Величайший трюк Дьявола (Часть I)

      Гриммо-плейс 12       7 января 1996 года       10:15 утра       Альбус никогда не питал особой симпатии к дому на Гриммо. Этот дом всегда был окутан тьмой, пропитан ощущением безысходности, напоминавшей ему худшие поля сражений, на которых ему доводилось бывать. Даже после всех усилий Молли и детей удушливая миазма этого места оставалась неизменной. Дом стал чуть менее мрачным, на стенах больше не висели мрачные картины с изображением убитых магглов или трофеи, посвящённые победам Волдеморта. Но это чувство всё равно не уходило, словно вековое пятно, отравившее воздух.       Если бы не необходимость в штабе для Ордена, Альбус никогда бы и шагу не сделал в этот особняк. Да, он был полезен и, объективно, представлял собой ценный актив, но всё же присутствие здесь придавало любому собранию Ордена оттенок тревожного отчаяния. Лёгкий, почти неуловимый дух, он ощущался скорее как неизбежность, чем как вероятность. Возможно, именно это подтолкнуло его к разговору с Северусом, что и стало причиной, по которой он не верил, что Гарри Поттер сможет вернуться с порога смерти.       Прошло много лет с тех пор, как он испытывал такое облегчение, какое почувствовал, когда Андромеда сообщила, что Гарри проснулся ещё до рассвета. Другие дела задержали его на первые часы утра, но теперь он, наконец, смог вернуться на Гриммо. Он не удивился, когда Аластор открыл дверь ещё до того, как он успел дотронуться до ручки. — Как Гарри? — спросил он сразу же, переступая порог и ощущая, как множество наложенных на дом заклятий ползут по спине, словно стайка пауков. — В сознании, — проворчал Аластор. — Жив. Но состояние хреновое. Бедолага ещё ни слова не сказал с тех пор, как открыл глаза. — Но он… — Физически и магически с ним всё в порядке. Андромеда дала ему «зелёный свет» и перестала донимать, хотя ей это явно было непросто. Но я же сказал, он в хреновом состоянии.       Это было печально, но именно этого Альбус и ожидал, когда начал разбираться во всём, что Северус сотворил с мальчиком. Огромная рана на спине указывала на связь с Монтегю и объясняла многое из того, что произошло в Хэллоуин. Но он никогда не чувствовал себя большим неудачником, чем в тот момент, когда Северус признался, что Гарри получил её меньше чем через два месяца после приезда в Хогвартс. С самого начала он подвёл мальчика.       Он знал о дневнике Волдеморта и о том, какое сильное влияние тот оказал и на него, и на Джинни Уизли. Но он верил, что Северус позаботится о нём так же пристально и внимательно, как Помфри заботилась о юной мисс Уизли. Конечно, если Северус просто заставил мальчика «отмахнуться» от этого опыта, то Альбусу даже не нужно было спрашивать, что тот имел в виду, когда уверял, что «занимается» Гарри после нападения дементоров.       Его худшие опасения быстро подтвердились. Он опоздал. Не потому что мальчик родился злым или был обречён превратиться в того, кем стал, а потому что Альбус его подвёл. Потому что он доверился не тому человеку, когда тот сказал, что позаботится о нём.       Какая-то часть Альбуса хотела оправдаться, снять с себя вину. Он не мог знать, что Северус сочтёт именно такой способ доказать свою любовь к юной Лили Поттер. Но правда была в том, что он сам не слишком заботился о мальчике после войны. Невилл был тем, кого предсказывало пророчество, а Гарри… Он даже не мог сказать, что считал его «запасным вариантом». К большому его сожалению. Может быть, тогда он не закрывал бы глаза на происходящее, сосредотачиваясь на победе в войне, а не на спасении жертв.       Дойдя до двери комнаты, которая недавно стала спальней Гарри, он заметил Андромеду в конце коридора. Дверь в комнату, которую она занимала и считала своей до возвращения Гарри в Хогвартс, была приоткрыта, ровно настолько, чтобы она могла следить за коридором, сидя за своим столом. По её взгляду он понял: возможно, именно так смотрел он сам в ночь, когда выгнал Сириуса из Ордена.       Он потянулся к дверной ручке, но замер, колеблясь, и задумался, кого он увидит, переступив порог. Их разговоры в первую неделю пребывания Гарри на Гриммо были полны враждебности со стороны мальчика, и теперь он уже не считал это странным или необоснованным, зная всё, что узнал за последние дни.       Раньше было легко воспринимать эту ярость как капризы мальчишки с комплексами и упрямым взглядом на жизнь.       После Великой войны в Европе он никогда не сталкивался с осуждением со стороны жертв - только с похвалами и благодарностью, а не с тем гневом и предательством, что исходили сейчас от Гарри. Альбус часто задумывался, каково это, и теперь понял, что всему бывает первый раз, даже в его возрасте.       Когда он, наконец, переборол нерешительность и приоткрыл дверь, она тихо заскрипела, и он увидел его. Гарри сидел прямо, отвернувшись, на краю кровати, холодным, неподвижным взглядом уставившись в узор на стене. Альбус подавил тяжёлый вздох, который так и рвался наружу, и закрыл за собой дверь, невербально наложив на неё несколько чар уединения. Он открыл рот, чтобы заговорить, но понял, что не знает, что сказать. Как бы долго и искренне он ни извинялся, этого никогда не хватит, чтобы залечить оставленные им раны. Слова были бы пустыми - не только для Гарри, но и для него самого.       Альбус медленно подошёл ближе. Он видел, что Гарри чувствует его присутствие в комнате, но глаза по‑прежнему были прикованы к стене. Он не пошевелился, не отреагировал даже тогда, когда Альбус сел на стул и стал изучать его лицо. Оно было уже не таким мирным, как в бессознательном состоянии, но и не злым. Прежняя гримаса чистой ненависти, много лет искажавшая его черты, исчезла. Вместо неё была холодная, осторожная задумчивость, за которой, однако, скрывалась уверенность. Альбус пришёл на Гриммо, ожидая криков и насмешек, но встретил совершенно иное существо с расчётливыми глазами. Без обвинений. Без гнева. Лишь прохладная, недостижимая дистанция между ними.       Он и сам не знал, что предпочёл бы. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, потому что что ещё можно было спросить? Что можно было сказать, чтобы не прийти к такому же разговору?       Гарри не ответил сразу, а когда заговорил, так и не повернулся к нему: — Устал. — Возможно, тебе стоит поспать ещё несколько часов. Я могу навестить тебя позже вечером, если хочешь. Слова труса. И что хуже, они шли от самого сердца. — Я не могу спать, — безэмоционально ответил Гарри. — Семь дней сна думаю мне хватило. — Ты вернулся с самого края. Перестроил свой разум с самого основания. Это не то, что можно легко пережить. Твоему разуму нужно отдохнуть.       Гарри раскрыл рот, но сдержал слова глубоким вдохом. — Я в порядке. Просто… можно я пойду к себе в комнату? — В свою комнату? — В подвал. В камеру.       Альбус закрыл глаза и отвёл взгляд: — Это больше не твоя комната.       Гарри резко повернул голову, в его взгляде мелькнуло недоверие с подозрительностью: — Почему? — Потому что я ошибался. Потому что ты не монстр. Ты не тот, кто должен заслуживать искупление или сидеть взаперти за это. — Альбус попытался поднять глаза, но не смог. — Ты просто мальчик. Мальчик, которого я не смог защитить. — А как же остальные? — Кому‑то это не понравится, и, уверен, кто‑то вообще будет избегать Гриммо какое‑то время. Но это моё окончательное решение. Я его не изменю. К тому же, большинство согласится, что после того, что сделал с тобой Северус, именно он, а не ты, заслуживает быть в той камере.       