн отстранился, нахмурился. — Я что для тебя — охладитель какой-то? — Ну, — она хитро прищурилась, — мороженое ты делать умеешь. Кубики льда — тоже. А охладить воду — не можешь? Он откинулся назад, театрально вздохнув. — И всё-таки ты невыносима, — проворчал он, но губы выдали — ему льстило. Вдруг Зейн резко поднялся, вода всплеснула, и он ушёл внутрь. Ребекка насторожилась, подумав, не задела ли что-то лишнее. Он обиделся? Серьёзно? Она уже собиралась выйти за ним, как услышала голос: — Сиди! Я сейчас приду. Она послушалась — осталась, дрожа в горячей воде, обнимая себя за плечи, на губах играла растерянная улыбка. Через пару минут он вернулся. В руках — большое, плотное полотенце. Он был взволнован, даже растерян. Руки дрожали. Неуверенность в каждом движении. Зейн, всегда безупречно собранный, был в каком-то странном беспорядке. Мужчина наклонился, осторожно вытянул её из воды, будто боялся обжечь, завернул в полотенце, прижал к груди. Её лицо уткнулось в его ключицу, горячую, пахнущую хвоей и телом. — Ты всегда так паникуешь, когда кто-то шутит про температуру воды? — пробормотала она. — Нет, — выдохнул он, — только когда это ты. И прижал её крепче. Девушка всё ещё стояла в полотенце, прижатая к нему, когда поняла — он не отпускает. Молчал. Обычно Зейн был резким, точным в словах, не тратил времени на паузы. А сейчас — просто держал, как будто боялся, что если отпустит, всё исчезнет. — Зейн? — прошептала она, чуть отстранившись, чтобы заглянуть ему в глаза. Он смотрел не на неё — а сквозь. Будто собирался с мыслями. — Я хотел выбрать вечер. С камином. С вином. С кольцом на подушечке, — сказал он тихо. — Хотел, чтобы было красиво, идеально, как ты заслуживаешь. Но... Он выдохнул, провёл ладонью по её щеке, остановился на подбородке, слегка приподнял его. — Но ты стоишь сейчас передо мной. В чёрном купальнике, смущённая, упрямая, с этими глазами, которые всегда прячут столько силы и страха одновременно... и я понимаю, что не хочу ждать. Сердце девушки пропустило удар. Она чувствовала, как оно бьётся у него под рёбрами — неровно, с перебоями. Он опустился на одно колено прямо здесь, на тёплом деревянном полу террасы, рядом с джакузи, из которой ещё поднимался пар. Капли воды стекали с его волос, с подбородка, с его дрожащей руки, в которой он держал маленькую, чёрную, почти матовую коробочку. Он открыл её, и кольцо внутри вспыхнуло, как лёд под утренним солнцем. — Ты выбиваешь меня из себя. Каждый день. Делаешь меня слабым, упрямым, настоящим. С тобой я не ледышка, Ребекка. С тобой я человек. — его голос дрожал, но он не прятался. — Выходи за меня. Она молчала. Просто смотрела. Ресницы дрожали. Губы чуть приоткрылись. Сердце билось где-то в горле. Он улыбнулся. — Ну же. Скажи хоть что-нибудь, прежде чем я сойду с ума. Она упала на колени прямо перед ним, не заботясь о полотенце, которое соскользнуло с плеч. Прижалась к его груди, губами к ключице. А потом прошептала прямо на его кожу: — Да, Зейн. Да. Он обнял её, зарывшись лицом в её шею, как будто прятался. Он не хотел, чтобы она увидела, как задрожали глаза. Снег начал идти — редкими хлопьями, будто даже небо решило отпраздновать это «да». И в эту секунду они оба знали: они дома.