Единые в скорби (Часть III)

      Общежитие факультета Слизерин, пятый курс       3 декабря 1995 года       08:15 утра       Он почувствовал головную боль ещё до того, как полностью проснулся. Чувство оцепенения парализовало каждую мысль, вытеснив всё одним-единственным предложением, накрывшим его, как ушат холодной воды:       Я облажался.       Он не знал точно, почему или как именно он облажался. Воспоминания о прошлой ночи были туманными — алкоголь будто воздвиг стену между ним и его памятью, которая теперь медленно рушилась. Это было нечто вроде предчувствия, возможно, послание от его измотанного тела мозгу. Он знал, что такое боль — но это было иное. В каком-то смысле даже хуже.       Лёжа неподвижно, он чувствовал, как весь мир вращается вокруг него. Желудок сжался в комок, посылая волны агонии, которые сливались с головной болью и превращались в худшую тошноту, которую он когда-либо испытывал. Он ещё не открыл глаза — и делать этого не собирался. При его нынешнем самочувствии, активация ещё одного чувства могла бы его ослепить. Единственное, на что он был способен это тихо стонать от боли, зарываясь глубже в постель.       Он больше никогда не будет пить. Ни капли.       Он вытянул ноги и уткнулся лицом в подушку. И тут его ступни натолкнулись на что-то чужое. Он моментально замер, затаив дыхание. Воспоминания продолжали возвращаться, но ни одно из них не объясняло происходящее. Он пил с Панси. Монтегю. Командой по квиддичу. А дальше… что?       Стон всего в нескольких дюймах от него прервал ход его мыслей, и тогда в голове всплыла чья-то физиономия.       Дафна.       Воспоминания нахлынули будто прорвало плотину. Он вспомнил её лицо. Почувствовал, как их губы сливаются в поцелуе. Как его руки бесцельно скользят по её телу. Слышал стоны и всхлипы, что казались такими восхитительными накануне. Всё это теперь звенело у него в голове, как церковный набат.       Глаза Гарри распахнулись, и он чуть не вылетел из постели. Он отскочил на другой край, сердце ёкнуло, когда он увидел, как на тумбочке стоит бутылка огневиски. Откуда она здесь? Он сам её принёс? Или это Дафна?       Постель была в полном беспорядке, одеяло скомкано, подушка едва выглядывала из-под россыпи светлых волос. Волосы зашевелились, и из-под них появилась Дафна. Её руки поднялись из-под одеяла, подтянув его к груди.       Она была голой. Он был голым. — О, — пробормотала Дафна, расслабившись и бросив на него уставший взгляд из-за чёлки. — Это ты… Чёрт, как рано. Который час? — Я… ты… мы… ЧТО?! — наконец выкрикнул он. — Угх, — закатила глаза Дафна, потянулась за палочкой и взмахнула ею. В воздухе отобразилось время. — Восемь утра. И зачем ты нас разбудил? — Ты в МОЕЙ кровати! — До сих пор не дошло, да? Насколько же ты был пьян? — Настолько, что переспал с ТОБОЙ, выходит?! — огрызнулся он. — Что мы, чёрт возьми, вчера делали?       Дафна хмыкнула с намёком на разврат: — О, много чего. — Что Я делал? — с отчаянием в голосе спросил он. Его тело знало — он облажался ещё до пробуждения. — Ничего такого, что бы тебе не понравилось, — пожала плечами Дафна, затем скосила взгляд вниз с ухмылкой. — И, похоже, до сих пор нравится. — Чего?! — он посмотрел вниз и увидел эрекцию, о чём она и говорила. — Эй! — он схватил подушку и прикрылся. — Ну и ладно, — вздохнула Дафна и скинула одеяло, обнажив свою идеальную фигуру. Чёрт, «идеальная» — это даже слабо сказано. Он мог бы любоваться этим целый день… в другой раз. Сейчас же он был слишком ошарашен, чтобы делать хоть что-то, кроме как бросить оценивающий взгляд.       И тут в голову ворвалась ещё одна мысль, тревожная и громкая: — Мы…? — Да, но я выпила зелье, — отрезала она без эмоций. — Ты… ты делала это раньше, да? — спросил он медленно, прищурившись. — Тебя это не волновало вчера, — фыркнула она, сразу переходя в защиту. — Меня и сейчас это не волнует, — резко ответил он, затем замялся. — Просто… ну…       Глаза Дафны расширились, когда она откинула волосы с лица: — Это был твой первый раз?       Молчание Гарри дало ей ответ. — Ты издеваешься, да? Это… не мог быть твой первый! — Почему бы и нет? — Ну, ты же… ну ты понимаешь… — она беспомощно махнула рукой. — Ты точно прикалываешься. — Не прикалываюсь! И, чёрт возьми, как ты можешь быть такой спокойной?       Дафна закатила глаза: — Это просто секс, Поттер. Чёртовски хороший, но всё же просто секс. Не делай из этого трагедию. — Затем прищурилась. — И не смей никому об этом рассказывать. Узнаю — второго раза не будет. — Второго раза?! — он был потрясён. — Кто сказал, что я хочу ещё раз с тобой?       Дафна бросила на него взгляд: — Все хотят. И, если честно, я бы не отказалась. — Никакого второго раза, — холодно отрезал он. — Это была ошибка. — Это сейчас ты так говоришь, — спокойно ответила она. — Но ты не видел себя вчера. Я никогда не была с кем-то таким.... Неважно. Ты трахал меня так, будто не мог дышать без этого. Я чувствовала это — ту ярость, ту нужду, что шла от тебя… такая притягательная, такая всепоглощающая. Это был лучший секс в моей жизни. Рано или поздно ты поймёшь, насколько ты нуждался в этом, насколько сильно ты зависел от этого забвения. И тогда осознаешь, как глупо ты сопротивлялся. — Мне это не нужно, — сквозь зубы прошипел он, пока Дафна одевалась. — Ты мне не нужна. — В случайном сексе нет ничего плохого, — пожала плечами она, застёгивая лифчик. — Дело не в сексе. Дело в партнёре.       Эти слова заставили Дафну замереть. В её глазах вспыхнул холодный гнев. — Я прощу тебе это… потому что знаю, ты переживаешь из-за Сьюзан. — Простишь? — его глаза вспыхнули от гнева. — Ты ничего не можешь прощать. Ты не можешь ничего мне сделать. И уж точно не заставишь меня молчать. Или ты уже забыла, что случилось с Монтегю?       Дафна незаметно сглотнула, но не отвела взгляда. — Убирайся к чёрту.       Дафна фыркнула, но поспешила закончить одеваться, затем достала миниатюрный плащ-невидимку, увеличила его взмахом палочки и, бросив последний гневный взгляд, скрылась за ним. Шторы слабо колыхнулись и затихли.       Гарри резко выдохнул, не замечая, что до сих пор затаивал дыхание. Он сел на кровати, опершись спиной на изголовье. Картинки из ночи продолжали заполнять его сознание. Дафна на спине, пока он в неё входит, её грудь качается в ритме. Дафна на четвереньках, он шлёпает её, не прекращая движения, пока кончает. Дафна гладит его волосы, пока он ласкает её языком и пальцами. Дафна с расширенными глазами, когда она берёт его в рот.       Дафна.       Дафна.       Дафна. — Твою мать! — заорал Гарри, схватив подушку, пропитанную её запахом, и метнул её в сторону штор, но магия остановила её в полёте, не вызвав ни малейшего шороха.       Не прошло и трёх недель с момента смерти Сьюзан, а он уже пьёт, смеётся, играет в квиддич… и трахает Дафну.       Дафну, мать её, Гринграсс.       Сокрушающее чувство стыда и раскаяния обрушилось на него отрезвляющей волной. — Что я наделал?