Гарри почти вздрогнул, но прежде чем Альбус успел его успокоить и сказать, что правду знают немногие, тот спросил: — Вы посадили Снейпа в мою камеру? — Аластор, — пояснил он. — Сразу после того, как нашёл вас двоих в подвале. Я его пока не выпускал. — Пока? — Жаль, что всё не так просто, как тебе бы хотелось, — быстро сказал Альбус, пытаясь сгладить беспокойство в голосе Гарри. — Но правда в том, что Северус - важнейший агент Ордена. Он заслуживает того, чтобы сидеть там и отвечать за то, что сделал с тобой. За всё, что делал на протяжении твоей жизни. Мне это не нравится ничуть не больше, чем тебе, но очень вероятно, что мне придётся его отпустить, чтобы он продолжил работу в Ордене. — Почему? — спросил Гарри скорее с любопытством, чем с гневом. — Какое хитроумное зелье этот ублюдок использовал, чтобы обворожить вас и получить место во… всём, чем вы там занимаетесь? — Орден Феникса - последняя линия обороны против Волдеморта и его армии. Когда Министерство оказалось неспособным выполнить эту задачу, а у Волдеморта слишком много сторонников, Орден стал основной силой в борьбе с тьмой, угрожающей Британии. Северус работает на нас как тройной агент, наш источник сведений о планах и нападениях Волдеморта. Как бы мне ни было тяжело это признавать, он незаменим. Информация, которую он нам передавал, спасла сотни, даже тысячи жизней. Он спасал многих членов Ордена из ситуаций, которые почти наверняка кончились бы их смертью. А иногда, в редких случаях, он рисковал собственной жизнью, добывая тёмные артефакты у других Пожирателей, чтобы снизить угрозу. — А где он был, — голос Гарри дрогнул, — когда моих родителей пытали и убивали Пожиратели смерти? Блэк. Лестрейндж. Крауч. Если он спас так много жизней, почему не спас их? — Северус Снейп - худший из чудовищ, теперь я это знаю. Но тогда он не знал об этой атаке. Это была вылазка небольшой группы фанатичных Пожирателей. И хотя у тебя есть масса причин ненавидеть Сириуса, его там в ту ночь не было. Он не предавал твоих родителей, тем более не пытал и не убивал их. — Он был там. Я видел. Он их убил. — Я тоже в это верил. Одна из причин, по которой Сириуса сочли предателем Поттеров и Пожирателем смерти, была в том, что его видели, покидающим коттедж Поттеров, когда прибыли мракоборцы. Почти дюжина свидетелей утверждала, что он был на месте и даже напал на мракоборцев при побеге. Но я видел его воспоминания, использовал на нём сыворотку правды. Его подставили.       Гарри снова уставился в стену, сжимая ногу так сильно, что пальцы впились в ткань. — У Сириуса много грехов, но этого среди них нет, — тихо добавил Альбус. — Так если… если вы оставите Снейпа в камере, что тогда? Как это повлияет на войну? — Боюсь, я не могу ответить. Слишком много переменных. Но пользы это точно не принесёт.       В лице Гарри начала проступать злость, он всё сильнее рвал ткань на ноге, будто стараясь не сорваться. Исчезла та уверенность, что была минутами раньше. Он снова становился тем мальчиком, которого Альбус встретил в камере несколько ночей назад. И только после огромного внутреннего усилия Гарри выдохнул и его лицо приняло выражение обречённого спокойствия. — Выпустите его. — Что прости? — Выпустите его из камеры. Из подвала. Просто… держите его, блядь, подальше от меня.       Лишённый слов, Альбус только смотрел, как Гарри встаёт и проходит мимо него, отвернувшись. Даже с разрешения Гарри это решение оставалось для него тягостным. После всего, что сделал Северус, это казалось неправильным. Но поддержка рационального выбора хоть и не принесла утешения, дала ему необходимое оправдание, чтобы выпустить Снейпа. Без уверенности, что Гарри поймёт, он бы, возможно, так и не смог на этой пойти. — Что теперь? — спросил Гарри, не дав ему ничего ответить. И Альбус был даже благодарен за смену темы. — Я возвращаюсь к Лонгботтам? К Августе? — Нет, — заверил он. — Ты останешься здесь, на Гриммо, до конца зимних каникул, а потом вернёшься в Хогвартс. В этой самой комнате, если точнее. Твой сундук уже разобран, одежда развешена в шкафу или аккуратно сложена в ящиках. Всё, что у тебя было, ты найдёшь здесь, и уверяю, что никто не рылся в твоих вещах. Всем занимался Кричер по моему приказу.       Гарри подошёл к двери, на которую он указал, и открыл её, обнаружив ряд белых рубашек Хогвартса, выглаженных и развешанных рядом с отдельной группой маггловской одежды. — Когда Кричер сказал, что у тебя нет обычной одежды в сундуке, Молли съездила в Лондон и купила тебе несколько вещей, которые, по её мнению, тебе нужны, — добавил Альбус.       Гарри почти улыбнулся, перебирая каждую рубашку с какой‑то почтительностью, но его лицо помрачнело, когда взгляд упал на школьную форму. Белые рубашки с зелёным галстуком на каждой. Он на миг словно испугался, как будто смотрел в глаза чудовищу, но затем расправил плечи, и в лице снова появилась решимость. Он взял рубашку с зелёным галстуком и швырнул её на кровать, не заботясь о том, как она упадёт. — Грюм будет приносить мне еду? — спросил он почти небрежно. — Если хочешь. Он и Андромеда решили взять на себя заботу о тебе на следующий месяц, так что будут жить здесь, на Гриммо, вместе с тобой. Уизли тоже останутся здесь на зимние каникулы, а Невилл и Гермиона наверняка будут наведываться через день. Ты можешь свободно передвигаться по дому: обедать на кухне, учиться в библиотеке или просто отдыхать в гостиной. Ты здесь не заключённый. — То есть я могу уйти, когда захочу? — в голосе Гарри тут же зазвучала саркастическая нотка. — Не совсем, — попытался улыбнуться Альбус, но у него не вышло. — Ну конечно. — Кроме запрета покидать дом, я лишь прошу тебя вести себя цивилизованно с теми, кого встретишь в поместье, когда выйдешь из своей комнаты. Никаких ссор или чего-то подобного. В идеале это мог бы быть шанс помириться с ровесниками, но я не стану тебя к этому принуждать. Если не хочешь их видеть или с ними разговаривать - не надо. Но на ближайший месяц это твой дом. Делай в нём что хочешь, пока соблюдаешь эти правила. — Приемлемо, — отозвался Гарри, не поднимая глаз. Его руки задержались на подоле фланелевой пижамной рубашки, и он на мгновение ощутил ткань, а потом резко стянул её.       Схватив с кровати белую рубашку, он начал расстёгивать пуговицы, повернувшись так, что на глаза Альбусу предстала ярко-красная рана. Он никогда прежде не заставлял себя смотреть на неё, избегал этого, утверждая, что достаточно лишь знать о её существовании. Но увидеть её, значило сделать всё куда более реальным, лишить двусмысленности и ясно осознать, насколько жестокой была атака. Ему почти слышались крики, которые вырвались бы у одиннадцатилетнего мальчишки, каким он когда-то был.       Альбус резко поднялся, отведя взгляд от раны, и направился к двери. Слишком многое он хотел бы сказать Гарри: извиниться, дать сотню обещаний, заверить его, найти способ начать искупать ту боль, которую причинил. Но слов не находилось, а в глубине души он чувствовал, что это последнее, чего Гарри сейчас хочет. И всё же, подойдя к двери и распахнув её, он остановился, прежде чем выйти. — Гарри…       Тот повернулся к нему с непроницаемым лицом. — Да, сэр? — Можно задать тебе вопрос? Личного характера.       После секунды колебаний Гарри почти неохотно покачал головой. — Когда ты был без сознания… внутри своего разума. Что ты видел?       Глаза Гарри оставались прикованы к нему, и, когда он заговорил, в его голосе звучало ледяное спокойствие, будто говорил не он, а какая‑то высшая сила: — Себя.

