Глава 5: Костёр внутри

*** ***

      — Где ты была?       Голос Гарри прозвучал из темноты неожиданно, как удар хлыста.       Гермиона замерла в проёме, на миг ощутив себя жертвой, в очередной раз замеченной инквизитором. Грязные и мокрые пряди волос прилипли к вискам и шее, капюшон съехал с плеч и повис, не скрывая лица.       Вместо слов прозвучал лишь вымученный выдох. Ей нужно было собрать в кулак не только мысли, но и голос, который предательски дрожал внутри. Взгляд друга ощущался физически, как два ледяных ствола паладина, упертых в спину.       — Где ты была? — повторил он, чуть тише, но не мягче. Теперь в его тоне звучало нечто ещё, до тошноты горькое. Усталость? Нет. Это было разочарование, настолько плотное, что им можно было задохнуться.       — В Лондоне, — произнесла она наконец, глядя куда-то мимо своих ботинок и старого деревянного пола. — В архиве Министерства.       — Опять пыталась пробудить его? — спросил он, и слова звучали почти с горечью. — Гермиона…       За окном усилился дождь. Он бил по стеклу неровно, сбивчиво, как её собственное дыхание. Как будто кто-то действительно стоял снаружи, тихо стуча костяшками, настойчиво и безумно, зовя её.       — Он не помнит, Гермиона, — продолжил Гарри, и каждое слово падало на душу, как камень. — Ты тратишь свои силы на того, кого уже нет. Он стал другим. И ты знаешь это.       И тогда она резко обернулась, с яростным блеском в глазах, который казалось мог испепелить всё вокруг. На шее, едва прикрытой влажными прядями, чётко проступили фиолетовые синяки. Слёзы блестели на коже, но она даже не подумала их вытереть.       Скрестив руки на груди, Гарри стоял в дверях. Утренний свет пробивался сквозь мутное стекло окна и ложился на его растрёпанные волосы, отбрасывая резкие тени на уставшее лицо.       Зелёные глаза, обычно тёплые и понимающие, теперь были холодными, как вода в зимнем колодце. В них скользнуло очередное разочарование, тяжёлое и острое, к которому Гермиона, казалось, должна была уже привыкнуть… но не смогла. Каждый такой взгляд был как первый. Неожиданный, обжигающий, словно выстрел из паладина в упор.       — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — прошептала она. Голос дрожал не от слабости, а от опасной ярости, которая долго копилась в ней, как пар под крышкой старого чайника.       Пальцы Гермионы судорожно сжимали край мантии, словно этот потасканный лоскут ткани был единственной вещью, что удерживало её от падения в бездну. Костяшки побелели, ногти впились так глубоко, что ткань поддалась и тихо затрещала.       Она стояла, замерев и позабывав, что необходимо дышать, и только теперь Гарри увидел перемену в ней. Не снаружи, её лицо всё ещё хранило привычные черты, мягкий изгиб губ. Изменения были в глазах. Взгляд стал другим: твёрдым, как сталь, и при этом пульсирующим болью и упрямой решимостью.       Гарри медленно шагнул ближе, чуть опасаясь. Запах свежего дождя и влажной шерсти его свитера смешался с ароматом пергамента и чернил, от которого он невольно вспомнил библиотеку Хогвартса.       Он поднял руку, но пальцы остановились в сантиметре от её плеча. Не коснулся.       — Эти синяки… — его голос надломился. — Это он, да? Малфой?       — Это не твоё дело, — резко выдохнула она. — Ничто из этого не твоё дело.       Они оба замерли, тишина пролегла между ними. Плечи Гарри напряглись, мышцы на шее натянулись, взгляд потемнел и стал остекленевшим.       Его губы дрогнули, словно он собирался что-то сказать, но слова не смогли вырваться. А потом… побледнел, кровь отхлынула от щёк. Зрачки расширились, едва уловимое напряжение пробежало по скуле.       Гермиона поняла — он вошёл в её сознание. Обошёл все стены, все изящно расставленные ловушки, увидел то, что она берегла от всех, даже от себя. Гарри всегда был хорош в легилеменции… слишком хорош.       — Боже, Гермиона… — сказал он тихо, и в голосе его скользнули ноты ледяного осуждения. — Как ты могла? После всего, через что мы прошли… ты выбрала его?       Её колени предательски подогнулись, и мир словно накренился. Она схватилась за спинку ближайшего кресла так, что костяшки побелели, а ткань жалобно затрещала под её хваткой. Словно это старое, дурацкое кресло было её единственной опорой в развалинах мира.       