***

      Коридор Хогвартса       5 декабря 1995 года       20:45       Коридор был пуст, как и ожидалось. Он был им хорошо знаком. В конце концов, змеиное логово было популярным местом для их шалостей.       Фред и Джордж Уизли, оба скрытые под дешёвым, плохо сшитым и постоянно фонящим плащом-невидимкой от поддельного бренда Зонко. Цены на эти штуки были возмутительными, с чем они оба согласились покончить, как только откроют магазин «Уизли и Уизли: Волшебные Вредилки», используя деньги, которые Невилл дал им после прошлогоднего турнира.       Принять эти деньги, зная, что они пропитаны кровью Седрика и Крама, было тревожным решением, но Невилл настаивал на этом в конце прошлого года. Он знал, что они действительно нуждались в деньгах, а дело было благим, но он чувствовал вес тех двух смертей, когда они взяли мешочек. Он был уверен, что Джордж чувствовал то же самое. Они отдадут долг десятикратно — Невиллу, Седрику, Краму, Флёр. Всем чемпионам, прошедшим через то, что бы там ни случилось на том Кладбище. Это было минимумом из того, что они могли сделать.       Он до сих пор помнил ту ночь. Тишину, что опустилась, когда все чемпионы вошли в лабиринт вместе, решив выполнить задание командой — шаг, который удивил почти всех на трибунах. Но по мере того, как шло время, тишина становилась зловещей. Когда прошёл час, он помнил, как начались шёпоты на трибунах и за судейским столом. Напряжение росло с каждой минутой, учителя начали прочёсывать лабиринт, но чемпионов нигде не было.       Почти на третьем часу, когда судьи уже собирались отменить задание и отправить поисковую группу, чемпионы наконец появились. Вспышка ослепительного света — и четверо оказались перед лабиринтом. Сначала все обрадовались и облегчённо вздохнули, но радость быстро сменилась ужасом, когда Невилл и Флёр начали рыдать над телами двух павших чемпионов.       Он никогда не забудет лицо Джинни — перепуганное, бледное, и эти два слова, что она произнесла, изменили всё: — Он вернулся.       Она поняла ещё до того, как Невилл что-либо сказал. Это было тревожно, пугающе. Они предполагали, что, возможно, всё дело в дневнике — будто остаточная связь между Волдемортом и ею ещё оставалась. К счастью, Дамблдор опроверг это после тщательной проверки её сознания. С уничтожением дневника разорвались все возможные связи.       Но всё равно… она знала.       С тех пор Невилл стал другим. Замкнутым, раздражительным, вспыльчивым. Это был не тот робкий мальчишка, что поступил в Хогвартс, пугавшийся даже собственной тени. Не тот, кто с волнением пригласил Гермиону на Бал и с трудом прошёл через задания, едва спасаясь от драконов и гриндилоу. Он стал призраком себя прежнего, и казалось, будто часть его до сих пор осталась на том Кладбище.       Он не знал Невилла близко — ни он, ни Джордж не дружили с ним. Тот был слишком застенчивым и занудным для их розыгрышей. Но он был лучшим другом Рона, проводил дни в Норе, помогал с домашними делами, даже когда миссис Уизли настаивала, что не надо. Он был Уизли по сути, хоть и не по фамилии.       А теперь Волдеморт вернулся. И его Пожиратели смерти. Монстры, разрушившие столько жизней, убившие, замучившие. Те, кто теперь манипулирует СМИ, объявляет его и Дамблдора лжецами, поворачивает весь волшебный мир против них, пока Волдеморт в тени набирает прежнюю силу.       Они все змеи. Слизеринцы в худшем проявлении. Все это знали. В волшебном мире не было более сильной принадлежности, чем принадлежность к своему факультету. Это была сущность, отражение характера, печать, по которой тебя узнавали. Даже семейные узы не значили так много. И если ты из Слизерина — ты Пожиратель Смерти.       Это было неизбежно. Их амбиции подталкивали к бесконечным новым целям, которые никогда не приносили удовлетворения. Их хитрость и изворотливость — инструменты, чтобы этих целей достигать. Их инстинкт самосохранения не позволял им бороться со злом. Их жестокость позволяла им идти по головам. Их приверженность традициям делала их фанатиками.       Это было неизбежно — урок, который их семья усвоила на собственном горьком опыте, когда их дядя предал своих двух братьев ради повышения в Министерстве. А теперь и его дочь была в Слизерине. Та сторона семьи была прогнившей насквозь, так говорила их мать, и все в семье с этим соглашались.       Может, не все слизеринцы начинали как злодеи, но все в итоге ими становились. Это было известно. Нельзя было доверять змеям. Слизеринцы жаловались, называли это предвзятостью. Но это была правда. Змеи могут сбросить кожу, но внутри они всё те же мерзкие твари. И Гарри Поттер — худший из них.       Змея во всех смыслах. Манипулятор, который использовал Отряд Дамблдора, чтобы набрать популярность и затащить Боунс в постель. А потом, когда отряд стал ему не нужен, закрыл доступ в Комнату, несмотря на все попытки Гермионы вернуть её. Группа была приостановлена до конца каникул, чтобы не допустить разоблачения Амбридж.       Им с Джорджем не было страшно, но остальным, особенно Невиллу, которого Министерство ловило на каждом шагу, и Гермионе, магглорожденной без защиты — было страшно. Поттер бросил их, предал, хотя знал, что Волдеморт вернулся. Без тренировок они были беззащитны. Ему было всё равно, он сам мог убивать Пожирателей не моргнув глазом, и Министерство позволяло ему свободно разгуливать по Хогвартсу!       Что за насмешка над жизнью.       Он отказался защищать учеников в Трёх Мётлах ради мести за Сьюзен. И из-за этого четверо студентов были убиты. Эти смерти — на совести Поттера, и Министерство ничего не сделало.       Сколько ещё детей должно погибнуть из-за равнодушия Поттера, прежде чем министерство увидит его таким, каков он есть?       Убийца.       Один из будущих убийц, насильников и Пожирателей смерти. Слизеринцы не скрывали это, открыто демонстрируя ненависть к магглорожденным, предателям крови и полукровкам. И теперь и к убийствам. Учителя молчали. Министерство молчало.       Оставалось только им самим встать и дать отпор Амбридж, Пожирателям, самому Волдеморту. Война надвигалась, и они сыграют в ней свою роль. Пускай шутки мало что изменят, но они хотя бы создадут хаос для Амбридж и мини-Пожирателей.       А когда они покинут замок, то у них были большие планы. — Готов, Фредди? — прошептал Джордж. Фред едва заметно кивнул. — Никогда в жизни не был готов сильнее, — ответил он с воодушевлением. — Давай испортим змеиный вечер, а?       Они оба вытащили из карманов маленькие чёрные детонаторы. Устройство напоминало колокольчик с двумя миниатюрными ножками и кнопкой сверху. Одно из их любимых изобретений, завершённое задолго до запрета на магию в замке.       После нажатия кнопки, детонатор начинал бегать и дублироваться каждые 15 секунд. Каждая копия взрывалась раз в минуту, а через 10 минут исчезала благодаря заклинанию исчезновения. К моменту завершения — их было бы более 3200 по всем спальням и общей гостиной Слизерина. Этого было достаточно, чтобы достать каждого змея по несколько раз. Каждое устройство распыляло уникальное зелье в аэрозольной форме — секретную разработку близнецов, не показанную даже Ли. Шалость была полностью неотслеживаемой, хотя Амбридж, конечно, догадается.       Когда они подошли к входу в слизеринскую гостиную, немного подождали, пока не появился один из учеников факультета. — Суверенитет, — протянул слизеринец, и портрет открылся.       Без единого слова близнецы нажали кнопки, положили детонаторы на пол. Джордж чуть приподнял плащ, чтобы они могли проскользнуть внутрь, в самую змеиную берлогу. Портрет закрылся. Прошла лишь секунда — и коридор содрогнулся от громкого взрыва, за которым последовали крики и вопли изнутри.       Близнецы переглянулись, после чего их лица озарились одинаковыми ухмылками.

