Глава 7: Истинная тьма

*** ***

      Драко волок её через тёмные коридоры Министерства, и каждый шаг отдавался в висках пульсом. Тёплая кровь просачивалась сквозь ткань, липла к пальцам, и алые капли, одна за другой, оставляли на идеально отполированном полу дорожку, будто прокладывали обратный путь, с которого уже нельзя было свернуть.       Гермиона так и не пришла в себя. Лицо бледное, губы чуть приоткрыты, как будто она всё ещё пыталась что-то сказать, даже там, в отключке. Он не смотрел на неё, просто не мог. Потому что знал, если задержит взгляд, то вновь дрогнет.       Он остановился у знакомой двери. Массивное тёмное дерево, отполированное до зеркального блеска, тяжелая латунная ручка, и сверкающие буквы:       Главный Инквизитор       Том Реддл       Не теряя времени, Драко распахнул дверь ногой. Дерево гулко ударило о стену, вибрация прокатилась по телу. В кабинете было темно. Плотные шторы душили дневной свет, и единственный луч лампы падал на массивный стол из чёрного дерева, за которым сидел он.       Запах ударил в нос сразу. Густой ладан, сургуч и что-то ещё — резкая металлическая нота. Запах крови. И… кажется запах магии, давно запрещённой, которую тело всё равно узнаёт мгновенно. Драко сжал челюсть, чтобы не вырвалось ничего лишнего.       Реддл поднял голову.       На секунду повисла удушливая тишина. Её нарушал лишь размеренное: кап-кап-кап. Это кровь падала на пол.       Его взгляд скользнул к Гермионе. Красные зрачки вспыхнули. Словно не отражали свет, а излучали его.       И всё же в этом взгляде было кое‑что ещё… липкое и мерзкое.       Вожделение.       Губы Реддла тронула едва заметная улыбка. Он неторопливо встал, как будто время принадлежало ему одному, скользнул взглядом по её телу, как хищник, смакующий свою добычу. Или… как коллекционер.       И подошёл ближе. Драко вдруг понял, что не слышит шагов, лишь лишь едва уловимый шелест мантии. Словно Реддл и не касался пола вовсе. Словно пространство само уступало ему дорогу.       Как будто сам воздух знал, кому он принадлежит.       — Молодец, мой мальчик, — произнёс он, почти по-отечески, но с приторной фальшью. — Ты всё-таки завершил свой путь.       Драко не ответил. Он просто машинально кивнул, будто каждая мышца действовала отдельно от воли.       Он медленно опустил Гермиону на пол, прямо к ногам Реддла. Её волосы рассыпались по деревянной доске, кровь оставила влажный след, а рука, свесившаяся вниз, едва заметно подёргивалась в судорожном жесте. Он не знал, была ли она в сознании. Или всё ещё где-то между.       И в тот миг, когда он разжал пальцы и её тело коснулось пола, в груди что-то провалилось, словно обвалился внутренний свод, державший веру.       Или иллюзию.       — Оставь её здесь, — продолжал Реддл, уже отстраняясь. — Я вызову чистильщиков. Они приведут всё в порядок.       Он подошёл к столу, обернулся на мгновение и, почти не двигая губами, добавил:       — А ты иди. Отдохни. Ты исполнил приказ на славу, Драко.       Когда дверь за Малфоем захлопнулась, воцарилась гробовая тишина, Том выпрямился. Его лицо, до этого спокойное, застывшее в маске холодной власти, изменилось — губы растянулись в хищной улыбке.       Он подошёл ближе, смакуя этот момент, как охотник, что наконец приблизился к загнанной добыче.       Гермиона лежала неподвижно, но под закрытыми веками дрогнули глаза. Реддл чуть склонил голову и коснулся её сознания. Он проник туда легко, словно у него были все ключи.       Проснись.       И тело подчинилось. Гермиона резко вдохнула, словно вынырнула из глубины, и тут же приподнялась на локти, задыхаясь, будто только сейчас осознала, где находится. Глаза распахнулись и уткнулись прямо в его лицо.       — Ну, привет, Грейнджер, — голос его звучал медленно, нарочито ласково, но в нём сквозила хищная, расчётливая радость. — Как приятно снова видеть тебя. Почти как в старые времена, не так ли?       