Королевский гамбит (Часть I)

      Класс зельеварения       21 декабря 1995 года       5:30 утра       Ослепительный свет ударил в глаза, а затем взрыв боли разорвал спину, когда он лицом врезался в землю, даже не успев среагировать на удар. Громкий лай заставил его мгновенно вскочить на ноги — тело само вытолкнуло его с земли, прежде чем он успел понять, откуда исходит угроза. Перед ним стоял приземистый черный бульдог. Небольшой, но с таким оглушительным лаем, что Гарри на секунду подумал, будто рядом есть еще одна собака. Животное яростно облаивало дерево, о которое Гарри только что рассек спину.       А на том самом дереве, крепко вцепившись в ветки, сидел черноволосый мальчишка лет семи. Ветки под ним дрожали, но не так сильно, как он сам. Завороженный этим зрелищем, Гарри медленно подошел ближе, не отрывая глаз от перепуганного ребенка. Он выглядел таким… маленьким. Гарри никогда не представлял себя настолько крошечным, настолько… хрупким. — Слезай сейчас же, паршивец! — хриплый рык не застал его врасплох. Ему даже не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть ее — эту груду жира, перегара и сорока лет самых глупых решений жизни, которая ковыляла к дереву широкими шагами, словно тучный пингвин, пробирающийся сквозь снег.       Тишину разрывал только неумолчный лай собаки. — Хулиган! Варвар! Я выпорю тебя за издевательства над моим псом! — Э-это был несчастный случай! — всхлипы мальчика заставили Гарри содрогнуться. — Клянусь, я не хотел… — Врешь! — Мардж Дурсль грубо оборвала его, и, кажется, была готова самой полезть на дерево, только бы стащить его вниз.       Чья-то рука схватила его за горло и резко отбросила назад. Окружающий мир растворился во тьме, а затем на него обрушились тысячи голосов, вопящих прямо в уши. Он стиснул веки, изгоняя все звуки, и сосредоточился на силе, вторгающейся в его разум, вытягивающей наружу то, что он поклялся никогда никому не раскрывать.       Последние несколько недель уроки выходили далеко за пределы Хогвартса, добираясь до времен, проведенных с Дурслями. Воспоминания, которые он уже начал считать пустяком по сравнению со всем пережитым, теперь выползали из самых глубин, терзая его по ночам наравне с остальными кошмарами. Как густая черная жидкость, медленно заполняющая сознание, выталкивая наружу то, что он давно забыл — или заставил себя забыть.       И все это — посреди экзамена. Пока Амбридж орала на них за то, что они так и не раскрыли авторов розыгрыша против Слизерина. Пока Тео, Панси или другие придурки пытались говорить с ним о Уоррингтоне, Бедивере или любом другом ублюдке, от которого теперь приходилось ждать подвоха.       А прогресса не было. Ни разу ему не удалось помешать Снейпу проникнуть в его разум или вышвырнуть его оттуда, когда тот уже оказывался внутри. Его сознание оказалось бесполезным, сила воли слишком слабой, чтобы противостоять Снейпу, который смаковал каждое его страдание, издеваясь над ним на утренних занятиях. Даже на уроках, унижая его так, что никто, кроме них двоих, не понимал истинного смысла его ледяных слов.       Он ненавидел Снейпа с той самой минуты, как тот впервые взглянул на него, но даже представить не мог, что эта ненависть способна достичь такого накала — жгучего, всепоглощающего, когда одна лишь мысль о нем заставляла чувствовать себя голым без волшебной палочки в руке.       Последний мощный толчок и петля вокруг шеи разжалась. Он потерял равновесие и рухнул на спину, ударившись затыком. Головокружение, накатившее сразу после, было куда приятнее, чем то, что случилось бы, не сумей он хоть как-то смягчить падение.       Поднявшись, Гарри огляделся. Он стоял в маленькой гостиной, залитой солнечным светом, несмотря на то, что в камине весело потрескивал огонь. Деревянные стены, украшенные портретами и книжными полками, контрастировали с алыми диванами, на которых были разбросаны золотистые пледы. В центре комнаты стояли две колыбели — одна цвета старого золота, другая из красного дерева, — и в каждой лежал младенец.       На мгновение Гарри не узнал место, ставшее главным кошмаром после третьего курса.       