***

      Гриммо‑плейс       9 января 1996 года       16:30       Рон ненавидел Амбридж с того самого момента, как она переступила порог Хогвартса. Всё - от её писклявого, наигранно‑любезного голоса до того, как она с удовольствием мучила Невилла за слова о возвращении Того‑Кого-Нельзя-Называть. Но когда она объявила, что зимние каникулы будут вдвое длиннее обычных, он задумался, а такая ли уж она злая. Ненависть никуда не делась, но, честно говоря, трудно было сердиться на того, кто подарил лишний месяц отдыха без домашних заданий. Всё‑таки он был не Гермиона.       Хотя, как оказалось, всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Рон начал подумывать, что Амбридж из тех, кого Трелони превозносила бы за «Дар». Что этот дополнительный месяц каникул всего лишь изощрённый способ заставить его страдать так, чтобы он не смог обвинить её напрямую. Нападение на отца, Перси, который по‑прежнему вёл себя как осёл, и он сам с братьями, превращённые в переросших домовиков, вынужденных от утра до вечера убирать старый дом Сириуса… Половина дня уходила на работу, остальное на еду и душ. На то, чтобы просто перевести дух, времени почти не оставалось. А отдых? В доме, где одновременно жили семеро Уизли, безумный шрамированный тип, какая‑то незнакомая женщина, державшаяся особняком, и змея, разгуливавшая, как у себя дома.       И он начинал задумываться: а так ли уж плохо было бы остаться в Хогвартсе, даже под властью Амбридж?       Невилл и Гермиона очень помогали. Они наведывались почти каждый день, и, хотя ненавидели работать по дому не меньше него, вместе это было терпимее. Без глупых шуток близнецов и без занудных речей Джинни. Именно поэтому он часто ловил себя на том, что ждёт начала учёбы, даже несмотря на нелюбовь к самим урокам. С Невиллом и Гермионой он был по‑настоящему счастлив. И хотя со второго курса всё стало мрачнее и серьёзнее, он не променял бы их дружбу ни на что.       Если бы только в доме были они трое. Гарри Поттер воспринял свою новую свободу как должное: ходил по дому, словно он принадлежал ему, и оглядывал всё холодным взглядом, от которого у Рона бегали мурашки по спине. Грюм постоянно был рядом, ел с ним, причём они часто обедали до или после остальных. Он даже стал водить Гарри в библиотеку Блэков и советовать книги, которые тот уносил в свою комнату и читал тайком. Андромеда, мать Тонкс, тоже взяла его под опеку почти по‑матерински: заботилась о нём и едва ли не сопровождала по дому.       В то время как остальные вкалывали, как рабы, Гарри позволяли есть и пить всё, что он хотел. А если он решал провести весь день в гостиной, наблюдая, как они убираются, то никто и слова не говорил. Даже его мать заступалась за него, когда близнецы что‑то высказывали, и всегда была готова помочь, хотя он почти всегда отказывался. Джинни тоже, пусть и не так явно, как мама, стала разговаривать с ним почти каждый день. Коротко, тихо, наедине, но всё же каждый день с момента, как он очнулся.       Рон смирился с тем, что Джинни и мама на стороне Гарри, и даже с тем, что этот ублюдок спас им жизни в «Трёх мётлах». Хотя они с Невиллом и Гермионой спасли его на втором году, так что он считал себя в этом плане квитым. А раз мама внезапно стала опекать «змею», а отец выглядел так, будто снова вот‑вот упадёт без сознания при любой семейной ссоре, он предпочитал просто не трогать эту тему. Тем более, что последние несколько дней Поттер не начинал с ним конфликтов, не говорил ничего ни ему, ни Невиллу, ни близнецам. И если Гарри, чёртов Поттер, готов оставить всё как есть и жить своей жизнью, то и он будет делать то же самое.       К несчастью, как только он начал мечтать избавиться от него, двое его других друзей лишь сильнее помешались на Поттере за последние пару недель. — Не могу поверить, что ты его защищаешь! — воскликнул Невилл накануне вечером, когда они с Гермионой убирали одну из множества пустых комнат на третьем этаже. — Я его не защищаю, я лишь говорю, что мы на самом деле о нём ничего не знаем. Ты сам это говорил! — Мы знаем, что он убил Монтегю… — Знаем ли? — Это ты сама всё выяснила! Мы видели, как он вырезал тех людей в «Трёх мётлах», так что вряд ли он брезгует убийством. — Он спас мне жизнь, — резко сказала Гермиона. — Всем нам, помнишь? То есть… да, он был немного… — Психопатом? Убийцей? Безумным монстром? — Сьюзен убили у него на глазах… — Чёрт, да ты прямо как Джинни, — рявкнул Невилл. — Он ублюдок, и он убил Монтегю. И плевать, если ты вдруг решила это отрицать, но  это факт. Орден тоже с этим согласен. — Орден? Кто? Сириус и Римус? Тонкс? Они его избили и бросили в камеру. Сломали его палочку! — Не помню, чтобы ты тогда сделала что-то против этого, — холодно ответил Невилл.       Гермиона на миг выглядела поражённой, но её лицо быстро ожесточилось. — Ты невероятный, знаешь об этом? Не припомню, чтобы я говорила тебе, что ты мало сделал для Седрика и Крама, правда? — Даже не смей. Это совсем другое… — Ты не видел Сириуса в ту ночь! — закричала Гермиона. — Взбешённый, обезумевший, а я без возможность творить магию. Что я должна была сделать?       Невилл не ответил, и вскоре Гермиона вышла, хлопнув дверью. Это была далеко не первая ссора о Гарри Поттере, и явно не последняя. Ублюдок умел рушить всё даже без личного присутствия. Одно только его имя словно заставляло дом стонать. Обычно именно он спорил с Гермионой, а Невилл всегда был миротворцем между ними. Рон никогда не понимал, насколько это тяжёлая роль, пока сам не начал глотать каждое слово, которое хотелось выкрикнуть, и не пытался напомнить им, что они всё же друзья. Он только надеялся, что успеет это сделать, прежде чем кто‑то из них скажет или сделает что‑то непоправимое.       Прошло всего пару дней с начала нового года, когда Рон заметил, что с Невиллом что‑то изменилось. Он стал куда агрессивнее по отношению к Поттеру,  до такой степени, что одно упоминание его имени от любого человека заливало лицо Невилла кровью и заставляло замолкнуть на пару часов. Пришлось немало его подталкивать, прежде чем Невилл наконец рассказал о своей встрече с Элаем. — А что я должен был сказать? — ныл Невилл, когда Рон обозвал его идиотом за то, что он пообещал помочь тому доказать, будто Гарри убил Грэма. — Я откуда знаю! — воскликнул он. — «Сожалею о вашей утрате». «Мои мысли и молитвы с вами». Или любую другую чушь, какую говорят людям, у которых несколько месяцев назад жестоко убили брата. Но не клясться в верности какому‑то мудаку, которого ты едва знаешь, чтобы свалить сумасшедшего убийцу. — Ты не видел, как он на меня смотрел, Рон. Ты не понимаешь, как они все на меня смотрят. Как я должен быть их спасителем, человеком, на которого они равняются, если я даже не могу доказать, что Гарри Поттер убил Монтегю? Это же почти все знают, чёрт возьми! — Не знаю, приятель, — пожал плечами Рон. — Но идея всё равно паршивая до ужаса. Просто не доверяй этому типу, ладно? — Почему? — Он жуткий, вот почему. Его брат был в Слизерине, и, уверен, большинство Монтегю тоже были там. — Но он же в Когтевране. — Шляпа могла ошибиться, — снова пожал плечами Рон. — Да брось, — закатил глаза Невилл. — Я знаю, ты не любишь слизеринцев, и понимаю почему, но это не значит, что каждый, у кого родственник из Слизерина, злодей. — Знаю, — сказал Рон, мысленно поморщившись, ведь его мать в последнее время стала твердить ему то же самое. — Но всё же… есть в нём что‑то, от чего у меня мурашки.       Невилл лишь пожал плечами, и Рон понял, что его слова проигнорированы. Как бы он ни соглашался с Невиллом насчёт Поттера, Элайджу Монтегю он не считал лучше. А ещё больше его тревожило, как отреагирует Гермиона, когда узнает обо всей этой затее. Очень уж ему хотелось, чтобы в тот момент его рядом не было.