Она стиснула зубы. Дыхание ещё сбивалось. Рука инстинктивно метнулась к ране, откуда всё ещё медленно сочилась кровь. Но она проигнорировала боль.       — Никогда, — прошипела она, вглядевшись в его лицо, полное бесстыдного триумфа. — Я никогда не стану твоей.       Реддл откинулся назад, будто её заявление его позабавило. Губы его растянулись в широкой, недоброй ухмылке.       — Ах, Гермиона. Всё ещё с огнём. Всё ещё веришь в собственную независимость. Это так… трогательно.       Он сделал шаг ближе, и ещё. Тень его тела легла на неё плотной завесой, отсекая свет и комнату, а вместе с этим надежду. Том наклонился с той самой пугающей размеренностью, с какой к змеиному гнезду приближается клинок.       И вдруг резко рванул её за волосы. Пальцы впились в спутанные пряди, хватка была жестокой и отдалась болью по всему черепу.       — А вот это, — прошипел он ей прямо в лицо, склонившись так близко, что его дыхание обожгло кожу. — Мне всегда в тебе нравилось. Даже когда ты пряталась под маской законопослушной ученицы. Даже когда думала, что сможешь переиграть систему. Но ты, Гермиона, не анархия… ты — топливо. И знаешь, что делают с топливом? Сжигают.       Её лицо оставалось неподвижным, но внутри всё горело: кожа пульсировала болью, грудь сжало от боли, в ушах стучала кровь.       — Я не боюсь тебя, — хрипло выдохнула она, сглатывая слюну с привкусом железа. — Ты не бог, Реддл. Ты просто заигравшийся мальчишка.       Он на миг замер. Едва заметный тик дёрнул уголок губ, и в глазах вспыхнул холодный, плотоядный блеск.       — Неправильный ответ, — усмехнулся Том.       Губы его растянулись в ухмылке, но в глазах ни капли веселья, только ледяная жестокость.       Он выпрямился, не разжимая пальцев, и резко дёрнул её вверх за волосы. Боль вспыхнула, и Гермиона вскрикнула, но тут же стиснула зубы, не давая себе сорваться на стон. Её ноги не слушались, рана пульсировала, она вцепилась в его запястье, пытаясь облегчить боль.       Не обращая внимание ни на что, Реддл потащил её к столу. Каждый его шаг был демонстрацией власти. Он влачил её, как личный трофей, словно назидание, словно предупреждение всему, что ещё могло дерзить и сопротивляться.       Письма, пергаменты, печати — всё со скрежетом отлетело в сторону, когда он с размаху швырнул её на чёрную столешницу. Дерево скрипнуло под её телом.       Гермиона задыхалась. Ладони бессильно скользили по гладкому лаку, пытаясь оттолкнуться, но силы уходили вместе с кровью.       Том склонился над ней, расставив руки по обе стороны её тела. Его голос стал ниже с угрожающей нотой:       — Моё последнее предложение, Гермиона, — выдохнул он, и каждое слово капало, как яд на открытую рану. — Либо ты станешь моей.       Его пальцы скользнули по её щеке, оставляя за собой мурашки. Большой палец задержался на её нижней губе, надавил. Притворно нежно.       Она была избита, перепачкана грязью и кровью, но от неё попрежнему исходил этот безумный, дурманящий аромат — смесь страха и упрямства, того самого, которое он ненавидел и которого боялся.       — Либо… тебя ждёт костёр.       Гермиона не отвела глаз. Грудь рвано вздымалась, но в карих глазах не было и тени покорности.       — Ты так любишь сжигать то, чего не можешь понять? — её голос дрогнул.       Реддл замер. В его зрачках вспыхнуло что-то дикое, почти животное.       — Я понимаю тебя лучше, чем ты сама, — он наклонился ближе. — Ты дрожишь не потому, что боишься смерти. Ты боишься, что я прав.       Его рука рывком запрокинула ей голову, обнажая тонкую шею и прижимая девушку лопатками к столу. Резкое и унизительное действие, но Грейнджер не оставляла попытки вернуть себе спокойствия, сжав кулаки до боли.       — Ты боишься, что в глубине души… ты хочешь это.       