В глазах метнулось что-то между стыдом, гневом и истерическим изнеможением.       — Ты не понимаешь, — шёпотом сказала она. — Эта боль… она не уходит. Она живёт во мне, Гарри. День за днём я просыпаюсь с ней. Засыпаю с ней.       Её пальцы вцепились сильнее, Гермиона сдерживала не только дрожь в теле, но и всё, что ещё могло сорваться с губ.       — И он… — она замерла, набрав в грудь воздуха, как перед прыжком в ледяную воду. — Рядом с ним, хотя бы на мгновение, я забываю всё.       Тишина рухнула на них тяжёлым покрывалом. За окнами всё ещё шёл дождь, но его стук исчез, поглощённый этой тишиной. Осталось только дыхание. Её — неровное, будто каждое слово резало изнутри. Его — тяжёлое, медленное, как у человека, который пытается заглушить ярость, но слышит, как она только громче бьётся в висках.       Гарри опустил голову. Он просто понял: её уже не отговорить. Что бы он ни сказал сейчас, его слова не смогут дойти до её разума.       — Тогда скажи мне хоть одно, Гермиона, — прошептал он. — Он вообще просил, чтобы ты его спасала?       Грейнджер отшатнулась, как от пощёчины. От слов, от взгляда, от этого незримого весла осуждения, которым Гарри ударил по самому уязвимому.       — Ты знаешь, что с ним сделали.       — Этого недостаточно, — резко перебил Гарри. — Он добровольно… Гермиона, он один из них. Он сжигал ведьм, он принимал в этом активное участие.       Гарри шагнул ближе, и теперь между ними не осталось безопасной дистанции.              — И ты… ты хочешь поверить, что он… жертва?       — Ты серьёзно думаешь, я не знаю этого?! — голос её взорвался. — Думаешь, я не видела кровь у него на руках? Я знаю. Лучше, чем кто бы то ни было.       Она сделала резкий шаг вперед, заставляя Гарри инстинктивно отступить. В его зелёных глазах читалось не просто недоумение, в них был настоящий шок.       — И всё равно ты… ты с ним?       В его голосе было не просто непонимание, а почти отчаяние, Гарри всё ещё цеплялся за образ Гермионы, который знал. За ту, что всегда следовала правилам, выбирала свет, верила в добро. Ту, что не могла… не должна была…       Только не с Малфоем.       Она усмехнулась. В этом звука промелькнула усталость и что-то близкое к жалости, но не к нему, а к его наивной вере в четкие границы добра и зла.       — Я с тем, кого он прячет, Гарри, — тихо сказала она. — С тем мальчишкой, которого они заковали где-то внутри. С тем, кто каждую ночь просыпается с криком и ломает мебель, лишь не задохнуться от воспоминаний.       Гермиона шагнула ещё вперед. Полоска света из окна легла на её измученное лицо, выхватывая новые морщинки у глаз, жесткую складку у рта.       — Ты видишь в нём убийцу, — продолжила она. — Я же вижу человека, который каждую ночь просыпается в холодном поту и пытается убедить себя, что не чувствует. И знаешь что? Он чувствует. Гораздо сильнее, чем ты когда-либо позволял себе.       Гарри дрогнул.       — Он… причинил тебе боль, Гермиона, — прошептал он, глаза опустились к синякам на девичьей шее. — Посмотри на себя. И ты всё равно защищаешь его?       Она медленно прикрыла глаза. Сделала глубокий вдох. И, когда открыла, в её взгляде уже не было сомнений. Было лишь пламя.       — Боль? — Грейнджер положила руку себе на грудь. — Эта? Когда всё внутри выжжено дотла, но ты всё равно цепляешься за жизнь потому, что кому-то ещё хуже? Когда он смотрит на тебя, и ты видишь в нём не ужас, а тот самый огонёк надежды. Маленький, едва тлеющий. И ты понимаешь: если ты не останешься рядом, он погаснет навсегда.       Гарри ничего не сказал. Его взгляд скользил по лицу Гермионы, изучая каждую черту, словно видел её впервые. Не сломленную войной, не потерявшую себя в хаосе. Она сделала выбор.       И не просила разрешения.       — Ты… любишь его? — слова сорвались с губ едва слышным шепотом, будто он сам боялся услышать ответ.       Гермиона не пошевелилась. Тишина растянулась, тяжелая и звонкая одновременно, но в ней уже был ответ. И этого было достаточно.       Гарри отпрянул, будто получил пощечину. Его губы дрогнули, пытаясь что-то сказать, найти хоть какие-то слова… Но их не было. Он развернулся так резко, что мантия взметнулась вслед. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что со стены упала рамка с фотографией, и стекло разбилось вдребезги, но ни один из них уже не обратил на это внимания.

