То, что мы оставляем позади (Часть I)

      Где-то в Северном море       1 января 1996 года       03:45 — ОТСТУПАЙТЕ!       Крик остался без внимания — все продолжали сражаться за свою жизнь. Министерство давно оставило их, фактически отдав Азкабан под контроль Волдеморта после жалкой попытки остановить осаду. Хотя этот ход и не был неожиданным, он всё же раздражал и оставлял их в ужасном положении. Учитывая, что авроры начали прорываться через южные защитные чары, это отвлечение позволило Ордену пробраться с севера и атаковать с обеих сторон.       Это разделило силы дементоров и рассеяло поток проклятий, который лился на обе группы с верхушки башни Азкабана. Очень быстро стало ясно: крепость захвачена. Волдеморт был замечен, и, судя по всему, с лёгкостью подавил все защиты, некогда делавшие Азкабан неприступным. Продолжать сражаться, чтобы вернуть башню, смысла не было — один он мог перебить их всех за считаные секунды.       Однако защитные чары Азкабана — вот что по-настоящему делало крепость знаменитой. Огромный кракен и вся популяция дементоров, привязанных к острову и командам Министерства, редко требовались, чтобы остановить глупцов, пытавшихся проникнуть внутрь.       Но как-то Пожирателям удалось осквернить эти силы, перенастроить их так, чтобы они подчинялись их приказам и не подпускали никого, кто мешал осаде.       Если бы удалось сломать эти чары и быстро отступить, это серьёзно ударило бы по планам Волдеморта и, возможно, вынудило бы его сторонников уйти. Массовый побег из Азкабана стал бы крупнейшим провалом безопасности в истории магической Британии. А если Пожиратели окончательно займут крепость и сделают её своей новой базой — это станет катастрофой во всей войне.       Прошло почти пять часов с момента прибытия на место осады. Пять часов, в течение которых они пытались разрушить мощные защитные чары, прячась в хлипком укреплении, которое пришлось соорудить наспех — при этом постоянно восстанавливая его под натиском атак. Стаи дементоров удавалось сдерживать лишь Люпину, МакГонагалл и Синистре, которые уже едва справлялись с напором. И всю ночь разные члены Ордена вынуждены были возвращаться в Гриммо-Плейс, чтобы залечить раны, полученные при защите, пока Аберфорт, Элфиас и Гестия трудились над снятием чар.       Но с каждой минутой становилось только хуже. Проклятия из Азкабана сыпались чаще и в большем количестве. Кингсли, оба Уизли, Тонкс, Диггл и Фенвик уже были отправлены в Гриммо-Плейс — к Андромеде и Теду, чтобы те занялись их ранами. Осталось лишь полдюжины бойцов Ордена, чтобы прикрывать троицу магов и при этом сдерживать атаки Пожирателей и дементоров, а также не дать утонуть собственной опоре, всё глубже погружавшейся в воду.       Его сапоги были полны воды, одежда покрыта грязью и слизью, а рука сжимающая палочку болела после того, как задело одним из взрывных проклятий. Но самое страшное — их просто сминали. А внутри тюрьмы, где уже был наведен порядок, Грюм заметил, как в их сторону быстро плывут четыре лодки, заполненные до отказа. — Отступить, я сказал! — прорычал он снова, оттаскивая девушку Делакур от странного проклятия, вспыхнувшего как раз там, где она стояла секунду назад. — Почти готово, — сквозь зубы сказала Гестия, ей лоб блестел от пота, а глаза не отрывались от бесчисленных рун перед ней. — Осталось совсем немного, — подтвердил Аберфорт. — Они шлют подкрепление, — зарычал Грюм. — Если мы не уйдём сейчас, нам всем конец. — Тогда уходи ты, — огрызнулся Элфиас. — Мы почти закончили. Чёрт возьми, мы так близко. — Сейчас нельзя останавливаться, Аластор.       Взрыв потряс укрепление, и оно стало медленно крениться вбок. Пламя обрушилось сверху, начав поедать защитные стены. — Не изображай из себя героя, Аберфорт, — огрызнулся Грюм. — Мы проиграли. Отступаем. Это приказ! — Аластор... — Мы уходим с тем, что у нас есть, — сказал он твёрдо.       И тут сквозь стену пробился луч заклятия и ударил в Гестию. Та только охнула, прежде чем её отбросило на потолок, а потом с грохотом швырнуло обратно на пол. — СЕЙЧАС ЖЕ, ЧЁРТ БЫ ВАС ПОБРАЛ!       Неохотно, Элфиас и Аберфорт отпустили защитные чары и сразу же исчезли с Делакур, Вэнс и Подмором. Люпин, МакГонагалл и Синистра прикрывали их сверху, пока Грюм хромал по рушащемуся форту и опускался перед Гестией. На одежде прогорело чёрное пятно, а плоть в том месте уже покрывалась зловещей зелёной гнилью. Прорычав, он поднял женщину и оглянулся на троих оставшихся.       С кивком он велел им уходить, после чего тут же аппарировал.       Как только его ноги снова коснулись земли, он распахнул дверь Гриммо-Плейс и вбежал в хаос. Люди бегали из комнаты в комнату, в воздухе висел гул голосов и крики. — Андромеда! Тед! — заорал Грюм, не закрывая дверь, пока мчался вглубь дома. — Гестии нужна помощь! — Что случилось? — спросил голос, и к нему подбежала маленькая пожилая женщина, начав осматривать пострадавшую. Грюм узнал её не сразу. — Тёмное проклятие, — прорычал он.       Женщина побледнела, но кивнула, хоть и дрожащей головой. — Я отнесу её к Андромеде. Она как раз занята Фенвиком. — Спасибо, Поппи, — кивнул Грюм, а потом заметил Люпина, бегущего в сторону кухни. — Все выбрались? — Да, — кивнул тот. — Синистра и МакГонагалл вернулись в Хогвартс. Говорят, новая целительница запаслась шоколадом — принесут для всех. — Хорошо, — кивнул Грюм, прежде чем начал раздавать приказы проходящим мимо. — Нужен кто-то в ДМП. Пусть мы и спасли своих заключённых, без палочек они беспомощны. Надо опередить прессу и оповестить всех, кого можем, о прорыве в Азкабан и появлении Волдеморта. Иначе «Пророк» опять начнёт печатать свою чушь. Кто-нибудь, найдите Альбуса. Его отпуск закончен. Он нужен нам прямо сейчас. И где, чёрт побери, Снейп!? Кто-нибудь видел эту скользкую тварь!? — Я отправлял ему послание, — сказал Тед Тонкс, выходя из одной из комнат, весь в поту. — Ранее. Сказал, чтобы пришёл в Гриммо-Плейс на случай, если кто-то из вас серьёзно пострадает. После этого от него ни слова. — Он не появился? — Я его не видел. — Гоменум Ревелио! — ослепительная белая вспышка озарила комнату и начала расходиться по всем углам поместья. По всему дому начали появляться силуэты людей — ослепительно-белые, их было чуть больше двух десятков. Волшебный глаз Грюма один за другим просматривал фигуры, сразу исключая всех, кто не был Снейпом. Его внимание привлек подвал — он узнал фигуру Поттера, сидевшего на полу и что-то писавшего, а над ним нависал высокий худой силуэт.       