***

      Поместье Шэдоуфилд       10 января 1996 года       15:45       Полнолуние всегда пробуждало в нём худшее. Будь то чудовище, в которое он превращался на эту ночь, или же недели жуткого ощущения, будто тело собирается заново после того, как его растянули и разорвали изнутри -  состояние, которое можно сравнить с тяжёлой ломкой, сильнейшими мышечными болями и беспросветной депрессией, лишь слегка отпускающей спустя неделю.       Годы назад он и представить себе не мог боли хуже этой. Всё изменилось в ту роковую ночь, когда Гарри прокрался в его кабинет и изменил его зелье. С тех пор ничего не было по‑прежнему. После пары полнолуний превращения вернулись к обычному ходу, и он снова смог сохранять разум с помощью «Вольчего противоядия», который Дамблдор по‑прежнему присылал ему после его ухода с преподавания. Но дни после стали куда мучительнее.       Раньше последствия казались сокрушающими, но он мог, пусть и с трудом, вставать через пару дней, ходить по дому, приготовить себе обед, даже заняться какими‑то мелкими делами. Он редко это делал, но мог пересилить боль и справиться. Теперь нет. Что бы Гарри ни сделал с зельем почти два года назад, он подарил ему такой ад, какого он ещё не знал.       Четыре дня после полнолуния он не мог физически двигаться. Не мог поднять руку выше нескольких дюймов, а значит, тем более не мог дойти до туалета, прежде чем тело предавало его, и он оказывался в зловонной вони. Не мог есть без того, чтобы кто‑то не кормил его с ложки прямо в постели. Не мог делать ничего, кроме как приоткрывать глаза и терпеть нескончаемые муки, пока тело испражнялось само по себе и, чаще всего, его рвало прямо на простыни.       Лишь на пятый день он мог встать и сделать несколько шагов, хоть и предельно слабо. И только спустя чуть меньше двадцати дней он снова чувствовал себя почти нормально, но ненадолго, ведь меньше недели спустя начинали проявляться симптомы приближающегося полнолуния. Его прежнее состояние слабости стало для него новой нормой на три четверти месяца.       Сириус и Тонкс были с ним всё это время. Заботились о нём в самые худшие дни и делали вид, будто ничего такого не происходило. Каждый день они обновляли чары на самоочищающемся подгузнике, который он с унижением носил уже год, убирали с постели рвоту, кормили его, чтобы он не умер с голоду. Это было спасением, и он не хотел даже думать, что было бы без их помощи.       К несчастью, ему и не нужно было воображать. С того дня, как они сломали палочку Гарри, Тонкс почти не выходила из дома и не появлялась, чтобы помочь ему в дни после полнолуния. А Сириус, хоть всё ещё и был рядом, но его рассудок стремительно рушился после появления Гарри на Гриммо и его изгнания из Ордена. Дёрганый и нервный, он становился всё менее способным поддерживать нормальный разговор. Так что неудивительно, что, кроме Кричера, который приходил раз в день покормить его и убрать рвоту, прежде чем он сам это сделает, у него не было никого в его страданиях. Никого, кто мог бы обновлять чары на подгузнике, которые перестали действовать на третий день, и, что ещё важнее, никого, кто дал бы ему столь необходимое сочувствие, пока разум беспощадно терзал его самыми сокровенными комплексами и оставлял в груди бездонную пустоту.       И когда он переживал своё первое полнолуние после того происшествия в одиночестве, он не мог не думать, что это его кара за всё. Гарри приговорил его к этой жизни адских мучений, точно так же, как и он сам когда-то отказался помочь Гарри с Дементорами, даже видя, как те целенаправленно охотятся на него, и зная от Минервы и Авроры, что у него плохо идут попытки освоить чары Патронуса, он всё равно не стал помогать. Он считал это заслуженным наказанием, и самые тёмные уголки его души терзали его за то, каким бессердечным ублюдком он тогда казался. Мысль о том, что Гарри мог быть жертвой, озлобленным и нападавшим только потому, что чувствовал себя одиноким и напуганным, никогда не приходила ему в голову. По крайней мере, до того момента, как он увидел огромный шрам на его спине.       Первые дни после полнолуния его душили стыд и раскаяние. Он считал, что сама Судьба даёт ему второй шанс, когда в тот самый день, как он смог выбраться из постели, в Шэдоуфилд дошли новости о том, что Гарри пришёл в себя. Гермиона была удивлена, заинтригована и насторожена одновременно. Он ей ничего не рассказал, она даже не знала, что Гарри перевели из подвала в одну из комнат на Гриммо. Аластор был крайне настойчив, чтобы никто из них троих не допустил утечки хоть какой-то существенной информации о том, что они увидели в подвале. Он вжал его в стену и пообещал очень мучительную и живописную смерть, если тот хоть попытается использовать произошедшее против Гарри.       Римус попытался возмутиться намёком, хотел бы, но чувствовал только ненависть к самому себе за то, что когда-то действительно поступил бы именно так. Всё же смутные слухи о том, что Снейп избил Гарри до потери сознания, начали расползаться по Ордену. Это было неизбежно, особенно с исчезновением Снейпа после той ночи. Но никто не узнал ни о шраме, ни о всей тяжести нападения. А вот почти жадный блеск в глазах Гермионы заставил его сердце сжаться. Она это так не оставит. Но всё это казалось ничтожным в тот момент, когда Сириус со скрипом отодвинул стул и, кипя от ярости, выбежал из кухни. — Что это было? — потребовал он объяснений у старого друга позже в тот же день, в кабинете. — Ты что, издеваешься? — огрызнулся Сириус. — Этот маленький ублюдок проснулся, вот что. Мелкий, блядь, не мог просто сдохнуть и оставить этот мир хоть чуть лучше.       Глаза Сириуса, налитые кровью, никогда ещё не выглядели такими злыми. В них горела чистая ярость, которую он не видел со времён их пятого курса в Хогвартсе. — Ты не можешь быть серьёзным. Он твой крестник, он сын Джеймса, ради всего святого! — ОН НЕ СЫН ДЖЕЙМСА! — взревел Сириус, сметая всё с письменного стола и с силой опираясь на него руками. — Сын Джеймса никогда бы не стал таким, как мы. Он - ничто иное, как испорченный ублюдок Снейпа. Пятно на памяти Джеймса и Лили. — Он ребёнок, — резко ответил Римус, от усилия почувствовав тошноту и дрожь в ногах. — Как ты можешь такое говорить? — Это ты мне всё про него рассказал. Ты рассказал, каким монстром этот мелкий показал себя. Он проклял тебя. Разрушил твою жизнь до чёртиков. — Я ошибался! — Нет, не ошибался! Ты был прав. До того, как Дамблдор и вся эта убогая пародия на Орден промыли тебе мозги своими сказочками о прощении и счастливых концовках. Мы живём в реальном мире, Римус. Такого дерьма не бывает, кроме как в детских книжках и бреднях старых маразматиков. — Ты… ты не понимаешь. Ты не имеешь права так говорить о нём, когда ты не знаешь того, что знаю я… — Что? — процедил Сириус. — Чего именно мне не хватает? Что его чуть не забили до смерти, когда ему едва исполнилось три года? Что его все в жизни только и делали, что мучили? И что с того? Это лишь доказывает, что я прав. Это лишь показывает, что он стал чудовищем. Таким же, как и мы. — Я не чудовище, — тут же сказал он. — И ты тоже не был таким. — Мы все здесь чудовища. Просто я единственный, кто готов это признать. Сколько людей мы убили на войне, чтобы выжить? Скольким друзьям мы дали умереть из-за собственных тупых ошибок? И что, мы избили какого-то пацана, сломали ему палочку, и это, по-твоему, хуже всего остального дерьма, что мы натворили? Нет. Мы стали чудовищами, потому что нам пришлось. И мы не можем это изменить. А ты… ты самое большое доказательство. Сколько бы ты себе ни врал, это не изменить. Продолжай отрицать, держись за свой тупой кодекс чести, прикидывайся безобидным профессором. Но это не отменяет того, что, когда полная луна встанет в небе, ты всё равно станешь монстром. — Ты ошибаешься. — Нет. И ты это знаешь. И знаешь, кто меня этому научил? Ты. После пятого курса ты сказал мне, что я проклят, что гнил изнутри. Сказал, что как бы я ни пытался, никогда этого не изменю. И знаешь что? Я пытался. И я провалился. Ровно так, как ты и сказал.       Он помнил эти слова, слишком ясно. Те самые, что разрушили их дружбу и надломили сердце Мародёров. Всё изменилось после той ночи с «шуткой», и если бы ему пришлось указать момент, с которого пошла вся эта цепь боли, что теперь заполняла жизни всех участников, это было бы утро в больничном крыле.       Но сейчас он не собирался ворошить прошлое. Едва хватало сил, чтобы ходить по дому, не говоря уже о том, чтобы спорить с пустой оболочкой некогда близкого друга. Он просто ушёл. А следующие несколько дней делал всё возможное, чтобы добраться до Гарри. Поговорить с ним, извиниться, сделать хоть что-то, чтобы унять этот разъедающий изнутри стыд. Но в ответ он получал только холодные взгляды, и то, если везло, а не полное игнорирование. И каждый раз, когда он пытался перехватить его и начать разговор, рядом оказывался Аластор, вышвыривал его из дома, не дав договорить и фразы.       Три бессонные ночи он пытался достучаться и не получил ничего. Хуже всего было то, что он был уверен: он это заслужил. Он заслужил всё, что с ним произошло и продолжает происходить. И когда он не нашёл утешения в Гарри, никакой возможности искупить вину, он вернулся к тому, что помогало ему за границей - бутылка алкоголя.       В таком состоянии его и нашёл Ричард Грейнджер: почти три четверти бутылки пусты, голова лежит на столе. Он бросил на него тот самый взгляд, который Люпин слишком хорошо знал, как и все, кто узнавал его секрет и замечал последствия полнолуния. Убрав бутылку, он последним помнил, как, обняв маггла за плечи, позволил тому отвести себя наверх.