Оно выглядело так иначе — яркое, уютное, лишенное ужаса, жестокости и трупов. Разрушенный дом, который он привык видеть каждую ночь, теперь едва можно было узнать в его первоначальном виде. В том, каким он должен был быть.       Но эта мысль быстро испарилась, когда в поле зрения мелькнуло рыжее пятно. Его взгляд упал на женщину, и Гарри едва не ахнул — на ее лице не было ни синяков, ни порезов. Одежда была простая, удобная, маггловская и выглядела идеальной. Ее глаза, так похожие на его собственные, сияли жизнью, тогда как его давно остыли. Ничто не напоминало о травмах, которые ей предстояло пережить, о том изуродованном теле, в которое превратится после дней и ночей пыток.       Она подошла к мужу, на губах играла легкая, почти грустная улыбка, нежно поцеловала его и устроилась на подлокотнике дивана. Джеймс Поттер тоже был неузнаваем — точная его копия, но без шрамов, рваных ран и засохшей крови. Люпин как-то сказал, что Гарри — вылитый отец, и теперь он понимал почему. Джеймс излучал радость, она чувствовалась даже в его позе, в каждом движении. Эти эмоции казались такими чужими для человека, который выглядел точно как он.       И все же Гарри видел в них часть себя — даже сейчас. Ту усталость, почти испуганную тень, мелькавшую в глазах матери, когда она повернулась к двум другим людям в комнате. То, как его отец одной рукой гладил жену по спине, а другую держал наготове, рядом с волшебной палочкой.       Как же странно... Единственное, что казалось ему знакомым в родителях, это скрытые шрамы войны. — Они прекрасны, — голос наконец заставил его обратить внимание на другую пару.       Мужчина был высоким, с гордой осанкой, широкими плечами, резкими чертами лица и короткой, почти военной стрижкой. Он выглядел старше, возможно, на пару лет, его лицо было серьезным, даже суровым. Рядом стояла его жена: круглолицая, с длинными светлыми волосами, ниспадавшими чуть ниже плеч. Она с умилением смотрела на младенцев, но в ее взгляде угадывалась легкая грусть. — Правда же? — откликнулась его мать.       И вдруг пол ушел у него из-под ног, и он рухнул в бездонную пропасть. — НЕТ! — Гарри закричал, отчаянно пытаясь вернуться в то воспоминание. Но тщетно. Впервые за все время он не стал сопротивляться Снейпу. Он хотел остаться в своем разуме. Хотел снова увидеть те потерянные, добрые воспоминания. Те, о существовании которых даже не подозревал.       За два месяца не было ни единого воспоминания, которое не принесло бы ему ужаса, отчаяния, тоски или одиночества. Ни одного, что вызвало бы хоть что-то, кроме… пустоты. И в тот единственный раз, когда он наткнулся на что-то хорошее, на проблеск надежды — его вырвали оттуда.       Гарри с грохотом приземлился на холодный твердый пол, но боль от падения почти не ощущалась в его состоянии. Однако это был не коттедж, одним взглядом он понял, что не стоит ждать здесь родителей или чего-то, кроме страданий. Комната была ему знакомой: слабый лунный свет пробивался сквозь окно, а стены украшали фотографии Дурслей. Присмотревшись, он осознал, что не помнит этих снимков.       Дурсли выглядели слишком молодыми, Дадли на большинстве фото был совсем малышом. Оглядываясь, Гарри не мог понять, в каком именно моменте прошлого оказался. Была глубокая ночь. За все годы жизни с Дурслями он не припомнил ни одного случая, когда его выпускали из чулана после отбоя. Полное отсутствие людей насторожило его, но не так сильно, как внезапные звуки.       Приглушенный шум из кухни. Шуршание, стук открывающихся шкафчиков, звон керамической тарелки, на которую с грохотом высыпались хлопья. Медленно, крадучись, он двинулся к кухне, пытаясь разглядеть воспоминание, в которое попал. Но не успел. Свет в гостиной и кухне вспыхнул одновременно, заставив Гарри отпрянуть. Из-за угла, тяжело ступая, появилась массивная фигура Вернона Дурсля, направлявшегося прямиком к кухне. — Вор! — внезапный яростный рык вырвал его из оцепенения. — Ты посмел красть нашу еду! — Вернон гремел, а Гарри, все еще не понимая, в каком именно воспоминании оказался, осторожно двинулся за ним. — Я был голоден! — раздался тонкий, жалобный голосок. — Ты был наказан! — прогремел Вернон. Гарри пересек гостиную и заглянул в кухню. Тетя Петунья стояла у лестницы, ее лицо искажала та самая брезгливая гримаса, которая всегда появлялась, стоило ему оказаться в поле ее зрения. — Я был голоден. Очень голоден. Пожалуйста, дядя Вернон… — Ты был наказан! — повторил Вернон, в ярости шагнув вперед. Раздался испуганный вскрик.       