Глаза Грюма расширились от ярости, и он зарычал: — Аберфорт! — крикнул он. Они вдвоем начали снимать защитные чары с двери, которые хоть и были сильнее обычных, но быстро поддавались. Крики мальчика внезапно эхом разнеслись по всему дому. Заглушающие чары спали. Вскоре все остальные защитные чары также исчезли. Сильным ударом Грюм распахнул дверь и начал спускаться по лестнице, следом за ним шли Аберфорт и Люпин. — СНЕЙП! — взревел он, метая связывающее проклятие в Снейпа, который даже не заметил нападения. Железный ошейник вылетел из палочки и с силой врезался в горло Снейпа. Того отбросило на другую сторону комнаты, где ошейник вонзился в стену, приподняв Снейпа так, что его ноги болтались в воздухе. — Ты, ничтожная тварь! — Грюм подбежал и ударил его в лицо, затем сжал его руку так, что Снейп выронил палочку. Откинув её ногой в сторону, Грюм ударил снова. — Ты знал об осаде, не так ли? Спрятался, пока мы там, на улице, расхлёбывали твою чертову ошибку, а ты здесь, в подвале, пытал Поттера! — Аластор! — НЕ СЕЙЧАС, АБЕРФОРТ! — Это мальчик, — сказал тот.       Грюм зарычал, нанёс Снейпу последний удар, плюнул ему в лицо и повернулся к камере. Поттер лежал в объятиях Аберфорта, почти без сознания. Его глаза закатились, из них текла кровь, изо рта шла пена. Римус звал его по имени, но Гарри никак не реагировал. — Что ты с ним сделал, изверг!? — взревел Грюм, глядя на Снейпа. — Исполнил свой долг, — с холодной усмешкой ответил Снейп.       Грюм снова обернулся к Поттеру, бросив в сторону Снейпа злобный взгляд. Он попытался взять мальчика на руки, но тот тут же начал биться в судорогах, лицо исказилось от боли. — Что за... — Сними с него рубашку, — приказал Грюм, но Аберфорт уже действовал. Взмахом палочки он разорвал рубашку Поттера и аккуратно перевернул его на живот. Все трое мужчин побледнели, когда увидели рану — алое, пылающее клеймо, покрывающее всю верхнюю часть его спины.       Огромная буква «М». Она выглядела совсем свежей, что противоречило отсутствию крови и тому, что рубашка была цела до этого. — АНДРОМЕДА! ТЕД! — закричал Римус, голос его дрожал, он не мог отвести взгляд от шрама. — Ты это сделал? — резко спросил Аберфорт у Снейпа. — У меня нет ножа, не заметили? — с издёвкой отозвался тот. — Тогда откуда это у него?       Снейп пожал плечами. Лицо его оставалось пустым и абсолютно бесстрастным. — Что произошло? — спросила Поппи, спускаясь по лестнице. Но, завидев шрам на спине Гарри, застыла на месте. — Мы… мы должны его вылечить, — пробормотал Римус. — П-помочь ему. Что ему нужно дать? — Нет! — почти закричала Поппи. — Как он это получил? — Неужели это сейчас так важно, етить вашу мать?! — прорычал Грюм. — Просто... ответьте на вопрос. — Мы, чёрт возьми, не знаем. Но выглядит как новое! — Поттер здесь уже больше недели, — сказал Аберфорт. — Если это не сделал Снейп, то кто тогда?       Глаза Грюма резко метнулись к Римусу. — Я… Я не делал этого. — пробормотал Люпин. — Клянусь. Я… это был не я. Я бы никогда… — Рана выглядит свежей. Это произошло не больше часа назад. — Люпин! — рявкнул Грюм. — Обыщи этого ублюдка на предмет наличия ножа. Люпин слабо кивнул и поднялся. — Ты когда-нибудь видела что-то подобное, Поппи? — Однажды, — ответила она. — Но рана продолжала разрастаться. Меньше чем за день… это убило человека. — Чем ты это лечила? — Рана была пропитана тёмной магией, — её голос становился всё более монотонным. — Мы так и не нашли настоящего способа излечить её, поэтому я начала лечить, как обычную рану. — У Снейпа ничего нет, — сказал Римус. — Ножа у него нет. — Отнесите его наверх, — сказала Поппи, вновь найдя уверенность в голосе. — Никаких зелий от боли в спине. Я хочу наблюдать за этой раной. А потом начну разбираться… со всем остальным. — Я помогу, — сказал Римус, осторожно поднимая Гарри и стараясь не касаться шрама. — Аберфорт… — Знаю, — отозвался тот. — Свяжусь с Альбусом.

***

      Глубоко в сознании Гарри Поттера       После жизни, наполненной множеством мучений, приходит некая особая перспектива. Наставничество боли, которое большинству людей даже не снилось. Каждое страдание имело свою окраску, свою текстуру — и, если уж размышлять слишком философски, свой собственный характер. И хотя всё это развило в нём определённую нечувствительность к мелким болям в сравнении с общим масштабом его опыта, он также понял, что есть боли, которые невозможно классифицировать — те, что невозможно забыть.       Считать какую-то конкретную пытку самой мучительной — это наивность тех, кто не познал настоящих страданий. Потому что когда ты переживаешь их, в самом разгаре, ничто не кажется более болезненным. Проклятый нож, оставляющий разрывающийся рубец, осквернённый дневник, желающий поработить душу через слом сознания, бесконечное повторение момента убийства родителей до мельчайших деталей. Видеть, как твою твою девушку убивает человек, которого ты по глупости пощадил ради чистой совести.       У каждого из этих моментов своя боль, своё лицо… и каждый из них стал худшим в его жизни в свой тёмный час. Каждый оставил свой личный след — постоянную метку, от которой не избавиться. Постоянная боль в спине. Бесконечные кошмары. Запах убитой им женщины, будто она до сих пор рядом. Их невозможно сравнить, невозможно расставить в ряд, как какие-то давно забытые события.       Разрушение сознания до самого ядра Легилименцией мастера, такого как Северус Снейп, после признания своей причастности ко всем этим страданиям, стало новой формой мучения, которая преследовала его ничуть не меньше остальных. Он был вынужден вновь пережить каждое воспоминание, с самого рождения до тюремной камеры на Гриммо-Плейс, при этом ощущая, как разум буквально рвётся на части, чтобы быть собранным и снова разорванным, пока тело тащили, били, кололи и проклинали…       Это было нечто несравнимое даже с предыдущими занятиями по окклюменции. Только теперь он понял, насколько сильно Снейп сдерживался раньше, давал передышку, время переварить увиденное. В этот раз не было цели обучить его чему-то новому, не было даже любопытства. Было очевидно, что Снейпу нужно было причинить как можно больше боли за как можно меньшее время.       