Его губы были так близко к шее, дыхание жгло. Этого хватило, чтобы по спине прошёл ток. Гермиона сглотнула, её пульс бешено стучал в висках, предательски выдавая страх. Но не тот, о котором он думал.       Не страх перед болью или смертью. Страх перед тем, что где‑то в тёмном углу сознания его слова могут найти отклик. Борьба давно вытянула из неё силы, но сдаваться она не намерена. Не сегодня. И уж тем более не Реддлу.       Он приблизился к самому уху, почти не касаясь, и шёпот резанул по нервам:       — Признай. Это проще.       — И что потом, Том? — её голос дрогнул. — Что дальше? Как я войду в общество, которое ненавидит ведьм? Ненавидит тебя?       На секунду в тишине слышно было только их дыхание имерный треск лампы.       — Никогда я не выберу тебя, — наконец прошептала она.       Реддл рассмеялся. Низко, глухо, будто звук рвался сквозь барьер чего-то древнего и бесчеловечного. Воздух стал плотнее, пламя в лампе дрогнуло, по стенам поползли длинные тени.       — Проверим? — произнёс он, и в его зрачках сверкнуло любопытство охотника.       Его зубы впились в чувствительную кожу у основания шеи. Настолько больно, что по спине побежали мурашки. Гермиона резко вдохнула, ногти впились в ладони, но тело предательски отозвалось легкой дрожью, едва заметным наклоном головы, открывающим больший доступ к нежной коже.       Реддл уловил это.       Улыбка скользнула по его губам, горячий выдох коснулся кожи, обжигая влажное место укуса.       — Так лучше? — прошептал он, и в его голосе звучала не просто насмешка, а удовольствие оттого, что даже сейчас, перед лицом смерти, её плоть реагировала на него вопреки разуму.       Его рука скользнула вверх по боку, ощупывая рёбра под влажной тканью платья, и прижимая к столу, как кандалы. Он смаковал её боль и страх, он наслаждался тем, что она ещё борется.       — Скажи «да», — его голос прозвучал прямо у уха, обжигая влажным шёпотом. — И я потушу этот огонь. Скажи «нет»…       Пауза растянулась. Пальцы сомкнулись на её запястье, сжимая его с такой силой, что кости хрустнули.       — …и ты будешь гореть так, как не горел ещё никто       Это не было выбором. Он ждал одного — услышать, как она сломается.       Гермиона закрыла глаза, втянула воздух носом, и снова открыла их:       — Нет.

***

      Суд был молниеносным. За считаные дни всё кончилось, и защищаться было бессмысленно. Чёрные мантии, холодный голос судьи — всё сливалось в одно серое «приговаривается». Гермиона лишь сидела за решеткой, чувствуя, как железо кандалов леденит кожу до онемения, и знала исход заранее.       Ещё ни одна обвинённая в колдовстве женщина не выжила, а уж она… тем более. Её очередное «нет» Реддлу, и было её приговором. Лучше сгореть, чем лечь под этого ублюдка.       И всё же пустота бросалась в глаза: на суде его не было. Малфой не явился. Пустой пролёт у стены резал сильнее слов. Она прислушивалась к шагам в коридоре. Чувствовала, что сердце дёргается на каждом скрипе двери. И каждый раз это был не он. Чужие, равнодушные лица сливались в одну маску, а внутри разрасталась липкая тоска.       Я же знала.       Эта мысль колола, словно заноза под ногтем. Знала, и всё равно поверила. Стыд жёг хуже огня, но даже не перед Гарри, ведь он тоже знал, а перед самой собой. Как можно было, понимая, как устроен этот мир, довериться Малфою, чью ненависть вколачивали в голову годами?       Гермиона ловила себя на смешном. Она прокручивала в памяти каждую встречу, каждый взгляд, выискивая там доказательства того, чего не было. И всё равно где‑то под рёбрами билась надежда. Она стыдилась даже этого чувства.       Но Реддл не позволил бы ей просто умереть. Никогда. Каждый день, ровно в полночь, тяжелые шаги гулко раздавались по коридору темницы, и Гермиона узнавала их еще до того, как скрипучий ключ поворачивался в замке. Свет фонаря рассекал тьму, освещая сырую, заплесневелые стены тюрьмы.       