***

      Гриммо-Плейс       11 января 1996 года       02:35 ночи       Гриммо-Плейс всегда было одиноким местом. С того самого лета, когда Сириус его активировал, оно почти всё время оставалось пустым. Его брат едва дал ему вставить слово, прежде чем столкнул его вниз по лестнице в подвал и захлопнул дверь, и тогда показалось, что это навсегда. С тех пор, если не считать неделю с небольшим, что Гарри Поттер провёл с ним в заточении, он был один. Но вместо долгих месяцев, какими он себе это представлял, время пролетело как пара дней.       Регулус знал, что он уже не человек. Не по-настоящему. Он был портретом, отпечатком настоящего Регулуса за несколько дней до смерти. Мера предосторожности, которую он предпринял, и не зря. Но, хотя он и понимал, что теперь он всего лишь портрет, всё, что он умел, это быть человеком. Ведь, наполненный только воспоминаниями о том, каким было живое, настоящее существование, он никак не мог чувствовать себя одним из тех вечных портретов, что висели в его старом доме, а также в замке, где он когда-то учился магическим искусствам.       Может быть, это магия портрета влияла на него, заставляя ощущать течение времени только тогда, когда поблизости был кто-то, с кем можно поговорить или за кем можно подглядывать, а в остальное время словно всё замирало в тёмной пустой комнате. Впрочем, он полагал, что бывают и худшие участи. Например, то, что случилось с портретом его дорогой матери: сорванный с рамы, которая до сих пор висела в прихожей, портрет утратил магическую связь и фактически был уничтожен Сириусом. Не то чтобы брат сильно переживал, он всегда ненавидел их мать.       Проснуться через пятнадцать лет после смерти было далеко не лучшей перспективой, но, к счастью, насколько он понял, война всё ещё была в самом начале. А значит, ещё не поздно: сведения, которыми он владел, могли пригодиться, если бы кто-то захотел его выслушать. Но, учитывая то, что он сделал, он не удивлялся, что этого не происходило. Задним числом он понимал, что поместить свой портрет туда, что стало впоследствии штабом Ордена Феникса, было худшим выбором из возможных.       Хотя, зная свою удачу, он был уверен, что его друг, скорее всего, оказался в куда более дерьмовом положении. Наблюдая за людьми из своей прошлой жизни, за тем, как война изменила их, и понимая, к чему привело его собственное отсутствие дальновидности… он начинал думать, что погибшие, возможно, оказались самыми везучими. Особенно учитывая Сириуса. Тот был неузнаваем по сравнению с тем, каким Регулус видел его в последний раз - человеком, избежавшим семейного проклятия Блэков и пытавшимся быть лучше, чем был на самом деле. Несомненно, он сам приложил руку к разрушению души брата, но ему было интересно, что ещё произошло, что довело всё до такого.       Но всё, что ему оставалось, это сидеть и размышлять, гадать, мечтать о том, что было бы в другой жизни. Хотя, скорее всего, она всё равно закончилась бы плохо, учитывая тайну Темного Лорда. Но мечтать ему никто не запрещал. Когда ты всего лишь портрет мёртвого человека, запертый в заброшенном подвале, занятий немного. Гарри оказался желанным собеседником. Окном в этот странный мир будущего, в котором он очнулся, и тем, с кем ему нравилось говорить, пусть даже большую часть времени он только подшучивал над мальчиком.       Северус, напротив, никогда не был приятным собеседником. Он вообще с ним не разговаривал и даже не показывался из темноты комнаты. Кто знает, что мог бы сделать человек, питавший столько ненависти и к нему, и к его брату, если бы представился случай. А это никому бы не помогло. Тем не менее, наблюдать за его разговорами с Дамблдором было любопытно: как он оправдывал свои чудовищные поступки, прикрываясь тем, что воспитывает Гарри, делая его сильнее. Но ещё интереснее было то, что Снейп, главный прихвостень Тёмного Лорда в школьные годы, оказался тройным агентом на службе у Дамблдора.       Хотя скорее это было забавно, чем интересно. Но теперь всё, что имело хоть какое-то значение, было любопытнее, чем муха, летающая перед его портретом.       Неудивительно, что на днях Дамблдор спустился и, хоть и нехотя, отпустил Снейпа, приказав отправиться к Тёмному Лорду, а затем немедленно вернуться с нужными сведениями. Человек с такой ценностью, как тройной агент, не мог долго гнить в камере.       А Гарри всё не появлялся. Дни шли, и одиночество снова начинало давить на него. И вот он услышал это. Скрип двери.       Слишком тихий, чтобы его заметить; едва ли кто-то дальше пары метров от двери смог бы его уловить. Но он услышал. Дверь тихо закрылась, и медленные шаги зазвучали на лестнице вниз. После всех событий последних недель даже муха была бы поводом для интереса, но в этот раз интерес был куда больший: из тени вышел Гарри Поттер. — Ну надо же, — улыбнулся Регулус. — А я уж думал, что никогда тебя больше не увижу, малыш.       Гарри его проигнорировал, прошёл мимо комнаты и открыл дверь камеры, оставленную приоткрытой. Встав в центре своего прежнего «дома», он молча внимательно осмотрелся, а потом подошёл в левый угол и присел на корточки. Что-то положив в карман, чего Регулус не успел разглядеть, он выпрямился и повернулся к нему. — Несколько дней уже как очнулся, и только теперь решил меня навестить? — Регулус сделал вид, что ужасно расстроен, даже выдавил из правого глаза слезу, которая скатилась по щеке. — Я думал, между нами что-то настоящее. — Кто-нибудь видел тебя? — голос его был жёстким, серьёзным и куда более взрослым, чем обычный раздражённый тон, к которому он привык. — Нет, — ответил тот, мгновенно сбросив маску, потому что интерес взял верх. — Ну, Сириус знает, что я здесь, но кроме него, думаю, никто. — Хорошо, — сказал Гарри. — Ты идёшь со мной.       Регулус прищурился. Это выражение он видел в зеркале - решимость, смешанную с неутолимой жаждой. — Что ты задумал?       Гарри не улыбнулся, его лицо не дрогнуло. Но взгляд стал ещё более твёрдым, полным убеждённости.