***

      Общежитие Слизерина, пятый курс       10 декабря 1995 года       00:45       К середине декабря замок стал невыносимо холодным. Студентам приходилось накладывать согревающие чары каждые пятнадцать-двадцать минут, но делать это было рискованно: Амбридж устраивала внезапные проверки палочек у студентов каждое утро и вечер на пирах, чтобы выяснить, применялись ли на них заклинания в последние сутки.       Мало кто решался рисковать, ставки были высоки, а последствия за нарушение могли быть ужасными, особенно для тех, кто ещё не сдавал СОВ. То, что Дафна тогда не попалась, было настоящим чудом.       Дружина за последние три недели оказался почти бесполезна — образовательные указы Амбридж были настолько жёсткими, что дружине просто не оставалось работы. В награду им оставили некоторые привилегии старост, вроде доступа в особые ванные комнаты и комнаты отдыха. Но вся школа обсуждала лишь одно событие последних дней — нападение на слизеринцев. Какие-то ублюдки, вероятно, близнецы Уизли, пробрался в слизеринскую гостиную и оставил "подарок" — зловещую шутку, из-за которой все слизеринцы оказались в больничном крыле, а сама гостиная и спальни были буквально залиты рвотой и дерьмом.       Это была армия миниатюрных устройств, напоминавших бомбы, которые выпускали волшебный аэрозоль. Зелье, поражающее всех в доме. Было два вида: красный и жёлтый. Жёлтый газ вызывал неконтролируемый рост случайных частей тела в десять раз. Это касалось не только конечностей или носов — опухали глаза, зубы, плечи, челюсти. В лучшем случае жертва просто падала на пол и не могла пошевелиться, в худшем — получала переломы, взрывались глазные яблоки, разрывались ткани рта.       Красный газ был не лучше — тот, кто его вдыхал, немедленно начинал рвать или обделываться. Это действовало как сильно модифицированное очищающее зелье, с эффектом куда более агрессивным, чем всё, что он когда-либо изучал.       Мадам Фарли, новая медсестра (после увольнения мадам Помфри), потратила весь день, чтобы привести слизеринцев в порядок, а домовики весь день отмывали каждую щель слизеринских помещений.       Расследование не дало результатов: не было никаких доказательств, кто именно это устроил. Амбридж была в бешенстве, но ничего не могла предпринять без улик. Основными подозреваемыми были Ли Джордан и близнецы Уизли, но даже после личных бесед с каждым из них Амбридж ничего не добилась. Все подозреваемые подверглись обыску, в их вещах нашли разные розыгрыши, но ни один не соответствовал описанию происшедшего.       В результате все, у кого нашли запрещённые предметы, получили недельное наказание, но виновник так и не был найден. Несмотря на заверения Гарри и других участников Дружины, что это был почерк близнецов Уизли, доказательств не хватало. По слизеринской гостиной уже начинали ходить слухи о возмездии. Обсуждались планы ответной атаки на гриффиндорцев. Такой же жестокой, если не хуже. То, что случилось, задело всех, и теперь слизеринцев объединяло чувство уязвлённой гордости. Даже с Уоррингтоном был найден общий язык, обсуждая с другими реакцию Амбридж.       Он был уверен — ответная атака состоится. Но не с его участием. Раньше он бы первым бросился мстить, не дожидаясь даже выхода из больничного крыла. Сейчас у него не было на это ни времени, ни желания. Постоянные встречи с Кирианом, тренировки по квиддичу, подготовка к экзаменам — всё это отнимало все силы. До конца семестра оставалось меньше двух недель.       Но, несмотря на всё это, именно сейчас он не мог уснуть. Не из-за встреч, не из-за учёбы, не из-за войны. Его мысли были захвачены другой идеей. Даже идея найти и убить того, кто освободил Долохова, не могла удержать его внимание.       Бессонные ночи были для него привычными, но эта ночь была особенной. Его душила вина, ощущение утопления в собственных мыслях. Он снова и снова видел Сьюзан, наблюдающую за ним в ту ночь, когда он напился и переспал с Дафной. Она была с ним каждую секунду, слышала всё, что говорила Дафна, всё, что говорил он.       Ты монстр, — напоминала она ему. Я умерла из-за тебя, а ты уже через пару недель трахаешь первую встречную. Это должен был быть ты. Умереть должен был ты, а не я.       И он не мог с этим не согласиться.       Нет боли страшнее, чем полное бессилие перед собственной виной. Со всем остальным можно справиться — преодолеть гнев, страх, даже физическую боль. Но если твоя собственная душа встаёт против тебя, обвиняет тебя, терзает тебя, то как сражаться?       Он хотел, чтобы всё это прекратилось. Ему нужно было, чтобы это прекратилось. Он не мог больше жить с этим чувством. Не мог идти дальше, зная, что предал Сьюзан, девушку, погибшую из-за его ошибок. Он пытался забыть всё, игнорировать, бороться, но ничего не помогало.       И почему бы это должно было сработать? Нельзя больше отрицать, нельзя оправдаться. Может, когда-то это и казалось несчастным случаем, безумной выходкой сумасшедшего. Но он не заботился тогда, не заботился о том, что девочка, к которой он якобы питал чувства, умерла по его вине. Он даже не пошёл на её похороны, когда мадам Боунс пришла к нему с этой вестью. Он просто прервал её и отверг всё, что она пыталась сказать. А потом — трахнул первую попавшуюся девчонку, которая проявила к нему интерес.       