***

      Драко мучился.       С самого утра. С той самой секунды, как открыл глаза в тёмной, душной спальне, захлёбываясь собственным дыханием, с пересохшим ртом и стуком сердца, отдающимся в висках, как набат. Он надеялся, умолял внутри себя, чтобы всё было ложью. Сном. Что вчерашнее было лишь игрой воспаленного сознания, порожденного виски и усталостью.       Но стоило только вдохнуть, и иллюзии рассыпались.       Простыни пахли ею. Лаванда с примесью чего-то неуловимого, дикого. Он мог поклясться, что почувствовал, как её дыхание всё ещё задержалось в подушке. И этого было достаточно, чтобы весь тот хрупкий мир, где он мог сказать этого не было, рухнул без шансов.       Он сел на край кровати, его спина сгорбилась под тяжестью осознания. Пальцы вцепились в смятые простыни, и они ещё были теплыми, как будто она только что встала. Он провел рукой по своей спине и вздрогнул от внезапной боли. Глубокие царапины оставленные ее ногтями.       Немые свидетельства всего, что между ними произошло.       Как ты мог?       Ты знаешь, кто она. Что она.       Ты знаешь, чем это кончится.       Он почти не помнил, как вышел из спальни. Движения были механическими, тело действовало на автомате, но разум остался там — в спутанных простынях. Вода из-под крана обжигала холодом. Из зеркало на него смотрел незнакомец. Бледный, с темными кругами под глазами, с упрямо сжатыми губами. Это лицо не принадлежало тому, кто носит чёрный мундир, кто привык держать всё под контролем и не чувствовать.       Завтрак остался нетронутым. Яичный желток застыл, а бекон окоченел в собственном жире. Драко сжимал вилку до поселения костяшек, но так и не сделал ни одного движения. Глотать было невозможно, горло сжималось, будто в нём застрял ком той самой правды, которую он отказывался признать.       Он не говорил ни с кем. Попытки сосредоточиться на отчётах были жалкой имитацией: слова сливались в кашу, приказы не держались в памяти, строчки превратились в бессмысленные узоры. Пальцы не слушались, буквы расплывались, как будто чернила знали — эта правда не ляжет на бумагу.       И каждый раз, как он закрывал глаза, она вновь являлась ему.       Не обнажённое тело, не изгиб бедра под его ладонью, не прерывистые стоны в темноте. Нет. Он запрещал себе эти мысли, выжигал их из памяти. Он боролся с этим слишком яростно. Но проигрывал в одном.       Её взгляд.       Тот самый. Карие глаза, прикрытые в блаженстве, смотрели на него не с ненависти, не как на врага, а просто на человека. Того, кем он мог бы быть. Того, в кого она, возможно, любила.       И самое порочное — он хотел этого.       Драко жаждал её не как добычу, а как воздух. Хотел той невозможной близости, где не нужно было прятаться. Где можно было просто быть.       Именно это и губило его.       Он гнил. Не физически, а душой. Драко чувствовал, как рушится фундамент, на котором стояла вся его жизнь. Как рушатся стены, выстроенные годами. Всё из-за одного проклятого взгляда.       Потому что ты поверил ей.       Потому что ты, глупец, захотел быть тем, кем она тебя увидела.       А ты не имеешь на это права.       Стул скрипнул, когда он откинулся назад, прижав ладонь к глазам, пытаясь задавить жгучее давление за веками. Мышцы дрожали от напряжения, которое не находило выхода, будто изнутри что-то ломилось наружу, но не могло прорваться.       Ты не заслуживаешь этого взгляда.       Он повторял это про себя снова и снова, стиснув зубы до боли. Это была его молитва. Последнюю тонкая нить, удерживающая его на стороне, где он всё ещё мог быть тем, кем должен был быть. Он пытался убить в себе каждую мысль о ней — о мягкости её губ, о тёплом шёпоте в темноте, о том, как её пальцы цеплялись за него, будто боялись, что он исчезнет.       Но её глаза…       Её взгляд был тем, что он не мог стереть, не мог забыть. Он пробивался сквозь броню.       Но хотел его. Больше жизни.

***

      Приказ пришёл на рассвете. Бумага конверта была плотной, скрывая слова от посторонних глаз. Печать Министерства отливалась кроваво-алым воском, будто кровоподтёк на пергаменте.       Объект №47. Грейнджер Г.       Задержать и доставить на южный периметр до заката.       В случае не выполнения — мера Simul Flamma к агенту Д. Малфой       Драко читал это снова и снова, пока буквы не поплыли перед глазами. Он впитывал не смысл, а тяжесть этих строк. Вчитывался в то, что уже нельзя отменить. Потом его пальцы разжались, и приказ соскользнул со стола, приземлившись беззвучно, как похоронный платок.       Он сидел. Долго. В затхлой комнате, где даже свет боялся проходить сквозь пыльные окна. Стук старых часов отмерял вечность, но Драко слышал только кровь в висках.       Приведи её.       Или сгоришь сам.       Слова пульсировали в черепе, как гвозди, вбитые в виски. Драко до боли сжал кулаки, и кожа на пальцах треснула. Ладони стали влажными. Крупная дрожь пробегала по телу, словно землетрясение, сносящее все внутренние опоры. Он боролся с самим собой.       Два Драко.       Один — инквизитор. Безупречный механизм, где каждое движение отточено, каждое решение просчитано. Сдержанный, выдрессированный, знающий, как пахнет сожжённая кожа и как звучит последний крик. Он не чувствует. Этот Драко не задавался вопросами. Он просто выполнял.       И другой. Второй был слабым местом, трещиной в броне. Тот, кого он годами хоронил в себе. Тот, кто держал в ладонях её лицо и боялся не смерти, а того, что не сможет больше ощутить её тепла.       Он не знал, кого убьёт, если подчинится приказу. Её? Себя? Только одно было ясно, до горечи ясно: спасения нет. Ни на одном пути.       Вопрос был не в спасении.       А в том, во что он превратится.