***

      Тюрьма Азкабан       12:30 дня       Ему понадобилось больше времени, чем он ожидал, чтобы вырваться из заточения в доме на площади Гриммо. Дамблдор всегда был человеком, прекрасно видевшим общую картину. Каждое его действие, каким бы добрым или случайным, ненужным или спонтанным оно ни казалось, всегда было шагом к его конечной цели. Это было в его натуре, в самой основе того, кем он был задолго до встречи с Гриндевальдом. И хотя он работал над тем, чтобы избавиться от мантры, которая когда‑то разорвала Европу на части, она всегда оставалась частью его сущности. Змея может сбросить кожу, но изменить себя глубже, чем на поверхностном уровне, она не в силах. А если змея не способна на это, то что уж говорить о льве?       Его освобождение никогда не вызывало сомнений, но он просчитался, недооценив, насколько сильно Дамблдор позволит себе поддаться предвзятости болванов, засевших в старом особняке Блэков. Задним числом, с точки зрения холодной логики, это было объяснимо. На самом деле он не осознавал, какой шум поднимут его действия для Грозного Глаза и остальных. В конце концов, они ведь позволяли Блэку беспрепятственно избивать мальчишку, и лишь тогда отвернулись от него, когда тот сломал его палочку. Если бы он этого избежал, ограничившись лишь тем, что избил и запер парня, вряд ли бы они так резко ополчились против него.       Труднее всего принять горькую правду, когда она пачкает твои собственные ботинки. Они могли сколько угодно твердить, что не знали, пытаться утешить себя мыслью, что поступили правильно, когда поняли масштаб ситуации. Но всё это было для самоуспокоения. Как бы они ни старались, это ничего не меняло для так называемой жертвы. Это лишь помогало им убедить себя, что они заботились о мальчике.       Они кричали на него, осыпали проклятиями, пытались сделать изгоем, точно так же, как это сделали с Блэком. Весь Орден отправил его к чёрту, а он лишь сдерживал улыбку позволяя себе смеяться внутри. Холодные и сырые коридоры Азкабана, где каждая тень хранила призраки замученных душ, отдавших здесь последний вздох, лишь усиливали влияние дементоров над башней. Но этот привычный, подавляющий ужас был заметно слабее: большая часть дементоров была отправлена сеять хаос по Британии.       Азкабан издавна внушал ужас каждому волшебнику и ведьме, почти такой же, как и Отдел Тайн. Грязнокровка ты или чистокровный, неважно, одно только упоминание этого места вызывало холодок по спине у любого, кто хоть что‑то о нём знал. Он помнил, каким влиянием оно обладало ещё в его школьные годы в Хогвартсе. Даже такие, как Малсибер и Эйвери, худшие из худших в слизеринских подземельях, замолкали, когда кого‑то из известных Пожирателей Смерти приговаривали к Азкабану.       Это было больше, чем просто тюрьма. Она стала символом того, что ждёт любого Пожирателя Смерти в случае поражения. Именно поэтому каждый, кого принимали во Внутренний круг, обязан был взять кодовое имя и ему строго запрещалось использовать настоящие имена в мантии. Мучительная судьба любого, кто выбрал этот путь и был пойман, была лучшим предостережением для желающих встать под знамёна Тёмного Лорда.       Теперь же всё изменилось. Башня пала. Завоёвана. Стала новой базой операций. Едва прошло две недели с момента осады, а Тёмный Лорд уже обосновался здесь окончательно. Тюрьма теперь была почти пустой, всего по нескольку человек на этаж. Большинство узников, принявших предложение Тёмного Лорда, давно покинули башню, выполняя приказы Внутреннего круга. Те, кто остался, стали охранниками, пушечным мясом, слугами истинных приспешников Лорда. Они присматривали за теми, чей разум был сломан дементорами, и обслуживали тех, кто ещё сохранил рассудок.       А чтобы никто не сомневался в том, кто теперь хозяин, Тёмный Лорд занял верхний этаж башни. Он был величиной в два обычных этажа, с остатками прежнего потолка по краям и уничтоженными камерами, что раньше удерживали узников. Здесь теперь находился компактный военный зал в передней комнате и белый трон, перенесённый из особняка Мальфоев. Всё стало ясно: он намерен править отсюда.       В отличие от Дамблдора, Тёмный Лорд был тщеславен и высокомерен. Двадцатифутовый трон, чтобы казаться выше и внушительнее; демонстрации силы при малейшем недовольстве; по два дементора по обе стороны трона, жадно вглядывающихся в твою душу… Он никогда не упускал случая показать, насколько превосходит тебя. Большинство приспешников его обожали, другие просто смирялись и подчинялись. Но Лорду это было безразлично: главное, что они исполняли его волю.       В конце концов, даже если бы все Пожиратели Смерти разом восстали против него, они всё равно не смогли бы его одолеть. И каждый это понимал. — Северус, — прошипел Тёмный Лорд, и этот голос, казалось, исходил прямо из глубин сознания Снейпа, напоминая ему, что хозяин всегда прячется в его разуме. Голос холодный и острый, без намёка на эмоции. Понять, что он чувствует, было почти невозможно; порой Снейп и вовсе сомневался, есть ли у него чувства. — Ты вернулся.       Склонившись на одно колено и уставившись в пол, он ответил: — Я вернулся, мой Лорд. К вашим услугам, в чём бы вы ни нуждались. — Твоё предвидение реакции Дамблдора весьма впечатляет, как и умение справляться с ситуацией. Много ли тебе досаждали из‑за твоего бездействия до того, как мы захватили Азкабан? — Хотя Дамблдор и предвзят к нашему факультету и нашим ценностям, он человек умный. Моё бездействие выглядело скорее как забота о собственной безопасности от вашей возможной мести. Но это не отменяет моей ценности для Ордена. Остальным позволили поворчать и устроить истерику по поводу моего освобождения, но не более. — Ты всё ещё пользуешься их доверием? — в этих словах Снейп ощутил скрытую угрозу, словно сама атмосфера дрогнула. Его ценность для Пожирателей Смерти заключалась прежде всего в роли шпиона, способного поставлять сведения о Дамблдоре и Ордене. Как мастер зелий он был одним из лучших в Британии, но с появлением более опытных, вроде Клото, и одержимых экспериментами безумцев вроде Фобетора, опираться лишь на своё мастерство в зельеварении он уже не мог. — Пока да, — ответил он.       Молчание затянулось, и Снейп почувствовал, как Лорд ощупывает границы его сознания. Не прорываясь внутрь, уважение к нему он всё‑таки заслужил, но внимательно изучая, оценивая искренность сказанного. Ловя образы воспоминаний, что бродили на окраинах его подсознания. — Хорошо.       