И он добился этого. Каждое событие, вызывавшее страх или горечь. Каждый день его личного ада. Каждое поражение. Всё возвращалось, чтобы вновь и вновь ранить его, просто будучи частью памяти.       Снова и снова. Пока он не почувствовал, будто прожил свою жизнь десять раз. Каждое страдание становилось всё больнее с каждым новым повторением. Немногочисленные светлые воспоминания не приносили утешения. Ни опоры, ни радости, лишь напоминание о том, что у него всё отняли. Грэм. Том. Все, кто плевал ему в лицо, поворачивались спиной и оставляли наедине с этим гниющим миром, в котором он был вынужден выживать.       И в этом состоянии его голова начала пульсировать. Головокружение, тошнота — и всё становилось только хуже. Боль нарастала, и, когда он упал на колени от мук, казалось, что его мозг вот-вот взорвётся. Всё стало размытым. Во рту появился привкус железа, нос начал кровоточить. Желание закричать стало непреодолимым. Он катался по полу, бился ногами и выл, умоляя, чтобы всё прекратилось.       И вдруг, словно пощёчина, всё исчезло. В темноте, будто зависнув в пространстве, но всё же ощущая холод под собой, он даже не успел вздохнуть, как вновь потерял опору. Тьма вокруг стала стекать, словно старая краска, и он начал падать в пустоту. В ушах зазвучала какофония голосов, от которых он стиснул зубы и зажмурился. И вдруг, громкий выкрик, проклятие, пронёсся в его сознании, и всё стихло.       В этот момент раздался грохот, и Гарри рухнул на пол. — Агх, — простонал Гарри, дёрнувшись на полу, пока боль в спине не настигла его с новой силой. Он задыхался, стараясь не открыть глаза, лишь бы не ощущать боль. Он мог двигаться — спина вроде бы не мешала, но боль падения оставалась. Психика играла с ним злую шутку. Перевернувшись на бок, он невольно всхлипнул и с усилием начал подниматься, отталкиваясь от пола. Тут его голова ударилась о потолок. — Что за… — пробормотал он и открыл глаза.       Боль отступила, затерявшись на фоне шока — перед ним была маленькая кладовка под лестницей, которую он когда-то называл домом.       Как он вообще тут жил раньше было уму непостижимо. Места едва хватало на узкую кровать, у двери стояли три хлипкие полки с поломанным барахлом от Дадли, а лампочка моргала, если горела дольше пятнадцати минут. Он не мог двинуться, не врезавшись во что-нибудь. В темноте пробивались едва заметные фиолетовые лучи света, помогая найти дверь, которую он тут же распахнул и вышел наружу.       Дом номер четыре по Тисовой улице. Дом, полный призраков юности. Призраков, которые теперь казались почти безобидными на фоне того, что случилось потом. Гарри никогда не видел его таким пустым. Ни единого огонька, ни единой души. Дом, обычно наполненный шумом, был погружён в тишину. Только фиолетовая аура приглушённого света пробивалась сквозь окна.       С опаской Гарри прошёл через коридор и осторожно приоткрыл шторы, чтобы взглянуть наружу. Тисовая улица исчезла. За забором дома Дурслей не было ни других домов, ни вообще чего-либо — дом висел на собственной изолированной «платформе». Небо над ним переливалось фиолетовыми и синими красками, сливаясь и кружась в завораживающем танце.       Вокруг парили тысячи кристаллов, легко дрейфующих в пространстве. Внутри каждого он видел небольшие сцены. В некоторых узнавал он людей: Тео, Снейпа, Люпина, Панси, Уоррингтона, Грейнджер, в других — места: Хогвартс, его текущую комнату у Дурслей, коттедж Паркинсонов, Министерство, парк, где он проводил детство.       "Лорд Волдеморт известен тем, что любит копаться в разуме своих жертв," прозвучал голос Снейпа у него в голове. "Он использует легилименцию, чтобы полностью уничтожить даже сильных окклюменов, превращая их в нечто, едва превосходящее по мозговой активности жертву поцелуя дементора."       Вот оно, подумал Гарри. Вот что значит быть разорванным на куски внутри собственного разума, запертым в умирающих обломках сознания. Если честно, всё оказалось… менее впечатляющим, чем он ожидал. Несмотря на то, что он не знал, чего именно ждать, и что процесс был далёк от лёгкой прогулки, всё это не оправдало ужаса, который Снейп описывал как нечто пострашнее смерти. И теперь, стоя лицом к лицу с ней, со смертью, находящейся всего в нескольких шагах от него… он не чувствовал особого страха. По крайней мере, не такого, как ожидал.       Снейп ждал, что он будет бороться. Что он сделает всё возможное, чтобы выжить, чтобы вырваться из этой ловушки. Чтобы доказать, что всё его страдание было не зря, что насилие и унижения были оправданы. Что он продолжит играть в эти жестокие игры ради... чего? Ради чего вообще стоило выживать? Там, за пределами этого разума, его ждали лишь боль, страдания и смерть. Жизнь, полная мучений, написанная кем-то другим, как если бы он был марионеткой на нитках. — Да пошло оно всё, — прошипел Гарри, и слова отозвались горечью во рту. — К чёрту его.       Он устал. До тошноты устал. Пусть весь этот мир провалится в ад, пусть сгорит дотла, пусть все эти ублюдки почувствуют хоть часть той боли, что прошёл он. Пусть испытают на себе годы нескончаемых страданий и посмотрят, останутся ли такими же «праведными» и «высокоморальными». Пусть сломаются от крошечной доли того, что его закалило. Единственное, о чём он жалел, что не увидит этого собственными глазами. — Как высокомерно — убеждать себя в том, что ты не сдаёшься, — раздался плавный голос позади.       Глаза Гарри расширились, и он резко обернулся, рука метнулась к бедру, как будто там всё ещё был его волшебная палочка. В кресле Вернона сидел молодой человек: чёрные строгие туфли и брюки, идеально выглаженная белая рубашка и зелёный галстук. Он смотрел на Гарри с какой-то тревожной спокойностью. Гарри застыл, не веря своим глазам. Он узнал призрака перед собой, даже если тот больше не казался живым. — Ты правда настолько отчаянно пытаешься не признать правду, что преследует тебя с той самой ночи, когда мы впервые по-настоящему поговорили? — спросил он.       Гарри сжал зубы, глядя в глаза своему бывшему другу. — Грэм, — процедил он. — Скажи, Гарри... — с кривой усмешкой произнёс Монтегю, — тебе и правда так сложно признать, насколько ты на самом деле слаб?