И тут Гарри увидел себя.       Кожа да кости. Почти скелет. Такой маленький. Лет четырех… может, пяти. Волосы короче, чем он когда-либо помнил. По щеке катилась слеза, пока Вернон тащил его за ухо из кухни. — И пока я не скажу иначе, ты не смеешь выходить из своей комнаты и воровать мою еду!..       Вернон внезапно замолчал, и Гарри почувствовал, как сердце его проваливается в пятки. Он тоже это увидел. — Г-де дверь? — Вернон заикался, но Гарри не мог понять, дрожал ли он от страха или ярости. — Я… — ГДЕ ДВЕРЬ, МАЛЬЧИШКА?! — Я не знаю! — всхлипывал маленький Гарри. — Я просто смотрел на нее, и вдруг… она исчезла. Как по волшебству. Клянусь, я…       Гарри зажмурился, ненавидя то, как хруст костяшек все еще отдавался у него в голове. Пронзительные всхлипывания тут же вырвались из уст ребенка. Он не решался обернуться, не мог смотреть, словно его тело взяло верх над разумом, не позволяя увидеть происходящее. Он ждал. Ждал следующего удара, ждал череды хлопков и криков, которые вот-вот заполнят комнату.       Но их не последовало.       Он все еще колебался, когда открыл глаза и повернулся к ним. Ладонь дяди Вернона замерла в воздухе, дрожа, пока он держал маленького Гарри, вцепившегося в его рубашку, прижатого к стене.       Но он не ударил его снова. Вместо этого Вернон проревел что-то нечленораздельное, оттащил мальчика от стены и швырнул обратно в комнату — бедняга рухнул на пол, ударившись коленями.       Вернон что-то бессвязно бормотал, затем схватил стоявшую рядом полку с рамками, заполненными фотографиями Дадли, Петуньи и его самого, и потащил ее к входу в чулан. Стекла рамок разбились, большинство фотографий с грохотом полетело на пол, и этот звук заставил Гарри содрогнуться.       Вернон бросил на маленького Гарри свирепый взгляд, но не смог вымолвить ни слова перед тем, как уйти, схватив за руку внезапно побледневшую Петунью и почти деликатно проводя ее наверх. И ему не нужно было ничего говорить — посыл был ясен. Гарри видел, что его младшая версия поняла это.       Впервые с тех пор, как он начал погружаться в свои дошкольные воспоминания, он увидел в том мальчике того самого ребенка, что смотрел на него из зеркала.       Сцена вокруг него растворилась, поглощенная густой темной субстанцией, похожей на жидкость, оставив его стоять в черной пустоте, где не было ничего, кроме его собственного дыхания. И так же быстро, как исчезло окружение, оно вернулось — но теперь он снова оказался там, где был несколько мгновений назад.       Вернувшись в класс зельеварения, он увидел Снейпа, стоящего прямо перед ним. Тот смотрел на него с непривычным выражением, и тягостная тишина между ними заставила Гарри напрячься. Лишь через мгновение он осознал, что не стоит на коленях, корчась от боли после падения. — Что? — Гарри почти зарычал. — Никаких язвительных замечаний? Увидели во мне столько всего, а теперь замолчал из-за обычной пощечины? — Ты перестал сопротивляться, — бесстрастно констатировал Снейп, будто это его нисколько не беспокоило. — Неужели забыл, что станет с твоим жалким, недоразвитым умом, если ты не будешь относиться к этим урокам серьезно? — Вы ведь никогда не дадите мне забыть, да? — Тогда, возможно, ты считаешь себя неуязвимым для атак Леглименции. Вообразил, что построил достаточно мощную защиту. В таком случае, давай проверим твои, без сомнения, впечатляющие способности против настоящей атаки.       Снейп поднял палочку, но прежде чем он успел что-либо сделать, Гарри сделал шаг вперед и холодно предупредил: — Нет. — Нет? — Снейп саркастически приподнял бровь. — Тогда окажи мне честь и объясни, почему ты даже не пытаешься защитить свой разум. Или, может, ты наконец осознал, какую услугу окажешь миру, если Темный Лорд, разнеся твой жалкий ум в щепки и оставив тебя пустой оболочкой — лишь чуть лучше жертвы дементора?       Гарри сжал зубы, с трудом сдерживая ярость. — На сегодня мы закончили.       