Он — монстр. Умереть должна была не Сьюзан, а он.       Вот в чём была проблема. Вот почему он не мог это преодолеть. Нельзя бороться с чем-то, если в глубине души ты знаешь — это правда.       Гарри тяжело выдохнул, сбрасывая с себя одеяло. Было ясно, что он не уснёт этой ночью. Лучшее, что он мог сделать — занять себя хоть чем-то полезным, отвлечь разум. Потирая глаза, он выбрался из постели и спрыгнул на пол. И тут же споткнулся обо что-то. Успев опереться руками о пол, он тихо выругался и посмотрел на предмет, который откатился в сторону.       Это была бутылка — цилиндрическая, с широкой прямоугольной этикеткой, выполненной витиеватым шрифтом.       Огневиски. Та самая бутылка, которую он в спешке спрятал на утро после квиддичного матча, мучаясь с похмельем. Он совсем о ней забыл и где оставил. Под кроватью? За тумбочкой?       Поднявшись, Гарри взял бутылку и стал бездумно рассматривать её. Он помнил ту ночь — как постепенно чувства притуплялись, уступая место приятному, затуманенному покою. Как на мгновение он почувствовал себя хорошо. Как Сьюзан перестала преследовать его. Всего одна ночь покоя.       Он продолжал смотреть на бутылку, внутренне сопротивляясь. Но почему? Разве не в этом заключалось решение? Простой способ заглушить мысли, которых у него не должно быть. Мысли, которые можно прекратить одной лишь каплей.       Неважно, что нет вечеринки. Так даже лучше. Он не будет спать с Дафной, не будет веселиться. Просто немного капель, чтобы уснуть. Чтобы обрести покой. Разве не этого хотела бы Сьюзан? Чтобы он не страдал?       Но он заслужил страдание… но обязан ли был терпеть его?       Боль могла прекратиться. Вина могла исчезнуть.       Ведь Сьюзан уже мертва, и ничего не изменить. Но он мог перестать страдать. Это был его способ справиться. Его путь к исцелению. Счастье в жидком виде.       Не позволяя себе сомневаться, Гарри открыл бутылку.

***

      Май 1993 года       Он задыхался, отчаянно хватая ртом воздух, когда мчался сквозь охватывающую всё тьму. Он ничего не видел, ничего не слышал.       Где он?       Как он сюда попал?       Эти вопросы ненадолго задерживались в его голове, прежде чем их сметало всепоглощающее чувство ужаса. Ему нужно было бежать, как можно дальше. Он бежал уже часами... может, даже днями... заперт в пустой тьме без конца.       Воздуха вокруг становилось всё меньше с каждой секундой, порой казалось, будто его просто вытягивают прямо из лёгких. И тот факт, что он продолжал бежать, только усугублял положение: голова раскалывалась от боли, ноги едва держали тело... он был на грани потери сознания. — Ты не победишь, — раздался сзади мягкий голос, и Гарри резко обернулся. Его глазам с трудом удавалось различить фигуру перед ним... на мгновение ему показалось, что это Том. Но вскоре он понял, что перед ним стоит тот, кто не раз являлся в его кошмарах. Кудрявые чёрные волосы, галстук Слизерина, блестящий на фоне белой рубашки, и окровавленный нож в правой руке — Грэм Монтегю.       Только… что-то было не так. Это был не тот парень, что издевался над ним в прошлом году, и не тот, что жил в его воспоминаниях. Его глаза горели тревожным красным светом, черты лица были как будто немного искажены.       Но даже при этом Гарри не мог забыть, как выглядит Грэм Монтегю. — Всё ещё не выучил урок? — сказал он.       У Гарри не было ни палочки, ни другого оружия — он мог лишь злобно смотреть в ответ, пока окружающее пространство не начало меняться. Пустая тьма начала сменяться вспышками разного цвета, медленно складываясь в знакомую Гарри палитру. — Я тебя больше не боюсь. — О, — хихикнул парень. — И всё-таки боишься. Я это вижу. Каждый раз, как мы пересекаемся в коридоре, каждый твой вздрагивающий жест, когда ты почти машинально тянешься рукой к спине. Моё присутствие заставляет тебя помнить… не забывать, кто выше тебя, опасней. — Ты мне не опасен, — прорычал Гарри. — Ты закончишь, как твои родители. Я позабочусь об этом. — Ах, какая бравада, — передразнил Монтегю. — Миленько. Притворяться тем, кем ты не являешься. Отталкивать других, пока они не отвернулись от тебя. Разрушать отношения, прежде чем они разрушат тебя. Играть роль крутого, каким ты всегда мечтал быть. Но это не изменит тебя. Внутри ты навсегда останешься тем самым испуганным ребёнком, который звал на помощь, пока я резал ему спину и смеялся. — Ты… ты ошибаешься! — Чувства, — фыркнул Монтегю, и его лицо начало искажаться. Он двинулся вперёд, и Гарри, сам того не замечая, стал отступать. — Они всегда были твоей слабостью. Сколько бы ты ни старался, ты так и не смог избавиться от них. Твоя жажда принятия, твоё желание быть любимым — всё это делает тебя слабым. Жалким. — Он продолжал искажаться, его черты становились змееподобными, пальцы вытягивались, кожа бледнела. — Ты внушаешь отвращение. Со всей своей… сентиментальностью.       Это уже был не Монтегю. Перед ним стоял юноша лет шестнадцати-семнадцати. Прямые чёрные волосы, хотя аккуратно причёсанные, казались мёртвыми — на макушке проглядывали залысины. Лицо стало худым, угловатым, скулы обнажились. Глаза горели красным, нос стал длиннее и острее. Кожа выглядела так, будто вот-вот начнёт отслаиваться — белая, словно бумага.       Существо смотрело на него с отвращением, скалясь, обнажая жёлтые, выпадающие зубы. — Ты так же жалок, как и я.       