Снейп услышал, как Лорд поднялся; хруст суставов отозвался даже там, где он стоял на коленях. Лорд начал спускаться с трона, босые ступни почти бесшумно касались древних, искривлённых костей, из которых был создан этот уродливый трон. Холодная ладонь легла ему под подбородок, мягко подталкивая вверх, заставляя подняться. Высокая, костлявая фигура нависала над ним, багровые глаза прожигали насквозь. — Ты продолжишь работу над зельем, — приказ прозвучал ровно, холодно, и наивный мог бы принять его за дружелюбный. — Наши старые соратники жаждут спасения. Их разум мог сгнить, а тело разрушиться, но глубоко за ужасом, что им навязали враги, в них ещё есть польза. Они всё ещё там… ждут, тоскуют, голодают. Ты освободишь их из их последней тюрьмы, подготовишь их к мести. — Да, мой лорд, — сказал он, желая лишь одного - разорвать этот установленный зрительный контакт. — Не подведи меня, Северус, — сказал Тёмный Лорд, наконец повернувшись к нему спиной и направившись к трону. — И не строй себе лишних иллюзий. Помни, кому ты принадлежишь.       Метка на его руке шевельнулась, и в тот же миг жгучая боль впилась чуть ниже запястья. Кровь быстро заструилась по кисти, и Северус прикусил щёку, чтобы не вздрогнуть. Нельзя показать ни малейшего признака боли, которым Лорд мог бы воспользоваться. Он кивнул и опустил голову, и к моменту, когда был отпущен, вся ладонь уже была покрыта засохшими, буро‑красными полосами.       Это была опасная игра, но он играл в неё уже десятилетиями. Когда‑то это казалось ужасающим, а теперь это всего лишь профессиональный риск. Поначалу всё это было лишь способом защитить свою лучшую подругу. Ту, что всегда видела в нём хорошее, делала все те мучительные годы в Хогвартсе терпимыми. Но со временем его идеализированные представления о Пожирателях Смерти и их делах начали рушиться, открывая жестокую правду. Он понял: это не просто страховка для него и тех, кого он любил.       От Тёмного Лорда и его жажды власти не могло выйти ничего хорошего. Для него никто никогда не будет равным. Цель, которую он продавал своим последователям, была ему самому безразлична; слова - лишь способ увеличить армию и создать себе образ, как у любого честолюбивого кандидата в министры, мечтающего собрать вокруг себя толпу сторонников. Только вместо пустых предвыборных обещаний и дружелюбных улыбок он сулил «истинную власть».       Если Лорд и был мастером чего‑то, помимо магии, то в умении играть людьми. Он выискивал их сокровенные желания, доводил до безумия жаждой обладания ими и давал желаемое. После этого мало кто осмеливался повернуться к нему спиной. Ведь если он одарил их самым желанным ещё до того, как они что‑то для него сделали, в их голове не оставалось сомнений: за верную службу вознаграждение будет только расти.       А для тех, кто всё же предавал… он находил способ напомнить Британии, почему его прозвали Лордом Тьмы меньше чем через тридцать лет после падения Гриндевальда. В его рядах были самые разные люди. Садисты, утоляющие свои извращённые потребности под прикрытием приказов Лорда. Фанатичные чистокровные, одержимые идеей навсегда очистить мир от грязнокровок. Жаждущие власти, уверенные, что легче всего её достичь подле Тёмного Лорда. И наконец… фанатики. Те, кто боготворил его как божество, воплощение самой Магии. Готовые отдать за него жизнь, отказаться от имени, семьи, самих себя.       Для многих это было лишь юношеским увлечением. И он, к своему стыду, когда‑то был среди них. Но, как и большинство, переживших эту болезнь, он давно из неё вырос ещё до падения Лорда.       Но не Арес.       Он стоял на лестнице у входа на этаж Лорда, одной ногой привалившись к стене. Ждал. Причин бояться Ареса было немало. Хоть его и называли «самым верным» из всех, никто не смел над ним насмехаться. Никто никогда не видел его без маски, без мантии Пожирателя. Для одних он был идеалом Пожирателя Смерти, но для Северуса Крауч‑младший оставался лишь не повзрослевшим, помешанным на своём детских маниях мальчишкой. — Цирцея, — холодно произнёс Арес, крутя палочку в руках. — Тебе что‑то нужно? — протянул он лениво, даже не дождавшись ответа, и пошёл мимо вниз. — Да, — сказал Арес, когда тот уже достиг нижней ступени. Северус нехотя остановился и, обернувшись, вопросительно поднял бровь. Арес спускался медленно. — Гарри Поттер. — А что с ним? — Я хочу знать, где он. — И зачем? — презрительно скривился Северус, глядя на него снизу вверх. — Ты смеешь ставить под сомнение приказы Лорда? — в его голосе было больше угрозы, чем в палочке. Но Северус не из пугливых. — Не путай свои навязчивые идеи с волей Лорда, Арес. Они уже однажды подвергли его риску, сомневаюсь, что он простит второй. — Не говори мне об одержимости, — чувствовалось, что под маской он сверлит его взглядом. — Не после того, что ты сделал с мальчишкой. — Зато я не убивал его мать. — Нет, — хохотнул он зло. — Ты всего лишь с радостью предложил свою службу Лорду в обмен на честь убить отца мальчишки. И даже с этим не справился, позволив, чтоб из всех возможных волшебников тебя опередил Хвост! По крайней мере я пытался держать Долоса и Лестрейнджей в узде, пока искал нашего Лорда. Скажи, чем занимался ты, когда наш повелитель был смертельно ранен? — Горевал, — медленно произнёс он, не отводя взгляда. — Как бы то ни было, Тёмный Лорд дал мне полную власть над мальчиком. Разговор окончен. Идти против меня - значит идти против Лорда.       Северус щёлкнул языком, обойдя Ареса и взглянув наверх. — Как поэтично: «самый опасный» Пожиратель Смерти оказался всего лишь капризным ябедой. — Где он, Цирцея? — его палочка замерла вместе с резкостью слов. — До начала зимних каникул опекунство над ним взяли Лонгботтомы. — Только вот сейчас он не в их поместье, не так ли? Я проверял. Советую перестать тратить моё время и сказать, где он. — А с чего бы мне знать? — Если он не у Лонгботтомов, значит, вмешался Орден. Куда они его отвезли, Северус?       Вот оно: Северус. Раздражение, прорвавшее его сдержанность. У гриффиндорца, каким бы он ни был, терпения всегда впрок не хватало. Он всегда умел довести его до белого каления, но сейчас было бы глупо позволить перепалке перерасти во что‑то большее. Особенно если он не хотел, чтобы у Младшего появился шанс снова вцепиться в Поттера. — Если бы знал, давно бы сказал, — протянул он. Молчание Ареса говорило о его недовольстве, хотя маска и скрывала лицо. Северус уже почти двинулся дальше, но тот наконец заговорил: — Неважно. Я свяжусь с тобой, когда он вернётся в Хогвартс.       Это будет проблемой, но пока можно было отложить её на потом, в голове уже вертелись мысли о зелье, которое ждал Лорд. — И, Северус… — позвал Арес, когда тот уже шёл прочь. — Если я даже подумаю, что твоя сальная макушка рядом с моим подопечным… я заставлю тебя пожалеть, что это не Лорд избавился от тебя.