Он направился к двери, но Снейп преградил ему путь. — Урок закончится… когда я так скажу. Выбирай — укреплять разум или позволить мне разрушить его навсегда. Но ты не выйдешь отсюда, пока я не скажу иного. — Тогда, пожалуйста, — прошипел Гарри, — скажите это, профессор.       Снейп скривился, но проигнорировал колкость. — Это наш последний урок в этом семестре. Однако я буду посещать тебя трижды в неделю, чтобы продолжить занятия.       Гарри не ответил. Спорить было бессмысленно. — Надеюсь, ты начнешь относиться к этому серьезнее, — продолжил профессор. — Хотя и редко, но случаи, когда пятнадцатилетний подросток переносит тяжелейший инсульт с необратимыми последствиями, не кажутся невероятными даже маггловским врачам. Уверяю, твои родственники будут в восторге от такого исхода. — Что-то еще? — Я не мог не заметить пробелы в твоих воспоминаниях… недавних воспоминаниях. Не хочешь мне это объяснить?       Черт.       Последние недели Гарри задумывался, как занятия Окклюменцией пересекутся с магическим замком Бедивера. И хотя ритуал оказался мощным, он не был идеальным. — Слишком много огневиски, — ответил он с горькой усмешкой. — Вы же знаете наш тип. Ленивые, высокомерные. Беспросветный, тупой пьяница — я просто не смог удержаться.       Снейп пристально смотрел ему в глаза, но Гарри не отводил взгляд. — Это все? — Тебе стоит научиться следить за языком, Поттер, — Снейп произнес это медленно, слегка отступая и позволяя ему пройти к двери. — Настанет день, когда хорошие манеры тебе понадобятся.

***

      Ворота Хогвартса       10:25 утра       Холодный декабрьский воздух обжигал кожу, пока он шел к воротам. Шел снег — обычное явление в это время года, но сегодня особенно раздражающее. Не зря большинство студентов предпочитали добираться до Хогсмида в каретах — путь был долгим, а в начале зимы означал борьбу с заснеженной дорогой.       Вид был прекрасным. Острые башни замка, белые, как крылья чайки, легкий ветерок и неторопливо падающие хлопья снега — казалось, сама зима смотрела на него. Оставаться в замке на Рождество все эти годы не было трудным решением. Когда почти все уезжали, он мог свободно бродить по коридорам, не обремененный их присутствием. Уютный дом, защита от зимнего холода, место покоя и тишины — одна из немногих иллюзий, которые жизнь позволила ему сохранить.       Он никогда не покидал замок на Рождество по своей воле. Ни разу Дурсли не звали его обратно. Никто из друзей не приглашал его в свои поместья или коттеджи. Но теперь, когда он стоял перед необходимостью провести праздники в Паркинсон-холле, его это не пугало. Стены там будут холодными, и привычный покой исчезнет — но он больше не искал покоя.       Панси станет подходящей компанией — она независима и вряд ли будет ему докучать. Хотя он и ценил время с друзьями (особенно в последний месяц), он знал, что в старых залах поместья Паркинсонов у него будет личное пространство.       Бедивер, судя по рассказам Панси, редко бывал дома — дни и ночи он проводил в Отделе Тайн. Эта мысль вызывала у Гарри скорее удовлетворение, чем любопытство. Встреч будет немного, и с обретением эмансипации возможность колдовать без присмотра (впервые за месяц) казалась более чем заманчивой. Его беспокоило другое — он не знал, чего ждать от остальных союзников Бедивера. Тот упоминал их лишь вскользь, не утруждаясь представлением.       Кэрроу, его преподавательницу, он знал с тех пор, как Амбридж уволила половину учителей Дамблдора. Но, помимо нескольких бесед после уроков и ее загадочных замечаний, он не понимал, чего от нее ожидать.       Остальных он даже не знал по именам. Рано или поздно он встретит их всех. И у него было чувство, что каждый из них вызовет у него глубочайшую неприязнь.       Тео сообщил, что даже не стал спрашивать отца об этом, утверждая, что уже знает ответ. Кириан же с холодной усмешкой заявил, что будет присутствовать каждый день, чтобы проводить свои уроки. И внезапно возвращение к Дурслям уже не казалось таким ужасным — по крайней мере, они за годы научились его бояться.       Эти зимние каникулы куда более долгие, чем ожидалось и он не собирался тратить время на нудную подготовку к дуэлям или занятиям в Выручай Комнате. Хотя он и будет скучать по её симуляциям, у него не было времени на пустую трату сил. Бедивер пообещал ему кровь и имя того, кто выпустил Долохов на него, и Гарри не собирался помогать ему в борьбе с Тёмным Лордом, пока эти обещания не будут исполнены.       