***

      Большой зал       17 декабря 1995 года       9:15 утра       Прошло много месяцев с тех пор, как Большой зал был таким оживлённым. Декабрь выдался на удивление спокойным для студентов Хогвартса. Без грандиозных нападений или трагедий за последние тридцать дней, новизна пережитой травмы поблекла, уступив место мыслям о предстоящих экзаменах и спорам о том, кто же выиграет Кубок по квиддичу в этом году. Тем, кто действительно пострадал от недавних событий, наконец-то дали пространство, чтобы молчаливо скорбеть, свободные от лицемерия и притворства, заполнивших коридоры и классы замка.       Последние экзамены прошли в пятницу, а у преподавателей ещё оставалась неделя на проверку письменных работ и итоговых заданий, поэтому ученикам разрешили свободно передвигаться. Даже Амбридж ослабила хватку: она вновь открыла игровую комнату, которую раньше запретила, и позволила ученикам гулять по территории без сопровождения преподавателя, старосты или членов Дружины. Она даже разрешила поездки в Хогсмид до самого начала зимних каникул.       Палочки всё ещё требовалось всё время держать в кобурах, ученики были обязаны носить школьную форму, а некоторые занятия по-прежнему требовали присутствия преподавателей — такие как тренировки по квиддичу или импровизированные матчи. Это, конечно, увеличивало нагрузку на Инспекционной Дружины, которой Амбридж лично поручила следить за порядком, патрулировать коридоры и территорию вместе с другими учениками, избегая оставаться взаперти. Однако, учитывая последние четыре месяца, никто не жаловался. — Семестр окончен, — просто сказала Амбридж, когда он задал ей вопрос об этом внезапном изменении. — Вы, дети, выполнили все свои обязанности как ученики Хогвартса. Разве вы не считаете, что заслужили награду, мистер Поттер?       Словами, взятыми буквально, это имело смысл. Занятия окончены, учебный план больше не действует, а Образовательные Указы Амбридж сделали школу куда безопаснее. Дуэли и драки между учениками прекратились в одночасье, уровень травли тоже снизился — хотя теперь она приняла скорее психологическую, нежели физическую или магическую форму. Ослабить поводья на одну неделю, чтобы посмотреть, как отреагируют ученики было вполне логичным шагом со стороны Амбридж.       Однако что-то в этом всё же казалось неправильным. Как бы ему не было тошно от этой мысли, Гарри был вынужден признавать, что Амбридж была умнее, чем хотела казаться. В конце концов, она сумела подняться до должности старшего помощника министра магии и стать Генеральным инспектором Хогвартса. Ведьма из полукровной семьи с такими достижениями вряд ли может быть дурой, особенно если учитывать её поляризующие взгляды и методы.       И это было заметно: менее чем за два месяца школа изменилась — от всеобщей ненависти к Амбридж до серьёзного раскола во мнениях как среди учеников, так и среди преподавателей. Гарри не сомневался, что это не случайность и не побочный эффект. Конечно, нападение в "Трёх мётлах" и его столкновение с Монтегю были главными событиями, которыми она воспользовалась в своих интересах — и, насколько ему было известно, она не имела к ним отношения. Но именно её действия после этих событий, её хладнокровие под пристальным вниманием всей школы, а также ощутимые результаты её Указов принесли ей сторонников.       И замечал это не только он — многие другие ученики, особенно те, кто был более проницателен или скептичен, тоже это видели. Многие слизеринцы стали уважать её за последние месяцы, но никто так сильно, как Блейз. — Удивительно, что она не из Слизерина, — сказал он им во вторник за обедом, когда все шестеро сидели в Большом зале. — Такая искусная карьеристка… это действительно поражает. — Она не из Слизерина? — удивилась Дафна. — Нет, — ухмыльнулся Блейз, в его улыбке промелькнуло лукавство. — По словам моей матери, она была… Пуффендуйкой!       С момента встречи с гриффиндорцами в Выручай-Комнате, Дафна, Драко и Блейз вновь стали держаться ближе к их троице. Гарри замечал, что все трое всё ещё были насторожены по отношению к нему, особенно Блейз, но, похоже, они пришли к выводу, что лучше быть союзниками, чем врагами.       Отношение Блейза к нему заметно смягчилось, хоть Гарри и продолжал видеть в его глазах явное отвращение, открытой конфронтации больше не происходило. Драко, напротив, старался стать частью их компании, постоянно пытался интегрироваться в их круг с Панси и Тео, доносил им сведения о других учениках.       Дафна… это был сложный случай. Каждый раз, когда она была рядом, воздух словно сгущался. Они почти не смотрели друг на друга и полностью избегали разговоров, что Тео и Блейз уже начали замечать. Тем не менее, она всё равно оставалась с ними, сидела рядом на уроках, приходила завтракать, обедать и ужинать с ними. Это раздражало, но Гарри был благодарен ей за то, что она не устроила сцену и не вернулась к неприятной теме.       У него просто не было на это времени.       Они завтракали в Большом зале, мило беседуя впятером — Панси и Тео сидели по обе стороны от Гарри, напротив был Драко, слева от него — Дафна, справа — Блейз. Разговор был вялый, разговоры ни о чём, лишь чтобы заполнить паузы между укусами, в то время как зал бурлил предвкушением грядущих праздников.       Примерно в середине завтрака Амбридж встала со своего места. Скрежет её стула по каменному полу эхом пронёсся по залу, мгновенно прервав все разговоры — ученики обратили на неё полное внимание, затаив дыхание. Каждый её шаг гремел по полу, даже преподаватели замерли, глядя на неё, когда она встала у позолоченного подиума, который раньше был предназначен только для Дамблдора.       Она прочистила горло и заговорила: — До начала зимних каникул осталось всего три дня, и я хотела бы поблагодарить всех вас, дети, за невероятные усилия, которые вы приложили к обучению за последние четыре месяца. Часть студентов начала аплодировать, вскоре к ним присоединились остальные. Амбридж улыбнулась — и её лицо исказилось до чего-то почти нечеловеческого — дожидаясь, пока хлопки затихнут. — Учебная программа, которой вы следовали в этом семестре, была экспериментальной и разработана Министерством. Мы также внедрили её в других школах, финансируемых Министерством. Это более интенсивный курс, цель которого — сократить продолжительность обучения и оптимизировать время, проводимое вами в Хогвартсе. Проведение времени с семьёй, особенно во время праздников, чрезвычайно важно для развития юного разума. Меня глубоко огорчает, как сильно отдаляются дети от родителей или опекунов в школьные годы — особенно в прошлом году, когда большинство из вас осталось в школе на рождественский бал. Именно поэтому, и благодаря отличным результатам, которые вы показали в этом семестре, я горда сообщить: эти зимние каникулы будут длиннее, чем вы привыкли.       Гарри поднял голову и подался вперёд. И он был не единственным. — Второй семестр этого учебного года не начнётся до начала февраля…       В Зале поднялся гул, но Амбридж продолжила: — Ученики, если пожелают, смогут остаться в школе на это время, хотя настоятельно рекомендуется вернуться домой и провести время с семьёй. Поезд обратно в Хогвартс будет отправлен первого числа месяца в одиннадцать утра. Спасибо вам всем за усилия в этом семестре. Желаю вам радостного праздничного сезона!       Разговоры моментально усилились, зал наполнился шумом. Амбридж спокойно отошла от подиума и направилась к выходу из Зала. В тот самый момент с потолка хлынул поток сов — целый парламент, которые начали разносить ученикам посылки и письма. Громкие уханья, вскрики восторга и оживлённые возгласы смешались в яростном гуле голосов — в Зале воцарился прекрасный хаос.       Гарри не успел как следует осмыслить происходящее, как в его лицо с силой врезался конверт, вызвав смех у собравшихся вокруг слизеринцев. Особенно весело, похоже, стало Дафне. — Ха-ха, — закатил глаза Гарри, прежде чем выхватить письмо со стола. Его взгляд метался в поисках совы, что атаковала его, но среди хаоса над головой он не смог обнаружить виновницу. Покачав головой, он вернулся к конверту, его взгляд сразу же упал на крупную красную восковую печать с жирной буквой W.       Он обернулся к Тео и Панси — оба совершенно не скрывали интереса к содержимому письма. Их предположения ясно читались в глазах.       Визенгамот.       Незаметно вскрыв конверт, Гарри вытащил письмо.