***

      Замок Нурменгард       4:30 утра       Годы не пощадили его старого друга. Кожа обтянула кости, лицо стало настолько измождённым, что глаза будто вылезали из орбит, а половины зубов уже не было. Его визиты в Нурменгард всегда были тяжёлыми, не от желания, а по необходимости. И каждый раз, видя Геллерта таким - хрупким, сломленным собственной же тюрьмой, в которой он сам его и запер, — в груди поднималась неизменная волна грусти.       Больше всего поражало отсутствие горечи в Геллерте. Он оставался вежливым и доброжелательным, несмотря на годы заключения. Он даже чаще улыбался, чем хмурился. Всё, что он натворил, было ужасно и непростительно, поэтому даже в старости, даже в беспомощном состоянии Международная конфедерация магов отказывалась выпустить его. Но порой Альбус думал… А что если бы он всё же мог искупить вину? Что если бы вместо вечного заточения он получил шанс измениться? Служить обществу, которое едва не разрушил? Было бы это не более справедливым, более человечным?       В конце концов, он и Геллерт когда-то были похожи. Шли одной дорогой. Верили в одни и те же идеалы. Даже саму тюрьму, в которой сидели сейчас, они когда-то проектировали вместе — для других. Когда-то… они хотели стать героями волшебного мира. Вместе. Это была наивная, высокомерная мечта, но всё же... мечта. Потом они разошлись. Но Альбусу был дан второй шанс. Он изменился. Смог искупить вину, хоть частично. А Геллерт?       А что если бы ему тоже дали этот шанс? Что было бы, если бы он не понял своих ошибок вовремя? Его тоже заперли бы на всю жизнь, худого, больного и никому не нужного. Было ли это действительно лучшим решением? Стоило ли приносить в жертву всё, что он мог бы ещё создать и дать миру, ради чувства мнимой справедливости?       Он не знал никого умнее и талантливее Геллерта. Что бы было, если бы он покаялся не в камере, а в действии? Было ли более справедливым заставить его страдать или заставить заплатить обществу делом? Хотел бы сам Геллерт искупить вину, если бы ему предложили? — Ты о чём задумался, старый друг? — прервал его размышления голос.       Альбус поднял глаза. Геллерт сидел на жёсткой сырой койке и смотрел на него с мягкой улыбкой. — Всё о нашей вечной дилемме, — с грустью отозвался он. — Ах… Кто же теперь стал причиной твоих переживаний, Альбус? — Гарри Поттер… — Ты раньше о нём не упоминал. Новый ученик? — Не совсем. Скорее, тот, о ком я позабыл, будучи увлечённым Тёмным Лордом и Невиллом. Я передал его заботу одному из своих доверенных лиц и сам устранился от ответственности. Боюсь, это стало роковой ошибкой. — И теперь ты хочешь его спасти? — Он всего лишь мальчик, — искренне сказал Альбус. — Мальчик, который совершил немало ошибок. Но он ещё может измениться. — Он напоминает тебе его, да? Или нас? — Слишком сильно. Я вижу в нём всё больше знакомых черт. Он так же талантлив, как и Том в его возрасте, как и мы с тобой. Я всё чаще думаю, что вновь позволил истории повториться. — Ты не можешь вечно винить себя за Тома, — мягко сказал Геллерт. — Ты сделал всё, что мог. Ты был рядом, куда ближе, чем его директор или наставники. Если бы не война…       Альбус печально улыбнулся. — «Если бы не война». Какая простая фраза, и сколько всего она вмещает. Увы, я боюсь, что стал менее внимателен с годами. Я осуждал Диппета и Слизнорта за их равнодушие, а сам повторил их ошибки. В своей одержимости искупить вину за Тома, за тебя, я потерял из виду тех, кому клялся помочь.       Молчание, последовавшее за этим признанием, лишь сильнее утяжелило сердце. Геллерту нечего было сказать. Потому что оба знали: это была правда. Ошибка, которая с каждым днём становилась всё более непоправимой. — Когда бывает уже слишком поздно что-то изменить? — спросил он. — Когда наступает момент, когда ты совершаешь нечто настолько непростительное… что пути к искуплению больше нет? — Никогда не бывает слишком поздно измениться, — с улыбкой ответил Геллерт. — Назначить срок годности на перемены — значит поддаться своим демонам. Но изменения и искупление — это совершенно разные вещи. Человек может измениться к лучшему и измениться значительно, но так и не достичь искупления. Точно так же, как и человек может быть искуплён, даже не изменившись особо. Ты, как никто другой, мой друг, должен понимать: даже прощения не бывает чем-то таким простым, как чёрное и белое. Только мы сами можем знать, когда победили своих демонов, когда сделали достаточно, чтобы уравновесить ту боль и страдания, что причинили. Если человек так и не достигает этой точки, неважно, сколько добра он сделал и как его превозносят, он никогда не будет очищен. Не там, где это действительно важно. — А ты… ты считаешь, что нашёл искупление? — Я нашёл покой, старый друг. А в моём положении — это лучшее, на что можно надеяться, — он улыбнулся. — Мне лишь досадно, что после всего, что ты сделал, после того, как усердно трудился, как много отдал себя, ты так и не нашёл его.       Альбус на мгновение замолчал, позволяя словам отозваться в его мыслях, прежде чем открыть рот, чтобы ответить. Но, как только он это сделал, в узкую решётку окна влетел серебристый дымчатый козёл, прошёл сквозь прутья и остановился у самого Геллерта. — Азкабан захвачен, — донёсся голос его брата. — Тёмный Лорд подчинил себе дементоров, и Пожиратели Смерти заняли крепость. Ах да, Альбус… кое-что случилось с Гарри. Он нуждается в тебе. Срочно.       С последним кивком козёл начал рассеиваться, оставив Альбуса, неподвижно смотрящего в ту точку, где он только что стоял. Он тяжело вздохнул, так, как вздыхают только душой, и поднялся со своего заколдованного стула. — Похоже, покой - это не то, что уготовано мне, — сказал он с горечью. — Альбус… — окликнул его Геллерт, когда тот уже почти вышел из комнаты. — Подумай над тем, что я сказал. Прошу… просто попробуй простить себя. Прости себя… за свои грехи. — Хотел бы я, чтобы это было так просто, как ты говоришь.       В глазах Геллерта промелькнула тень печали. — Это самое трудное в этом мире.

***

      Гриммо-Плейс       11:30 утра — Есть новости, Поппи? — спросил Дамблдор.       Его поездка из Вены оказалась дольше, чем он ожидал, а ситуация в Азкабане куда хуже, чем он мог предположить. Падение башни Азкабана вместе со всеми заключёнными в руки врага было огромной тактической победой Волдеморта. Как и проникновение в Министерство, во время которого, пока авроры были заняты отражением осады, были похищены все волшебные палочки заключённых Азкабана. А с учётом упорного отказа Министерства признавать возвращение Тёмного Лорда и непрекращающихся нападок прессы на него самого и на юного Невилла, имя Волдеморта по-прежнему не звучало в связи с этим нападением. Корнелиус продолжал выдавать всё произошедшее за откровенную ложь, якобы сфабрикованную самим Альбусом, в то время как Ежедневный Пророк утверждал, что за атакой стоит Сириус Блэк.       К счастью, в рядах Ордена не было потерь во время их попытки отбить Азкабан у Волдеморта. Все полученные травмы либо уже были излечены, либо заживут в течение следующих суток. И хотя способность Волдеморта подчинить себе дементоров, ранее находившихся под контролем Министерства, была поводом для серьёзного беспокойства и являлась беспрецедентным достижением для одного человека, этой ситуацией займутся в ближайшем будущем. Он уже достаточно времени провёл на собраниях Ордена и в обсуждениях нового плана действий - больше пока ничего сделать было нельзя.       И хотя его тело изнемогало от усталости после полутора суток без сна, оставалась ещё одна ситуация, которой он должен был заняться до того, как позволит себе отдохнуть. Та, что в любой другой день стала бы абсолютным приоритетом, если бы только Волдеморт не начал действовать так скоро после своего возвращения. Он уже и так заставил Гарри Поттера ждать слишком долго. — Он всё ещё не реагирует, — сказала Поппи. — Любые попытки разбудить его или хотя бы вызвать хоть какую-то реакцию — безуспешны.       