Он совершил глупость, заключив тот обет — Тео предупреждал его, да и он сам понимал это. Хотя клятва и не привязывала его к конкретному человеку, она связывала его с целью — смертью Волдеморта. Исход, который он, безусловно, поддерживал, но теперь он был вынужден стать частью этого.       И всё же та часть его, та безрассудная и храбрая, о которой говорила Распределяющая шляпа годы назад, знала — другого пути не было. Он просто не мог стоять в стороне и отдать Британию Тёмному Лорду.       Его родители не смогли бы — и он тоже.       Но сначала он заставит Бедивера заплатить по долгам, потому что не успокоится, пока тот, кто нанял Долохова, не окажется на коленях — с перерезанным горлом, чтобы его рот, приговоривший Сьюзен к смерти, был бесполезен для чего-либо, кроме хлестания кровью. Ему не нужны были долгие пытки или изощрённая месть — своей ошибкой с Долоховым он уже насладился сполна. Его вполне устроила бы простая смерть.       Даже если быстрая смерть — куда больше, чем этот ублюдок заслуживал, он предпочёл бы гарантированную победу, чем риск дать врагу шанс на ответный удар. Резко остановившись, Гарри заметил одинокую фигуру по ту сторону ворот. Человек с палочкой в руке и открытым лицом стоял слишком далеко, чтобы разглядеть его. Но по характерным красно-серым мантиям он был либо аврором, либо тем, кто выдавал себя за него.       Он никого не предупреждал о своём отъезде, кроме Панси и Тео, знавших о планах Бедивера. Никто не должен был этого знать. И всё же незнакомец стоял там, гордый и непоколебимый, уставившись на него.       Держа руку рядом с кобурой, Гарри глубоко вдохнул и продолжил путь. Он сильно сомневался, что Бедивер прислал кого-то без предупреждения — старик славился своей потребностью контролировать каждый исход, будь то через приказы или тщательное планирование. Бедивер Паркинсон редко полагался на судьбу.       Ворота открылись, и лицо мужчины стало чётче. Высокий, крепкий, с длинными каштановыми волосами до плеч и аккуратно подстриженной бородой. Его холодные серые глаза смотрели на Гарри, и он сразу узнал их по тому явному неодобрению, что в них читалось. — Глава авроров Скримджер, — слегка кивнул он, следуя формальностям, которым Кириан научил его на уроках этикета.       «В дуэлях нет важнее навыка, чем умение сохранять хладнокровие перед лицом опасности, — говорил Паркинсон. — И, к твоему несчастью, нападение на врага — особенно если это лорд Визенгамота — без веской причины приведёт лишь к краху. Цивилизованные люди — коим ты не являешься — ведут свои битвы через диалог, обман и манёвры, которые, пусть и не всегда этичны, либо законны, либо скрыты. В этих тонких битвах так же важно сохранять ясность ума и не поддаваться гневу. Вежливость и соблюдение приличий, кажущиеся бесполезными, помогают в этом. Лишь научившись уважать врага, ты сможешь победить его».       Претенциозная идея, по мнению Гарри, но Кириан вбил её в него так, что он начал следовать этому правилу, правда больше чтобы избавиться от его нудных комментариев, чем по убеждению. — Мистер Поттер, — ответил Скримджер, слегка склонив голову. — Я уже начал уставать в ожидании вашего прихода. — Я не ожидал компании в поездке в Министерство, — сказал он, продолжая идти и не убирая руку от кобуры. — После инцидента в прошлом месяце Амелия решила, что вас стоит сопроводить. — С этой задачей справился бы любой аврор-новичок — их присутствие охраняло нас весь месяц. Вряд ли вам лично нужно было приезжать.       Он произнёс это, облекая слова Кириана в язвительность, которую тот наверняка счёл бы возмутительной. — Вы стали персоной, вызывающей интерес, мистер Поттер. После двух жестоких нападений за последние недели вы не можете винить старика за то, что он не хочет рисковать новыми инцидентами.       Гарри следовало бы промычать что-то в ответ, но между ними повисло удушающее молчание. Он не мог заставить себя играть роль вежливого мальчика слишком долго. Рано или поздно эти навязчивые мысли, оскорбления, рвущиеся с языка, вырывались наружу. И если раньше его это не волновало, то с тех пор, как он вонзил нож в лицо Монтегю, у него не осталось ничего, кроме врагов. И если выражение лица Скримджера о чём-то и говорило, так это о его неприязни.       