Он входил без спешки. Длинные пальцы намеренно неторопливо перебирали инструменты, будто выбирал вино к ужину. Сегодня — хлыст. Вчера раскаленные щипцы. Позавчера… Она старалась не вспоминать, сосредоточив своё внимание на каплях, срывающихся со свода. Раз-два-три.       — Ты упряма, как и твоя мать, — произносил он, проводя холодным лезвием по ее щеке. — Но у нёе хотя бы хватило ума сдаться. Правда… мне она тоже отказала. За что отправилась на костер.       Гермиона сжала зубы. Его слова обожгли. На миг всплыл запах лаванды и пергаменты, тёплые руки матери, и… её улыбка. Такая домашняя, чуждая всему, что происходило.       Цепи звенели, когда он подвешивал её к потолку за руки, выворачивая суставы. Плечи вспыхивали огнём, пальцы немели и кололи, как будто их истыкали иглами. Пот струился по лопаткам, и каждый новый рывок цепей отзывался в позвоночнике. Но хуже всего были его глаза — красные, до безумия внимательные. Реддл, скотина, запоминал каждую судорогу и каждый шумный выдох, в котором она топила желание выругаться.       — Понравилось развлекаться с этим ребенком? — голос Реддла звучал ледяной яростью. — Вы обе всегда питали слабость к… убогим.       Хлыст со свистом рассёк воздух и хлестнул по спине, оставив огненную полосу. Гермиона втянула воздух сквозь зубы, но не закричала.       — В отличие от тебя, Драко позаботился о моём удовольствии, — выдохнула она, прикусив губу, чтобы заглушить дрожь в голосе. — Кажется, я кончила несколько раз… Даже сейчас боль не сможет заглушить, как хорошо мне было с ним.       Реддл замер. В темнице вдруг стало тихо, только капли воды методично стучали по камням где-то в углу.       Его пальцы вдруг впились в её подбородок с такой силой, что кости хрустнули. Глаза, казалось, потемнели ещё больше, поглотив последние проблески рассудка.       — Ты… — его голос дрогнул от сдерживаемой ярости. — Осмелилась сравнить меня… с этим ничтожеством?       Гермиона ухмыльнулась, выплевывая кровь. Горечь железа обожгла язык и прояснила голову.       Он прищурился, прислушиваясь к чему‑то внутри себя, и прошипел:       — Ты лжешь.       В голосе впервые звякнуло нечто, похожее на трещину. Это было горькое сомнение.       — Проверь, — бросила она вызов, зная, что легилименция для него сейчас была бы унижением. — Или ты боишься заглянуть туда, где тебе, великому, придётся признать, что твой верный пёс…       — Довольно, — он рванул её лицо вверх, и цепи болезненно натянулись. — Я не пачкаю сознание мусором.       Она усмехнулась шире до боли в рассечённой губе.       — Конечно. Вдруг правда укусит.       Хлыст свистнул в воздухе, оставляя на её теле кровавые дорожки. Удары сыпались один за другим, теперь без расчета, без той холодной точности, что была прежде. Просто ярость, чистая и необузданная. Кожа вспухла и горела. Гермиона рвано дышала, не позволяя ни одному звуку пройти сквозь зубы.       Когда Реддл, наконец, остановился, его плечи тяжело вздымались. В камере стояла тишина, нарушаемая только хриплым дыханием Реддла и прерывистыми всхлипами Гермионы.       — Я мог бы мог убить его прямо на твоих глазах, — его голос дрожал от напряжения. — Но у меня есть идея получше.       Он резко выпрямился, отбрасывая хлыст в сторону. Металлический звон эхом разнесся по камере.       — Послезавтра на рассвете тебя сожгут. Последний шанс, хочешь исповедоваться? — его губы искривились в подобии улыбки.       Гермиона медленно подняла голову. Её губы дрожали, но в глазах горел тот самый огонь, что сводил его с ума всю жизнь. Где‑то глубоко, под болью, шевельнулась мысль о Малфое, и тут же обожгла стыдом.       — Моя единственная исповедь… — она сглотнула кровь. — …что я недооценила, насколько ты труслив.       На его лице дернулись мышцы.       — Увидимся на площади.