Альбус подошёл к кровати и отвёл взгляд, когда увидел, что глаза Гарри закатились и стали совершенно белыми. — Жизненные показатели стабильны, — продолжила она. — Мы получим больше данных о его магическом ядре, когда завершится диагностика, но на данный момент он в стабильном состоянии. — А рана на спине? — Я всё ещё жду результатов диагностики, но при внешнем осмотре она идентична той, что была у Грэма Монтегю после Хэллоуина. Та же форма, и хотя сама рана гораздо менее серьёзная, она проявляет схожее поведение. Безусловно, тёмная магия. Но как именно она действует, станет ясно только после анализа. — Чем вы её обрабатывали? — Ничем, — ответила Поппи чуть более резко. — Я не собираюсь применять никакие средства, пока не узнаю как можно больше о тёмной магии, которая на неё влияет. — Не увеличивает ли это риск распространения тьмы? — Рана выглядит свежей, словно получена всего несколько часов назад, но это не так. У Снейпа не было оружия, которым он мог бы это сделать, а Аластор проверил его палочку — никаких следов тёмных проклятий. Кроме постоянного использования легилименции, никакой другой магии он не применял. А учитывая, что мальчик… содержался здесь последние десять дней под стражей, с ограниченным доступом и даже не открывающимися дверями камеры, эта рана никак не могла появиться недавно. У Монтегю тёмная магия разрасталась бесконечно, несмотря на все зелья и мази, которые я использовала. А здесь всё остаётся стабильным, насколько это вообще возможно, без признаков распространения или заражения. Пока мы не узнаем больше о природе заклятия, лучше не прикасаться к ране вовсе. Мы даже не уверены, возможно ли её вылечить. — Согласен, — глухо произнёс Альбус. — Кто ещё знает об этом? — Твой брат Аберфорт, Аластор и Римус нашли его в таком состоянии. Снейп тоже был в комнате. Кроме них, меня, Андромеды и Теда… кажется, больше никто. — Пусть так и останется. Это слишком личное и деликатное… не та тайна, которую стоит раскрывать это кроме тех, кому это действительно необходимо знать. Передай Андромеде, что я хотел бы поговорить с ней в ближайшее время. Мне нужно обсудить, что мы будем делать с Гарри, когда он проснётся. — Она предложила… поговорить с ним. Называет это «терапией», маггловским методом, который, по её словам, мог бы помочь кому-то… такому, как он. — Я доверяю её суждению, хотя мне стоит побольше узнать об этом методе, если быть честным. — Альбус… я знаю, ты хочешь верить, что Гарри проснётся... — Он проснётся, — сказал он твёрдо.       На лице Поппи отразилось напряжение, слова словно застряли у неё на губах. — То, что сделал Снейп… хотя и не разрушило его разум полностью и безвозвратно… ситуация крайне тяжёлая. Я никогда не сталкивалась с подобным. По всем признакам… Поттер уже одной ногой в бездне. И я не представляю, как мы сможем вытащить его обратно.       Глаза Дамблдора вновь обратились к мальчику. За все те редкие встречи за эти годы, он не мог вспомнить, чтобы когда-либо Гарри выглядел таким… спокойным. Ни следа гнева или ярости, ни боли, ни внутренней тяжести - всё это исчезло с его лица. Он выглядел точно так же, как и сотни других детей, за которыми он наблюдал на протяжении десятилетий, как они приходили в его школу мальчиками, а уходили взрослыми волшебниками, способными менять мир. — Где Снейп, Поппи? — В подвале, — холодно ответила она. — Заперт в старой камере Поттера. — Прекрасно, — сказал он. — Гарри больше туда не вернётся.       Поппи коротко кивнула и вышла из комнаты. Она согласилась остаться в комнате рядом с Гарри, вместо того чтобы возвращаться домой, по крайней мере, она будет рядом, если произойдут какие-либо внезапные или тревожные изменения. А Тонксы, хотя и ушли несколько часов назад, вернутся вскоре, чтобы продолжить свою работу и с Гарри, и с другими ранеными членами Ордена.       Мир вокруг начинал тускнеть, пока он стоял рядом с Гарри, словно всё вокруг становилось далёким и неосязаемым. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, позволяя себе на мгновение прочувствовать всю тяжесть происходящего прежде чем вновь запер это чувство внутри. Затем он бросил на Гарри последний взгляд, отвернулся и тихо вышел, закрыв за собой дверь. Он откладывал это слишком долго. И дело было не в страхе перед человеком, которому он когда-то доверял. Нет. Его душил стыд. Стыд за то, что он доверил молодую, невинную душу под опеку Северуса Снейпа. За то, что наивно верил в любовь Снейпа к Лили, ту самую, что заставила его предать своего хозяина и всё, во что он верил большую часть жизни. Любовь, что изменила его. Что этот человек заслужил искупление, помогая Ордену в Первой войне против Волдеморта.       Никогда больше он не доверится Снейпу так просто. Никогда.       Подвал был таким же холодным и тёмным, как и в прошлый раз. И видеть его вновь в первозданном виде, до того, как он его обустроил для Гарри, на мгновение даже показалось справедливым. Но когда он увидел самого Северуса, сидящего спокойно на полу, в испачканных грязью и пылью мантиях, с лицом, совершенно не выражающим тревоги, он понял, что это всего лишь иллюзия. — Доброе утро, Северус. — Ты опоздал, Альбус, — сказал Снейп, поднимаясь и пытаясь стряхнуть грязь с мантии. — Мне не по душе, что твои летающие обезьяны держат меня здесь, как пленника. — Ты думаешь, я пришёл тебя освободить? — После атаки Тёмного Лорда прошлой ночью? Ты нужен мне, Альбус. Я ожидал, что вся показуха закончится с этими кретинами наверху. Ты же умнее этого. — Ты не имеешь права говорить мне такого, — холодно ответил Дамблдор. — Не после того, как четырнадцать лет ты лгал мне в лицо. — Я никогда не лгал, — с непоколебимой убеждённостью сказал Снейп. — Неужели? Ты сам просил, чтобы я доверил тебе Гарри. Хотел искупить свои грехи, гарантировать его безопасность. Обеспечить, чтобы никто не смог его ранить. Чтобы он вырос сильным и не оказался в той же ситуации, что Джеймс и Лили. Это были твои слова. — И я сделал это. Всё, что я делаю, с того самого момента, как держал тело Лили на руках - всё это ради Гарри Поттера. Половина моей жизни посвящена этому мальчишке, чтобы сдержать обещание, данное старому другу. Ты не имеешь права приходить сюда и осуждать меня за то, как я это делаю. Не после того, как ты сам его бросил. Всё твоё внимание, вся твоя показная забота, ты даже сблизился с Джеймсом и Лили настолько, что Джеймс доверил тебе Плащ-невидимку из семейного наследия. А как только Лонгботтом оказался Тем Самым Мальчиком — ты отвернулся от них. Снял с себя всю ответственность, как только я предложил свою помощь. И даже не оглянулся. А ведь я единственный, кто всё это время за ним наблюдал, когда вы оставили его гнить… И теперь вы приходите сюда со своими презрительными взглядами и испуганными лицами. Хотя мы оба знаем: если бы Поттер умер где-то на улице, не дожив до поступления в Хогвартс - никто из вас и бровью бы не повёл. — Я допустил немало ошибок с этим мальчиком, — слова едва выходили из горла Дамблдора. — Но, по крайней мере, я не мучил его легилименцией. Ты знал, не так ли? О его ране. О том, как он её получил. Ты знал с самого начала. — Знал. — И ты ничего не сделал? — Я преподал ему урок. Я сделал его сильным. — Ты пытал его! — прорычал Дамблдор, и на мгновение в глазах Снейпа мелькнула паника. — Что ещё ты знаешь? Что ещё ты скрывал от меня? Во все те разы, когда я оставлял его под твоей опекой… после случая с одержимостью, во время встреч с дементорами - ты ничего не сделал, да? — Я сделал его сильным, — вновь повторил Снейп. — Тот мальчишка наверху - он выживший. Он тот, кто сделает всё, чтобы победить, чтобы бороться, чтобы выжить. Можешь ли ты сказать то же самое про Лонгботтома? Про всё твоё попечение, про все планы, которые ты явно на него возлагаешь… Можешь ли ты сказать, что он готов к битве с Тёмным Лордом, или хотя бы с его Пожирателями смерти? Пока твой воспитанник едва держался в живых в засаде, где он даже не был целью, Гарри Поттер справился с шестью убийцами, посланными убить его. Пока Лонгботтом и его друзья были при смерти в той таверне, Поттер их спас. Я сдержал своё обещание Лили… Я сделал из него мужчину. — Ты болен, Северус. То, что ты делаешь - не помощь Гарри. Это его разрушает. — Я болен? Блэк избил мальчика, запер его в этой камере и сломал его палочку без всякой причины. Но нет, он сломлен, не в себе, ведь у него за плечами такой тяжёлый путь. Люпин стоял рядом и всё это видел, даже держал его, пока тот это делал, но, опять же, это не его вина, ведь его мерзкая болезнь сказывается на нём так, как мы и представить не можем. Но когда я посвящаю свою жизнь этому мальчику, обучаю его жизненно важным вещам, беру на себя вину за его проступки, делаю всё, чтобы он ни от кого не зависел, когда начнётся настоящая война - вот тогда я, значит, болен. Потому что не нянчился с ним, не обращался с ним как с ребёнком. Потому что я заботился о том, чтобы он стал сильным, а не счастливым. — Он борется за свою жизнь наверху, — холодно произнёс Альбус. — Он на грани смерти. Нет никакой гарантии, что он выживет после твоей атаки. — Он выживет… потому что, в отличие от вас всех… я знаю, на что он способен.