Уважаемый мистер Поттер,

Вы были вызваны на зимнюю сессию Визенгамота, которая состоится 21 декабря 1995 года. Пожалуйста, явитесь в Министерство магии в указанный день к семи часам утра, где вас проводит к месту в VIP-ложе специально назначенный сотрудник.

Стерджис Подмор Глава службы администрации Визенгамота

      Вот и началось. План Бедивера начинает воплощаться в жизнь. Гарри усмехнулся при этой мысли: продлённые зимние каникулы, эмансипация, никаких Амбридж и прочих, кто пытается помешать ему выследить ублюдка, что послал Долохова… и убить его. Отомстить за Сьюзен.       Славный выдался праздничный сезон.

***

      «Кипящий Котёл»       19 декабря 1995 года       8:30 утра       Дверь трактира скрипнула, когда он её открыл, и перед ним предстала масса пустых столов. За стойкой стоял единственный бармен, устало раскладывая бутылки с алкоголем и вином, стоящие за стеклом.       Было очень рано. Деревня, даже несмотря на то, что Амбридж теперь позволяла им посещать её без особого надзора (если они возвращались до ужина), всё ещё спала. Жители только начинали просыпаться, и дела в деревне едва тронулись с места. Вполне логично, что встречу назначили на столь ранний час. Проявление здравого смысла — выбрать наименее посещаемую таверну и наименее загруженное время.       Но чего ещё он ожидал от Элайджи Монтегю?       Найти нужного человека в полупустом зале было нетрудно. Элайджа Монтегю всегда выглядел старше своих лет. Он унаследовал аристократичные черты семьи Монтегю, благодаря которым его лицо казалось привлекательным — что лишь отвлекало внимание от его безжизненных серых глаз, вечно тусклых, но не лишённых ума. Смотреть в них — словно заглядывать в пожирающую бездну. Он был одет в элегантные серо-чёрную мантию современного покроя, под которой виднелась белая рубашка. Сигарета торчала между его губ, а короткие волосы скрывались под кепкой. Элайджа ожидал его взгляда с другого конца зала. Внезапное беспокойство охватило его, он поспешно пересёк зал и остановился перед сидящим мужчиной, протягивая руку в приветствии. — Вы опоздали, мистер Уоррингтон, — произнёс Элайджа, даже не взглянув на него. Он сделал затяжку, а затем, вынув сигарету изо рта, переложил её в правую руку.       Сдерживая извинение, которое само рвалось с губ, Кассус ответил: — Меня задержали. Филч обыскивает нас на предмет контрабанды всякий раз, как мы покидаем или возвращаемся в замок. — Тогда вам следовало предвидеть это и выйти заранее, — Элайджа ответил без малейшего намёка на эмоции. — Неосмотрительно заставлять человека ждать, особенно если вы были инициатором встречи. — Прошу прощения, — слова вырвались прежде, чем он успел подумать. — Итак… что могло быть столь важным для наследника дома Уоррингтон, чтобы добиваться встречи со мной прямо перед зимними каникулами? Все долги моего дома перед вашим были давно оплачены в полном объёме. — Я не пришёл по семейным делам. Насколько мне известно, наши семьи и так ближе, чем просто союзники. И даже если бы был повод для обсуждения, это бы сделал мой отец.       Элайджа не выглядел впечатлённым. Его холодный взгляд и очередная затяжка сигареты ясно дали понять: говори по делу. — У нас общий враг. — И кто же это? — Гарри Поттер.       Эти слова задели Монтегю. Его брови слегка приподнялись, пока он стряхивал пепел в прямоугольную стеклянную пепельницу у себя на столе. — Ты был там, — сказал он, скорее утверждая, чем спрашивая. — В ту ночь, когда убили моего брата. Ты знаешь что действительно произошло. — Да, знаю. Но в ту ночь меня там не было. Грэм был убит, пока я ещё лежал в лазарете после нашего предыдущего столкновения с Поттером. Но события той ночи хорошо известны в слизеринских подземельях. Никто не говорит об этом вслух, но все знают, что Поттер причастен к убийству. В последние полтора месяца он держит наш дом в страхе — только за счёт одной лишь своей репутации. Даже те, кто пытался собрать вокруг себя сторонников, не осмелились выступить против него открыто. — У меня нет ни времени, ни желания вникать в какие-то твои игры за власть на факультете, мистер Уоррингтон… — Речь не о доминировании, — резко перебил он. — Я ищу справедливости. Поттер должен ответить за то, что сделал с Грэмом. Или ты действительно хочешь убедить меня, что у тебя нет ни малейших планов насчёт Поттера после того, как он совершил преступление против твоей семьи?       Повисло долгое молчание. Холодные глаза Элайджи вглядывались в него, пока Кассиус избегал прямого взгляда, стараясь смотреть на любое место лица, кроме глаз. Но Элайджа не проронил ни слова — он лишь продолжал курить. Прошла почти минута, прежде чем Кассиус, наконец, встретился с его взглядом. Он мгновенно почувствовал себя обнажённым под этим взором. Парадоксальное чувство — всё тело хочет отвести взгляд, но ты не можешь заставить себя отвернуться. Люди часто говорили, что глаза — зеркало души, и сейчас эта фраза казалась страшно правдивой, когда он заглянул в глаза Элайдже и встретил там зимнюю пустоту. — Ты собираешься убить этого мальчишку? — спокойно спросил Элайджа, вырывая его из транса. — Да. — Тогда зачем тебе моя помощь? — Поттер… он опасен. Ты наверняка слышал, как он разобрался с шестью мужчинами, которых послали убить его. Я видел всё это своими глазами — по глупости попытался ударить этого наглого мальчишку, и в ответ был встречен беспощадной палочкой, смотрел прямо в глаза Смерти. Даже без указа Амбридж, запрещающего использовать магию в Хогвартсе, Гарри Поттер — не тот враг, с которым можно справиться на поле боя. — Тут я с тобой полностью согласен, — сказал Элайджа, и в его голосе наконец-то прозвучала эмоция. Он выпрямился и раздавил остатки сигареты о стол. — Именно поэтому мы не будем сражаться с ним в дуэли. — Не будем? — С палочкой в руках Поттер будет иметь преимущество при любом раскладе. Ни ты, ни я не сможем сравниться с ним по мастерству. Но всё это мастерство не имеет значения, если мы не дадим ему шанса его применить. Когда я убью Гарри Поттера, я сделаю это так, что он даже не успеет поднять палочку.