Возможно, Кириан и Бедивер были правы, пытаясь изменить его, научить той игре, которую ведут лорды и леди Визенгамота.       Маленькая любезность здесь, уважительный тон там — в теории это звучало несложно. Но на практике он чувствовал себя загнанным львом. Перед лицом бесконечной войны с теми, кто презирает его, или тихой жизни, где он вынужден подавлять свои мысли и чувства — он не мог сказать, что из этого ад, а что рай.       Но он точно знал одно: у него уже достаточно людей, желающих его смерти, и было бы разумно не увеличивать их число, пока он не разберётся с теми, кто уже хочет видеть его в могиле. — Должен признать, — Скримджер нарушил молчание, — я удивлён вашему вызову на это заседание Визенгамота. — Не понимаю почему, — в голосе Гарри сквозила едкость. — Я же персона, вызывающая интерес, как вы сами сказали. Могу даже назвать множество причин, по которым лорды и леди Британии захотят меня допросить. — Какую-то конкретную? — Возможно, какой-нибудь толстый лорд поленился читать отчёт авроров и хочет лично расспросить меня о событиях в «Трёх мётлах».       Слова сорвались с его языка прежде, чем он успел их обдумать. — Возможно, — Скримджер, казалось, не обратил внимания на его дерзость.       Если он уже ожидал от него острого языка — был ли смысл сдерживаться? Не показалось бы это подозрительным, если бы он вдруг начал вести себя иначе? С другой стороны, Скримджер мог бы списать это на горе. Большинство идиотов из Министерства, которых поставила Амбридж, постоянно твердили, как такие травмирующие смерти в юном возрасте меняют человека — никогда не забывая упомянуть, что прежнее обучение было виновато в такой жестокости. — Однако вызов в Визенгамот редко связан с вопросами, которые лорды сочли бы… незначительными. — А вы считаете это незначительным? — Нет, — холодно ответил мужчина, бросая на него ледяной взгляд. — Но не моё мнение стало причиной вашего вызова.       «Три мётлы» гордо стояли в сердце Хогсмида. Здание не было ни новым, ни обветшалым — следы погрома Долохова давно исчезли. Он избегал это место с момента его открытия, и теперь, приближаясь к двери, Гарри вспомнил почему.       Тёмная мраморная плита слева от входа. Высокая и широкая, как отсутствующий лесничий Хогвартса, с пятью именами, выгравированными белым по чёрному камню.       Он узнавал их всех.       Хозяйку паба, которой перерезали горло для устрашения.       Трёх студентов, погибших при перестрелке — случайных жертв его мести.       И Сьюзен.       Он сразу отвел взгляд. Он не мог долго смотреть на это. Вечный памятник его поражению.       Он старался не думать, когда дверь открылась, и они вошли внутрь. Старался не замечать избитые стены и разбросанные по полу трупы. Пятна крови и гниющую плоть, украшавшую столы и стулья. Они смотрели на него — не только мертвые, но и живые. Деревенские жители и студенты, одни испуганные его присутствием, другие — кивали с мрачным пониманием и отворачивались. — Сюда, мистер Поттер, — твердо сказал Скримджер, легонько подталкивая его к камину.       На мгновение Гарри тупо уставился на перекладину, глаза бесцельно блуждали, пока разум цепенел. — Эй! — раздался визгливый голос.       Гарри обернулся и увидел молодого человека лет на пять-шесть старше себя. Долговязый, с копной кудрявых каштановых волос до плеч и тусклыми карими глазами. Лицо покрыто прыщами, редкая неопрятная борода с проплешинами, будто слева волос было больше, чем справа. Его мантия, черная с зеленовато-бежевым, была испачканыа грязью. — Пять кнатов за использование каминной сети. — Пять… — Гарри ошеломленно заморгал. — Это же общественный камин! — Теперь уже нет, — мужчина усмехнулся, выпячивая грудь и опираясь о каминную полку. — Новое управление — новые правила.       Гарри стиснул зубы, жалея, что Скримджер рядом. Жалея, что не может достать палочку и вогнать её этому типу в горло, пока тот не зарыдает о пощаде. Жалея, что может только беспомощно злиться. — Погодите-ка, — внезапно мужчина оттолкнулся от стены и приблизился с любопытным взглядом. — Вы же тот самый Поттер, да? Где мои манеры? Брать пять кнатов со спасителя битвы в «Трёх мётлах» - какой же это позор с меня.       