***

      Глубоко внутри разума Гарри Поттера       Гарри перепрыгнул через последние две ступени лестницы, неуклюже приземлившись на ноги. Он тяжело дышал, сердце бешено колотилось, но он не сдавался. Даже обойдя каждый уголок дома, пытаясь открыть каждую дверь, выбить каждое окно, выдрать стены, что держали его в плену, он не остановился. С шумным выдохом он направился к двери, упорно избегая взгляда в сторону гостиной. — Ты не сможешь игнорировать меня вечно, Гарри.       Эти издевательские слова преследовали его всё это время, напоминая о бессмысленности всех его усилий. Монтегю всё это время оставался в кресле дяди Вернона, не сделав ни попытки атаковать или уйти. Его глаза неотрывно следили за ним, сопровождая каждый язвительный комментарий извращённым удовольствием. Гарри надеялся, что Монтегю устанет от их затянувшейся рутины, но постепенно терял счёт времени, проведённого в этом тюремном измерении своего сознания.       Сжав дверную ручку, он начал её крутить, стараясь преодолеть сопротивление. Сильнее и сильнее, дверь дрожала от его натиска, он тянул и толкал, пытался разблокировать замок. Когда стало ясно, что она не поддастся, он отпустил ручку и начал лупить по двери ногой. Раз, два, три, и с отчаянным криком он рухнул на пол. — Что ты делаешь? — с презрением спросил Монтегю. — Ты возишься с этим уже часами. Неужели ты и правда думал, что на этот раз дверь вдруг откроется?       Гарри глубоко вдохнул, закрыл глаза и начал считать до десяти. Тело горело от желания ответить, злость буквально разъедала его изнутри, но он знал, что Монтегю этого и ждал. Если этот облик хоть отдалённо напоминал оригинал, он жаждал удовлетворения. — О, — усмехнулся тот. — Кажется, я понимаю. Наконец-то… ты сходишь с ума. Вполне объяснимо, Гарри. Ты всё потерял: палочку, свободу, друзей, скольких бы их там ни было, и теперь даже разум. Кроме имени и этой вонючей одежды, в которой ты уже недели ходишь, у тебя не осталось ничего.       Гарри вошёл в гостиную и уставился прямо на Монтегю, впервые за долгое время удостоив его вниманием. — О-о-о, — ухмыльнулся ублюдок, но Гарри молчал. Подойдя к лампе, он выдрал шнур из розетки, повернулся и направился к ближайшему окну, начав бить по нему лампой. — Знаешь, мне определённо по душе этот твой Блэк. Если бы выбор был за мной, я бы предпочёл его в крёстные. Он всё сделал правильно! Не… не дай этому чёртову Поттеру шанса использовать палочку… не будь идиотом, не дерись с ним в открытую. Забери у него палочку и он всего лишь жалкий, злой мальчишка. Я тебе это говорил, Гарри, я же говорил! Ты не понимаешь, что значит быть настоящим слизеринцем. Никогда не понимал! Как бы ты ни старался, как бы ни притворялся, ты не знал, и никогда не узнаешь. Потому ты и не победишь. Сколько бы ни бился об стену — не победишь.       Что-то в Гарри сломалось. Словно одержимый своей яростью, он резко обернулся и запустил лампой в Монтегю. Тот, будто ожидая этого, легко встал и отступил в сторону, лампа с грохотом врезалась в кресло, опрокидывая его. Монтегю двинулся к нему, с мерзкой ухмылкой и блеском в глазах. — Вот и всё. Оказаться одному, гнить в камере со сломанной палочкой и изувеченным разумом… всё случилось именно так, как я и говорил. Игнорируй меня сколько хочешь, кидай в меня хоть всей мебелью, но это не изменит данного факта. — Ты мёртв, — прошептал Гарри. — И знаешь что… я с радостью умру, зная, что это я тебя убил. — Правда? — гадко улыбнулся тот. — Мёртв? Потому что сейчас… я чувствую себя более живым, чем когда-либо. — Подожди немного. — Потому что ты ведь собираешься… умереть, верно? Весь этот огонь злобы, что столько лет держал тебя на плаву и теперь ты пускаешь его на то, чтобы умереть. Те же бредовые идеи, что вели тебя четыре года. Разве это не поэтично? — Монтегю рассмеялся, покачивая головой. — Всё ещё одержим прошлым, позволяешь ему управлять собой. Всё ещё ведешься на эмоции. И не учишься. Даже после всех безрассудных решений, что привели тебя сюда. — Я учусь. — Нет. Ты… деградируешь. Ты - первый человек, который становится глупее с опытом. — Зачем ты здесь, Монтегю? — спросил Гарри, измученно. — Серьёзно, на кой хрен мы тут сидим? Могу я просто спокойно сдохнуть, не слушая твою чушь про “настоящих слизеринцев”? При всём твоём пафосе, я что-то не помню, чтобы это тебе помогло, когда я резал твою рожу. — И что тебе это дало? Скажи, оно того стоило? Смотреть, как твою девушку убивают у тебя на глазах? Потерять палочку, оказаться запертым, стать изгоем? Быть брошенным Тео, Панси и всеми, кого ты считал друзьями? — Они меня не бросили. — Перестань! — рявкнул Монтегю. — Они тебя кинули! Думаешь, они тебя сейчас ищут? Думаешь, тратят время на то, чтобы переживать о таком, как ты? Неужели ты начал верить в ту ахинею, что старик про тебя несёт? — Конечно, нет. — Ну хоть совсем не съехал с катушек. Старик, наверное, с маразмом, кто в здравом уме решит, что именно ты станешь спасителем волшебного мира? Тот, кто победит Волдеморта? Да брось, — он закатил глаза. — Ты не смог спасти Сьюзен, не смог даже себя спасти. И ты это знаешь.       Гарри молчал. Его глаза были прикованы к Монтегю, нижняя губа чуть дрожала, но он не произнёс ни слова. — Весело, правда? Опять поговорить, как в старые времена. Знаешь, мне это чертовски интересно. Почему именно я, Гарри? Из всех людей, почему именно я здесь, в твоей голове? Значит, я до сих пор твой самый страшный кошмар? — Ты не мой худший страх, Грэм, — сказал Гарри, почувствовав лёгкое облегчение от того, что наконец может сказать это и поверить в это. — Ты даже рядом не стоишь. — Хм, ты прав. Дурсли, Том Реддл, дементоры, Долохов, Сириус Блэк, Северус Снейп. Все, кто вырывал куски из твоей души, разрушая её по частям… с ними тяжело тягаться. И я даже не упомянул самого главного… потому что, Гарри, когда речь идёт о пытках, никто не сравнится с тобой самим. — Хватит, — процедил Гарри сквозь зубы, развернулся и пошёл к двери. — Ты не настоящий. — Но в отличие от всех остальных, Гарри… ты ведь не можешь просто вырезать своё лицо и успокоиться, правда?       Кровь в жилах закипала, сердце металось в груди. Он дошёл до двери, и всё его бешенство дало силу удару ноги, от чего дверь распахнулась, и мир вокруг окутал ослепительный белый свет.