***

      Гостиная Гриффиндора       20 декабря 1995 года       23:45       Невилл лежал на полу, опираясь спиной на диван, и не сводил глаз с камина, пламя которого плясало в нескольких футах от него. Треск огня сливался со звуками пера, царапающего пергамент, и редким щелчком шахматной фигуры.       Поздний час уже давно разогнал всех детей в башне по кроватям, что неудивительно, ведь почти полночь. В любой другой день он давно бы спал… но не сегодня. Он не хотел спать. Это случалось и раньше, но сегодня всё было иначе. Сегодня был его последний день в Хогвартсе перед каникулами. Последний день, когда он мог гулять по замку с друзьями, прежде чем сесть на поезд в пятницу утром. А в четверг его ждала Зимняя сессия Визенгамота.       И впервые за все пять лет учёбы он был рад уехать. Рад сбежать от Амбридж, от её пыток за то, что он говорил правду. Сбежать от издевательств других учеников, от того, как волшебный мир заклеймил его лжецом, как его имя было опозорено, а жизнь превращена в кошмар лишь за то, что он осмелился сказать правду. Осмелился противостоять тому, кто убил его родителей, друзей… да и самого Невилла, если бы ему не повезло спастись.       Даже его одноклассники, посещавшие ОД и просили у него помощи. Он видел это в их глазах. Видел, как они его осуждали, как с радостью издевались бы над ним, не нуждайся они в нём как в преподавателе. Некоторые даже не утруждали себя притворством, сразу шли к Поттеру за помощью. К убийце.       Его родители были убиты, когда он был совсем маленьким, и он их не помнил. Не помнил их голосов, улыбок, не помнил, как они хоть раз смотрят на него. Их утрата была больше дырой, которую невозможно заполнить, чем чем-то, о чём можно было по-настоящему скорбеть. Но ненависть к Волдеморту за их смерть была натянута. Она была построена на мечте о жизни, которой у него никогда не было. Потому что, если сказать правду, он не знал своих родителей. И никогда не узнает. И очень трудно оплакивать человека, его жизнь, когда всё, что ты о них знаешь, это короткие рассказы бабушки, когда он слишком сильно её доставал.       Смерти Виктора и Седрика оставили его слишком напуганным, чтобы он мог по-настоящему возненавидеть Волдеморта. Это была ночь, что до сих пор преследовала его в кошмарах, напоминание о том, как он не сумел защитить своих друзей, о своей глупости — ведь он согласился выполнять задание вместе с Виктором. Он до сих пор чувствовал их взгляды, когда сидел, не в силах пошевелиться, в то время как Пожиратели убивали его одноклассников. Эта тяжесть, возможно, даже тяжелее той, которую он испытывал из-за гибели друзей… потому что он был бесполезен. А Поттер — нет.       Гарри Поттер. Ублюдок, который с начала года начал на него и Рона нападать без причины, несмотря на то, что они спасли ему жизнь в истории с дневником. Ублюдок, который стал общаться с детьми Пожирателей Смерти сразу после возвращения Волдеморта. Ублюдок, который внедрился в ОД, а потом отобрал у них Выручай-Комнату, потому что решил присоединиться к Амбридж. Убийца, который хладнокровно убил другого ученика и покалечил многих других. Единственный человек в мире, которого Невилл действительно научился ненавидеть.       Он никогда не забудет тот день. Лицо Гермионы, полное ужаса, когда у неё на шее была рука, а у виска — палочка. Кровь, хлещущая из её ран, её тело между безжизненными телами Джинни и Рона. Он снова и снова переживал это лето, сцены, где он ничего не мог сделать, где он сидел, парализованный шоком, в то время как Поттер сражался. Только благодаря Поттеру они выжили — благодаря его способности к появлению из ниоткуда, его рефлексам, превращающим его в дуэлянта-убийцу.       Похороны, прошедшие на прошлой неделе, были настоящим адом. Но он пошёл туда сам. Присутствовал на каждой церемонии вместе с бабушкой. Видел, как семьи оплакивают своих детей. Слушал, как его обвиняли взглядом… а кто-то — и вслух. — Это твоя вина! — до сих пор звенели в ушах слова Астер Грейвз, матери Полли Грейвз — третьекурсницы из Пуффендуя, чьё тело было разрезано пополам заклинанием, оставив её истекать кровью, пока её внутренности вываливались наружу. — Т-Твоя вина! Ты убил мою дочь!       Его бабушка не заступилась за него. Не сказала ни слова утешения. И зачем бы ей это делать?       Они были правы.       Он заслужил это. Каждый вопль матери, каждый взгляд отца, наполненный яростью. Каждый укоризненный взгляд на похоронах, когда они прощались с ребёнком, которого он не смог спасти. Это было его наказание. То, чего он заслуживал за своё бездействие, свою слабость, за свою некомпетентность — когда на него обрушились настоящие ужасы войны.       