Гарри отвел взгляд, едва не скривившись от этого «титула». — Десять кнатов. — Что?! — Вы меня слышали, — плюнул тот. — Десять кнатов, или можете попробовать аппарировать куда вам нужно. — Вы не можете так делать! — инстинктивно Гарри повернулся к Скримджеру. — Он не может так делать! — Это его камин, — пожал плечами Скримджер. — Нет законов, запрещающих ему брать столько, сколько он хочет, и с кого хочет. — Именно, — мужчина оскалился. — Ваши усилия в поимке лидера атаки и восстановлении справедливости для деревни Хогсмид достойны восхищения, глава авроров Скримджер. Считайте эту поездку за наш счёт. — Благодарю, — сухо кивнул Скримджер. — Ладно, — Гарри плюнул, когда тот повернулся к нему. Полез в карман, нащупал горсть монет, не глядя на их номинал, и швырнул в протянутую ладонь. — Сдачи не надо. Купи себе новые мантии… более подходящие для нового управления.       Взгляд мужчины метнулся между ним и Скримджером, прежде чем он гадко усмехнулся: — Осторожнее в пути, парень. Постарайтесь не убить слишком много детишек.       Сознание заволокло красным, но прежде чем он успел ответить, мужчина уже отошёл, а Скримджер последовал за ним. Гарри сунул руку в карман, безуспешно пытаясь унять ярость. Когда Скримджер вернулся и бросил щепотку пороха в камин, вспыхнуло зелёное пламя, и Гарри шагнул следом за ним, стараясь лишний раз ни о чем не думать.

***

      Мир волшебников разочаровывал.       Хогвартс был грандиозным и потрясающим — впервые увидев его, он был поражён самим фактом его существования. Совершенно не вписывающийся в мир, каким он его знал, замок, без сомнения, стоял здесь тысячелетиями, воспитывая поколения магов.       Часть его почти чувствовала, будто он попал в пузырь вне времени и пространства. Место, где внешний мир не имел значения, даже не мог до него дотянуться. И хотя эта детская иллюзия развеялась ещё к концу первого семестра, замок сохранял тот величественный образ, каким он представлял себе мир магии.       К сожалению, ничто другое не оправдало его ожиданий.       Косой переулок сначала казался интересным — весёлым, странным, непохожим на всё, что он знал. Но после первого курса возвращение в это «чудесное» место оставило его холодным и циничным. Он чувствовал себя чужаком, настороженным, понимая, что весёлая картинка — лишь фасад. Улица с чуть более причудливыми зданиями и яркими красками, но всё тот же мир, в котором он всегда жил.       Хогсмид и платформа 9¾ не были особенными. Ничто не отличало их от обычных деревень или вокзалов в мире магглов. Когда ему сказали, что он волшебник, часть магического мира, он ожидал замков и крепостей, благородных лордов и прекрасных леди. Драконов, патрулирующих небо дважды в день, и примеров могущественной магии, ломающих его представление о мире каждую секунду.       Хогвартс оправдал это. Но однажды ему пришлось бы покинуть его и вернуться в грязный, несправедливый мир, в котором он вырос. Единственное отличие — палочка, которая могла бы упростить сортировку бумаг или приготовление завтрака.       С момента прибытия в Хогвартс ни одно другое место не соответствовало ожиданиям того наивного мальчика, которым он был.       До сегодняшнего дня.       Атриум Министерства был огромен, как пещера — длиннее десяти Больших залов и втрое шире прихожей Хогвартса. Стены из самого тёмного обсидиана, отполированного настолько, что он почти чувствовал вибрацию магии, глядя на своё отражение. Десятки колонн в дорическом стиле, из сияющего, безупречного золота, поднимались от пола до потолка — высотой почти двести футов — где пылал гигантский огонь, освещая зал. Сводчатый потолок был усеян золотыми звёздами, куда больше тех, что видны в ночном небе. На мгновение он потерялся, будто парил в космосе, окружённый звёздами. — Впечатляет, да? — голос Скримджера вернул его в реальность, а вместе с ней и гнев. — В первый раз я тоже не мог оторвать глаз. — Спасибо за сопровождение, глава авроров, но я сам найду дорогу в зал Визенгамота.       Скримджер улыбнулся, какое редкое зрелище, и шагнул вперёд: — Боюсь, мадам Бонс будет недовольна. — Ну конечно, как же иначе.       