***

      Тюрьма Азкабан       20:45       Двор Азкабана был обширным, но пустынным. Это было место, которое он так и не успел посетить за свое короткое пребывание в тюрьме, но о котором слышал из разговоров других заключённых. Оно оказалось идеальным для выполнения воли Темного Лорда. Вид всех заключённых, собранных во дворе, был отрезвляющим как зеркало, показывающее, что бы случилось с ним, если бы его мать не довела до конца их договорённость.       Каждый, кто провел в заключении больше года, был как минимум частично безумен. Их глаза были пустыми, они бормотали что-то себе под нос и не могли оставаться на одном месте надолго. Просто добиться от них ответа было настоящим испытанием. А с его бывшими коллегами, которые содержались на двух верхних уровнях, дело обстояло ещё хуже.       Если бы он не был осведомлён о проекте, над которым Темный Лорд работал с Церцеей и Клото, он бы посчитал этот захват тупиковой затеей. Неэффективным способом начать грядущий конфликт. И хотя проект не имел прецедентов и всё ещё находился в начальной стадии, он верил в Темного Лорда. Не только в его способности объединить своё мастерство в арифмантике, древних рунах, зельеварении и тёмных искусствах в единую цель, но и в его дальновидность - он не сделал бы первый ход, если бы не был почти уверен в успехе.       Набор прошёл даже лучше, чем ожидалось: около восьмидесяти процентов заключённых Азкабана присягнули на верность Темному Лорду и Пожирателям Смерти в обмен на свободу. Хотя были и те, кто категорически отказался, что было вполне ожидаемо. Он уважал их и их решения - участие в войне было изнурительным делом, и борьба за будущее магического мира подходила не всем. Ему лишь хотелось бы, чтобы его коллеги понимали это так же, как он.       Темный Лорд умел обращаться с теми, кто отказывался встать на его сторону, и награждать тех, кто следовал за ним, даже если их намерения были далеки от благородных. С логической точки зрения это было эффективно, пусть и немного аморально. Но на войне нет правил, и считать, что люди, искренне верящие в своё дело, будут ограничивать себя моралью врага, было бы глупо и наивно.       Это не означало, что ему нравилось наблюдать за результатами. Слышать крики и всхлипывания тех, кто отказался, в то время как самые садистские из Пожирателей Смерти с наслаждением медленно пытали их до смерти, не было ни приятным, ни лёгким. Но Темный Лорд приказал ему присматривать за Пожирателями Смерти, пока он сам исследовал разум Руквуда в поисках информации о его лояльности. А он не был тем, кто пренебрегает приказами своего господина. — Ну не будь таким угрюмым, — рассмеялся рыжий, дружески толкнув его в плечо, делая перерыв в истязаниях бедной девушки, лежащей на земле. Её кожа была усеяна синяками и порезами, кости так сильно переломаны, что она выглядела как скрюченная кукла, дрожащая на полу.       Антонин Долохов. Если бы жестокость Пожирателей Смерти имела человеческое воплощение, это был бы именно он. Психопат-убийца, движимый лишь жаждой крови и желанием принести как можно больше боли и страданий в этот мир. Ходячее напоминание о его репутации, о том, что думал о нём его отец после того, как стало известно его имя в рядах Пожирателей. Арес. Бог Войны. Звание, которым он гордился, так как заслужил его, доказав, что является самым искусным дуэлянтом во всем составе Внутреннего Круга. Безжалостный монстр в самых ужасных обстоятельствах и грозный воин, справившийся с ситуациями, которые казались бы невозможными для любого другого.       Но Бог Войны не обязан быть жестоким или бессердечным, ведь главная цель войны - достичь мира.       В Долохове же не было ни этих ценностей, ни цели, ни призвания. Только непреодолимая жажда мучить и разрушать. Темного Лорда поразило, что дементоры не оказывали на него никакого эффекта, и он сразу взял его в свои ряды. А Долохов не терял времени даром и быстро сдружился с остальными из Внутреннего Круга, смеялся, шутил, вёл себя так, будто был с ними годами. Даже Аид взялся обучать его Непростительным Заклятиям. — Это прекрасно! — кричал Долохов, впервые применив заклятие Круциатус на девушке. — Я никогда не чувствовал себя настолько живым!       Это была не постепенная деградация, а моментальное падение в бездну - он давно перестал использовать обычные проклятия, предпочитая только Непростительные. Будь то постоянное воздействие Круциатуса или использование Империуса, чтобы заставить жертву мучить саму себя ради его удовольствия. Отвратительно и тяжело для восприятия. Он понятия не имел, почему Долохов всё это время держался так близко к нему во дворе. — Научись получать удовольствие, а? — пожаловался Долохов, слегка толкнув его в плечо. — Мы победили! Время праздновать! — У нас с тобой очень разные представления о веселье, — ответил он сухо. — Да ладно, должно же быть хоть что-то, что заставит тебя улыбнуться. Кого мне убить ради этого? — Бессмысленные убийства не решат мои проблемы. — О, но это же так весело! — расплылся в улыбке Долохов. — Разве ты никогда не делаешь что-то просто ради удовольствия? — Нет. — Боже, какой же ты скучный, — закатил глаза тот. — Что там у тебя творится в закрытом умишке? Давай, расскажи старине Тони, что тебя гложет.       Чёрт, какой же он надоедливый. Он повернулся к нему с хмурым взглядом, но Долохов лишь радостно улыбнулся, будто это было именно то, чего он ждал. Тяжело вздохнув, он наконец сдался: — Думаю об одном старом друге. — Не похож ты на человека, у которого много друзей. — Рад, что ты это заметил, — холодно ответил Барти. — Ну и кто же этот таинственный человек?       Барти усмехнулся: — Он ещё даже не достиг возраста, чтобы считаться мужчиной. Хотя уже сейчас он впечатляет больше, чем многие взрослые. — Мальчишка, да? — усмехнулся Долохов, многозначительно повел бровями. — Забавно.       Голова Барти резко повернулась в его сторону, и он едва сдержался, чтобы не наложить проклятие: — Он мой протеже, не более. — Понял, понял, — всё с той же улыбкой сказал тот. — Уже прошло около шести месяцев с тех пор, как я видел его в последний раз… Я не думаю, что он всё ещё тот, кем был раньше… или что он воспринял с пониманием то, кем я оказался на самом деле. Я пытался связаться с ним, но… дети, сам понимаешь. Они просто не понимают. Но Гарри… он умный… он поймёт… со временем. — Гарри? — переспросил Долохов, его улыбка мгновенно исчезла, а взгляд стал жадным. — Ты же не про Гарри Поттера? — Откуда ты его знаешь? — резко спросил Барти, мгновенно насторожившись. — Ооооо, — протяжно засмеялся Долохов, переходя на хриплый хохот, и начал расхаживать перед ним. — Да ты издеваешься! Ты ведь видел, да? Его силу, ту мощь, что в нём. О, теперь я всё понимаю. Конечно, он стал таким, каким стал, если его тренировал сам великий, мать его, Арес! — Ты его знаешь? — повторил он. — Знаю? Он - причина, по которой я здесь. Он… он тот, кого я так долго искал. Человек, не похожий ни на кого. Кто по-настоящему понимает, как устроен этот мир. Как и я! — Ты был с ними, да? — спросил он, в голосе его звучала холодная угроза, от которой любой другой Пожиратель смерти оцепенел бы. — Ты напал на него в тот день в «Трёх метлах». — Мы должны были устроить засаду, но в итоге это он устроил засаду нам! — истерично рассмеялся Долохов. — Ты… ты ведь понимаешь, да? Тот… потенциал, что есть в этом мальчике… он особенный. Он не похож ни на одного человека, что я встречал. Ты… ты собираешься искать его, да? Попытаешься найти? — Да. — О, мой камнелицый друг… мы с тобой будем отличной командой, — с диким оскалом заявил Долохов, после чего рассмеялся, как ребёнок. — Мы найдём твоего юного протеже… вместе.