Всё это время Поттера восхваляли в Пророке. Целые статьи описывали его как отважного героя, восхищающего своими действиями во время нападения. Именно в этих статьях самого Невилла окрестили «Мальчиком, который подвёл» — самозванцем, фальшивым спасителем. Ему приходили сотни писем, полных ненависти, и каждый день он ловил на себе озлобленные взгляды. Профессору Дамблдору тоже досталось — его откровенно высмеивали. В статье прямо говорилось, что он выжил из ума, что он недостоин быть даже директором Хогвартса. И там же оправдывались действия Визенгамота и МКМ, когда те лишили Дамблдора всех постов и званий.       Любимцем стал Поттер.       Поттер, который мог бы спасти всех погибших, если бы не перестал заботиться о простых людях и не защищал их. Поттер, который хладнокровно убил нападавших, не дав им ни малейшего шанса сдаться, не испытывая ни капли раскаяния. Поттер, который стал причиной того, что эти люди вообще оказались в «Трёх мётлах».       Было тошно от того, сколько он получил восхищения от половины учеников. И хотя не все верили в чушь, печатаемую Министерством, Поттер всё равно получал достаточно поддержки и благодарных взглядов, когда мрачно бродил по коридорам и злобно смотрел на каждого, кто осмеливался подойти слишком близко. Именно через те кровавые нападения Поттер поднялся от грубого никому не нужного ничтожества до одного из самых уважаемых людей в замке. Он и Амбридж, они оба, использовали трагедию, оставленную после себя, чтобы выжать из них максимум выгоды, безразличные к тому, по каким окровавленным камням им пришлось карабкаться.       Раздался треск, и без всякого предупреждения пламя в камине взметнулось вверх, превратившись в огромный костёр. Ярко-синие языки пламени вырвались вверх, мгновенно обдав комнату жаром. — Невилл! — взвизгнула Гермиона, и внезапно всё прекратилось. Пламя вновь стало нормального размера, а синий цвет сменился тёплым оранжевым и жёлтым. — Братец… — голос Рона был растерянным и звучал как будто издалека, пока злость, только что вырвавшаяся наружу, вновь не начала разгораться в груди Невилла. — К чёрту Поттера, — выплюнул он, слова вырвались из глубины его души. Он резко поднялся на ноги и начал мерить комнату шагами. — О, Невилл… — тихо сказала Гермиона, её голос дрожал от сожаления и жалости. — Что? — Он резко повернулся к ней, и на мгновение та заколебалась. — Рано или поздно ему воздастся… Ты ведь это знаешь, правда?       Невилл хрипло рассмеялся, смех был пустым. — Ты не можешь в это всерьёз верить. Сколько убийств он уже совершил и всё сошло ему с рук! Чёрт, Сириус сам сказал мне, что в Ордене есть люди, которые поддерживают его действия! — Грюм? — фыркнул Рон. — Наземникус? Неудивительно. Эти идиоты такие же ебанутые, как и Поттер. — И если честно, Невилл, Орден — это не больше чем шайка самозванцев, — фыркнула Гермиона. — Как можно воспринимать их слова всерьёз? Уму непостижимо, что Дамблдор вообще решил нарушать закон ради борьбы с Тем-К... с Волдемортом. — А чего ты ожидала? — рявкнул на неё Рон. — Это война, Гермиона. У Того-Кого-Нельзя-Называть есть Пожиратели Смерти. Без Ордена сопротивления вообще бы не было! — Есть Отдел Магического Правопорядка! — резко возразила она. — Министерство. С Пожирателями Смерти не обязаны были бороться тайной группой, прославившейся своей жестокостью и безжалостностью не меньше, чем сами Пожиратели! Что хорошего в создании организации, которую авроры начали преследовать так же яростно, как и армию Волдеморта? — Ты не можешь быть такой наивной! Орден спасал жизни! — Хватит! — рявкнул Невилл, и оба друга мгновенно заткнулись. Его руки тряслись от гнева. — Орден ни к чёрту не сдался! Всё дело в грёбаном Поттере! Кто он вообще такой? Он молчал годами, ничего не делал — и вдруг стал лучшим дуэлянтом Хогвартса? Он умеет аппарировать! Все вдруг его обожают! — Я… не знаю, — беспомощно пожала плечами Гермиона. — Я пыталась что-то о нём найти, но о нём нет ни книг, ни записей. Люди, у которых я спрашивала, тоже ничего не знают. Всё, что мы знаем — он в Слизерине, учится с нами в одном году, дружил с Монтегю, пока не поссорились. А ещё, по словам Джинни, Волдеморт выбрал его как идеального носителя для дневника… — И всё? — недоверчиво спросил Рон. — Мы вообще что-нибудь знаем об этом ублюдке? — Кроме того, что Сириус и Люпин его терпеть не могут, и что авроры серьёзно расследуют убийство Монтегю… нет, — сникла Гермиона, и в её глазах мелькнула тень раздражения. — Мы действительно почти ничего о нём не знаем.       Невилл сжал кулаки до побелевших костяшек. — Кто, чёрт возьми, он вообще такой?       Ему никто не ответил. Только Гермиона уставилась в пустоту с пугающе сосредоточенным взглядом, как будто начала догадываться, что именно им предстоит выяснить.