Зелёные вспышки каминов не прекращались, бесчисленные маги и волшебники толпились у огня, заполняя атриум. Упорядоченный хаос — более тысячи людей метались во всех направлениях, ни разу не сталкиваясь.       Розовые мантии, жёлтые, оранжевые, золотые, чёрные, серые — они мелькали слишком быстро, чтобы разглядеть лица.       Но когда они приблизились к центру зала, его внимание привлекло не это.       Фонтан.       Самый высокий, примерно двадцать футов, был золотой мужчина в роскошных одеждах, с палочкой, устремлённой вверх, а рядом с ним, чуть ниже, волшебница, держащаяся за его руку.       Вокруг них — три золотых существа: кентавр, гоблин и домовой эльф. Они склонились перед волшебником и волшебницей, их ноги погружены в воду, в то время как пара возвышается над ней.       Приблизившись, Гарри заметил струи воды, вздымающиеся и опадающие в непредсказуемом ритме. Скримджер провёл его сквозь толпу, скапливающуюся у зоны регистрации сотрудников и входа для посетителей. — У членов Визенгамота и их гостей отдельный вход, — пояснил Скримджер на его немой вопрос. — Большинство лордов сочли бы кощунством пробираться через атриум для заседаний. У каждого лорда есть свой кабинет на уровне Визенгамота, с собственным камином, подключённым к сети. Гарри открыл рот, но тут же поспешил закрыть, решив не упоминать свою связь с Паркинсонами до официального оформления опекунства. Возможно, Бедивер думал так же, поэтому и не стал привлекать внимание, велев ему прибыть через общий камин.       Уровень Визенгамота был куда менее помпезным, чем атриум — никаких высоких потолков или статуй. Они прошли мимо ряда личных кабинетов — каждый с золотой табличкой с именем лорда — и вскоре оказались у общего зала, где члены Визенгамота могли ожидать начала заседания.       Внезапно дверь одного из кабинетов резко распахнулась, и Гарри едва успел остановиться, чуть не врезавшись в блестящую табличку с надписью «Лонгботтом».       Из кабинета вышла пожилая женщина. Низкорослая, с лицом, изборождённым морщинами — на мгновение он задумался, не старше ли она Дамблдора. На ней была коричнево-зелёная мантия, а на голове — золотая тиара с изумрудом, идеально сочетавшаяся с серьгами и тремя кольцами. Волосы убраны в тугой пучок, перед которым меркнет даже причёска МакГонагалл. За ней шёл Невилл Лонгботтом, в почти идентичных мантиях, смотрящий на Гарри так, будто готов был разорвать его на части. — А, Скримджер, — фыркнула старуха. — Ваш мальчик-служка чуть не врезался в мою дверь. Нынешние новобранцы просто смех! Их аврорами-то назвать язык не повернётся. В наши дни, когда Ты-Знаешь-Кто открыто сеял хаос, они бы и дня не продержались. — Леди Лонгботтом, — Скримджер склонил голову и поцеловал ей руку. — Всегда рад вас видеть. Мы слишком долго не пересекались. — «Слишком долго», — передразнила она. — Хватит пустых любезностей, они делают вас глупцом. А ты, мальчик, у тебя манер нет? Представься. — Это не новобранец, бабушка, — сквозь зубы процедил Лонгботтом. — Это Гарри Поттер. — Гарри Поттер? Ах, да, теперь вижу. Сходство с отцом поразительное, конечно, я хорошо запомнила его в последний год. Увы, внешнего сходства недостаточно, чтобы ты казался чем-то большим, чем дешёвая копия, а, мальчик? — Дешёвая копия, которая каждый раз унижает твоего внука, — холодно сказал Гарри, даже не удостоив Лонгботтома взглядом.       Старуха фыркнула: — Как будто это достижение. Неужели ты так гордишься тем, что превосходишь полусквиба, юный Поттер?       Невилл покраснел, и на мгновение Гарри остолбенел. Мгновение, которым Августа Лонгботтом не преминула воспользоваться. — О да, я наслушалась о тебе от моего бесхребетного внука и его друзей. И, представь, даже мои заниженные ожидания ты не оправдал. Впрочем ничего нового, мужчины редко на это способны. Тебя называют безжалостной, жестокой силой, с которой стоит считаться, а я вижу лишь избалованного ребёнка. Скоро кто-то поставит тебя на место, мальчик, и я с удовольствием на это посмотрю.       Быстрее, чем он ожидал от женщины её возраста, Августа развернулась к внуку: — Пошли, Невилл, мы и так потратили слишком много времени на этого шарлатана. Нас ждёт заседание Визенгамота.