***

      Гриммо-плейс       22:15       В доме стояла тишина, резкий контраст к тому, что было прошлой ночью. Все были потрясены нападением Волдеморта на Азкабан. Пока раненые оправлялись, а остальные начинали осознавать серьёзность происходящего, почти все разошлись по домам. Решили провести время с близкими, прежде чем снова вернуться в строй. Кроме Поппи, что была в другой комнате, вряд ли в доме кто-то ещё оставался.       Но у него семьи не было. Родители давно умерли, и единственной ниточкой, что ещё связывала его с прошлым, был Сириус. И даже та была хрупкой и нестабильной. Их отношения так и не восстановились после того, что Сириус сделал с ним на пятом курсе. А теперь, после всего, что произошло прошлой ночью, он не мог даже взглянуть ему в глаза. С учётом того, что Грейнджеры остались в Шэдоуфилде, а Сириус бродил по дому как призрак, у него уже не осталось чувства, будто это место было для него домом. По крайней мере, не сегодня.       И хотя он весь день избегал этой комнаты, его будто что-то тянуло к ней. Боль в груди усиливалась всякий раз, как он чувствовал присутствие Гарри наверху. Время от времени он выходил в коридор, чтобы заглянуть и узнать, как тот себя чувствует. Но только когда убедился, что в комнате никого нет, решился войти. Только тогда, когда уже некому было его обвинять, некому было смотреть на него с той же ненавистью и презрением, которое он испытывал к себе.       Вид Гарри был невыносим. Единственным звуком в комнате было тяжёлое, прерывистое дыхание мальчика. Он сел на стул рядом с кроватью, сгорбившись, уткнулся руками в лицо, и вина медленно начала его пожирать. Как он мог не заметить этого раньше? Как мог стоять в стороне, когда Сириус отнимал у мальчика всё? Как теперь жить с тем, что это, без сомнений, его вина?       Глаза защипало, и сдерживать слёзы становилось всё труднее. Ему было стыдно плакать, ведь страдал не он. Погружённый в горечь, он не заметил, сколько времени просидел в комнате Гарри. Только когда скрипнула дверь, а грубое ворчание Грюма нарушило тишину, он понял, что не один. — Что ты тут делаешь, Люпин?       С поникшей головой, Римус не стал смотреть ему в глаза. Он не мог сейчас общаться с кем либо. Он бы предпочёл страдать в одиночестве. Но вскоре понял, что Грюм не позволит ему такого удовольствия. — Как он? — Стабилен, — буркнул Грюм. — Не приходит в себя, но Поппи говорит, что рана на спине больше не распространяется, пока не пытаться её лечить. Она не верит, что есть лекарство, но Андромеда с Тедом всё ещё ищут. — Она знает… как давно он её получил? — Четыре года и чуть меньше двух месяцев. — Четыре года, — выдохнул Римус. — Он… он получил её, когда ему было одиннадцать? — Даже двух месяцев в Хогвартсе не прошло, если верить диагнозу.       Горло сжалось. Он провёл рукой по щеке, стирая засохшие слёзы. — Я не знал… клянусь, Аластор, я не знал… — Эта рана почти идентична той, что была на лице у Грэма Монтегю. Вы с Блэком были правы - это прямое подтверждение того, что Поттер действительно стоял за нападением. — Я… — А ещё это подтверждает, кто изуродовал спину Поттера. Не то чтобы это что-то меняло. У тебя теперь есть ответ. После стольких лет подозрений, вот оно, неоспоримое доказательство: Поттер - монстр. Он убил мальчика из мести, напал на кучу слизеринцев, подставил Трейси Дэвис. Могу дать тебе контакт Скримджера, если хочешь доложить об этом. Помилования за оборотничество не получишь, но хотя бы насытишься своей правдой. — Нет, — выдавил Римус. — Я этого не хотел… если бы я знал… если бы хоть намёк был… — Намёков было предостаточно, Люпин. Больше чем нужно. Но ты, в своей ненависти, предпочёл их игнорировать. А теперь сидишь здесь, как нытик, будто не ты держал Поттера, пока Блэк избивал его и ломал его палочку. — Я всё испортил, — слёзы хлынули вновь. — Я… я всё испортил. — Да… испортил. — Я чудовище, — прошептал он, зажмурив глаза, чтобы не выдать всхлип. — Я… я всё исправлю. — Он поднял взгляд на Грюма, в лице которого застыло отвращение. — Я сделаю всё. Что угодно. Я обеспечу ему безопасность. Найду новую палочку. Клянусь жизнью… я всё исправлю. — Мне показалось, или ты сейчас всерьёз решил, что можешь просто войти сюда, поплакаться, разыграть раскаяние, и с чистого листа всё начать сначала? — прорычал Грюм. — После того, как ты был рядом с Блэком, когда тот требовал казни Поттера на каждом собрании, и сам участвовал в его махинациях? Это так не работает. — Я не это имел в виду… Я просто хочу всё исправить… — Исправить это уже нельзя. Не для него. Не после всего. — Тогда что я могу сделать? — Он умолял. Чувствовал себя до конца обнажённым под тяжёлым взглядом Грюма. — Для начала уйди. И перестань превращать всё, через что прошёл этот мальчик, в очередную главу своей трагедии. Ты последний человек, который ему сейчас нужен.