***

      Паркинсон-палас       15 января 1996 года       20:25       Прошло почти две недели с момента колоссальной ошибки Яксли. Две недели поисков по всему Северному морю хоть каких‑то следов Руквуда или Кэрроу, пока Кириан и Яксли прочёсывали весь Британский остров. Месяц, который должен был быть полностью посвящён поискам крестражей Темного Лорда, обернулся лишь препятствиями и тупиками, словно сама Судьба пыталась увести их с пути и замедлить их. Так Судьба и действовала: всё случалось потому, что она этого хотела, независимо от того, сколько у них было свободы воли. Судьба неизбежна и это не изменилось даже с того момента, как он начал использовать Нити Судьбы.       Даже в этой новой временной линии, в которой он оказался, сохранялся определённый узор. Ряд ключевых событий каким‑то образом происходил снова. И пусть детали отличались от того, что было в изначальной истории, сами события всё же случались. Это была истина, которая его раздражала и ставила под сомнение его представление о влиянии Судьбы на его жизнь и о тщетности миссии, ради которой он невольно пожертвовал разумом и телом ради работы с Нитями.       Но дьявол кроется в деталях. И если изменить их в нужном порядке и в достаточной мере, можно добиться реальных изменений. Даже если это означает, что некоторые события всё равно придётся пережить, какими бы неприятными они для него ни были.       Побег из Азкабана он предвидел и даже рассчитывал на него в своих планах, чтобы использовать возможность исследовать различные места в окрестностях Литтл‑Хэнглтона, всплывшие в ходе его исследований. И хотя его отсутствие привело к вынужденному вовлечению Панси, это оказалось наименьшей из неприятностей той ночи, особенно по сравнению с тем, что произошло спустя всего несколько дней и стало прямым следствием некомпетентности Яксли.       Напоминание об этом он положил на стол, пока все сидели вокруг и избегали его взгляда. Кэрроу была бледна и холодна; лицо её осунулось, а на месте глаз зияли две тёмные дыры.       Все смотрели на неё и он позволял тишине повиснуть, чтобы последствия их глупости дошли до каждого. — Доклад по Руквуду, — наконец произнёс он, переводя взгляд с Кириана на Яксли. — Никаких следов, — сказал Кириан. — Думаем, он ушёл в подполье. — Как именно ты сформулировал приказ, когда наложил на него Империус? — спросил Бедивер у Яксли. — Не помню, — в голосе прозвучала раздражённая нотка, которую он мгновенно пресёк одним взглядом. — Что‑то вроде: «Бежать, как только с него снимут цепи, несмотря ни на что и кто бы не попытался его остановить». — И ты не подумал сообщить нам об этом раньше? — резко бросила Панси. — Или хотя бы добавить, чтобы он встретился с нами позже. — У меня, знаешь ли, не так много времени было, когда Темный Лорд дышал мне в спину. Так что в следующий раз, малышка, может, сама пойдёшь и сделаешь всю грязную работу? — Отговорки твою ошибку не исправят, Яксли, — сказал Бедивер. — Руквуд - ценный актив не только для Темного Лорда, но и для любого, кто найдёт его и решит выудить из него воспоминания. Секреты Отдела Тайн не шутка. Любая информация оттуда может изменить исход войны ещё до её начала. Мы не можем позволить ему надолго остаться на свободе. — Мы его найдём, дедушка, — сказал Кириан, хотя Бедивер сильно сомневался, что именно он приведёт к нему безумного невыразимца. Это была ошибка Яксли, и если Судьба на то пожелает, исправить её сможет только он. — Если то, что вы, невыразимцы, ищете, настолько важно, почему мы не используем это в свою пользу? — Ты правда думаешь, что я не стал бы использовать наше самое мощное оружие против Темного Лорда? — тихо сказал Бедивер, и Яксли поёжился в кресле. — Именно поэтому твоя некомпетентность остановила всю нашу операцию. Поэтому наша главная задача сейчас - не допустить, чтобы Темный Лорд получил доступ к любой секретной информации, которой может обладать такой невыразимец, как Руквуд. — Темный Лорд сумел что‑то выведать у Руквуда?       Это был тот самый вопрос, который терзал его ум с тех пор, как Яксли признался, что не смог захватить его во время осады. Он и представить не мог, что именно могло бы заинтересовать Темного Лорда больше всего, на какие артефакты или мрачные эксперименты тот бы положил глаз, узнав правду об Отделе Тайн. Тем более о той его версии, что существовала в этой временной линии, более мрачной и искривлённой, которую они так и не сумели до конца понять, даже спустя полгода исследований, изучая каждый секретный проект и скрытую секцию внутри стен Отдела.       И, пожалуй, «невыразимец» — очень уж подходящее название в этом новом мире.       Он гадал, что именно знает Руквуд, в каких проектах участвовал. Его разум лихорадочно искал способы предотвратить будущие пожары ещё до того, как они разгорятся. Но даже будучи директором Отдела Тайн, он всё равно ощущал на себе чьё‑то пристальное наблюдение в этих стенах. Казалось, что за кулисами действуют силы, о которых он пока не догадывался, и копание в прошлом Руквуда наверняка обратит на него ещё больше ненужного внимания.       Но когда Темный Лорд вызвал его в свои новые покои в Азкабане, гадать уже не пришлось. Он сразу же аппарировал в тюрьму, метка на руке позволила пройти сквозь дополнительные защиты, установленные Темным Лордом после захвата башни. И хотя внутри его грызла тревога, встреча могла оказаться крайне опасной, снаружи он выглядел холодным и собранным. Он прошёл мимо нескольких Пожирателей Смерти, что оставались в крепости, и поднялся выше, пока не оказался в тронном зале.       К удивлению, Темный Лорд не восседал на троне, а стоял в своей военной комнате, вглядываясь в карту Британии. Приветствовал он его так же «радушно», как всегда, без видимых признаков недовольства или угрозы. Он расспросил о работе над зельем с Цирцеей и о прочих незначительных заданиях, которые поручил ему раньше, и было ясно, что истинная причина встречи кроется в другом.       Присутствие Руквуда витало в воздухе, словно он сидел рядом, внимательно слушая, ожидая своей очереди. И Темный Лорд наконец подвёл разговор к нему. — Скажи, Клото, встречал ли ты Гермеса, пока он служил в Отделе Тайн? — Не могу сказать, что встречал, мой лорд, — сухо ответил он. — Клятвы секретности, которые мы даём, защищают тайны не только от внешнего мира. Редко кто из невыразимцев знает, чем занимаются коллеги из других отделов, а тем более их настоящие имена. — Разумеется, — сказал он, поглаживая змею, выползшую к его руке. — Эти тайны скрыты даже от самого министра, не так ли? — Именно. — Но ведь теперь ты не просто глава своего департамента, верно? Пока меня не было, тебя повысили до директора всего Отдела. — Верно. И хотя мне открыт доступ к большинству проектов невыразимцев, остаются зоны, в которых я всё ещё слеп.       Темный Лорд тихо хмыкнул, устремив взгляд на флажок, отмечающий Министерство на карте. — С вашего позволения, мой лорд… чем вызван этот новый интерес к Отделу Тайн? — Помнишь, как ты заслужил место в моём ближнем круге, Клото? — Разумеется, — соврал он так, чтобы это звучало как правда. — Твоя информация о пророчестве касательно меня была крайне ценной. Как и твоя хитрость в обходе множества клятв, которые дают невыразимцы. Ты переплёл мою нить и, вместо того чтобы позволить ей оборваться и привести к моей гибели, предпочёл сохранить мне жизнь. Поэтому, когда ты сообщил, что не сможешь вынести за пределы отдела больше сведений о судьбе, я не стал возражать. Но теперь всё изменилось. — Вы полагаете, что пророчество сбылось? — Нет. Но я считаю, что оно может сбыться, если не принять нужных мер. Если я и вынес что‑то из своего опыта с мальчишкой Лонгботтомом, так это то, что нельзя быть слишком осторожным. Если Судьба решит встать на его сторону, я должен быть готов. — Чего вы от меня хотите? — лучше было не предлагать самому, а позволить Тёмному Лорду самому озвучить свои требования и выполнить их, чем рискнуть сказать лишнее и выдать то, что следовало держать в тайне.       Змея плавно заползла на стол, её длинное тело беззаботно скользило по карте, и в этот момент Лорд Тьмы поднялся. — Прежде чем Гермес успел бежать из заточения, — произнёс он, — мне удалось заглянуть в его разум. Он был изломан, изранен воздействием дементоров, но мне всё же удалось уловить кое-что. Нечто, над чем, как я полагаю, он работал во время своей службы в Отделе Тайн. Приходилось ли тебе встречать в своих исследованиях упоминания Дара Смерти? — Дары Смерти… — медленно повторил он, сохраняя внешнее спокойствие. — Слышал лишь легенды, старую сказку о том, как можно подчинить себе саму Смерть. Не более того. — В нашем мире мифы редко бывают лишены правды, Клото, — тихо произнёс Лорд. — Их искажает история усилиями неверующих, тех, кто хотел бы скрыть столь могущественные реликвии от нас, тех, кто достаточно силён, чтобы владеть ими. — Вы верите в Дары? В то, что они способны даровать простому смертному власть над самой смертью? — Нет, — холодно отрезал он. — Нет силы на этой земле, которая могла бы даровать какому-то смертному истинную власть над Смертью. Нет магии, способной вручить столь ничтожному созданию столь грандиозное могущество. Нет. Этому невозможно научиться. Это нельзя обрести или изучить. Это не та сила, которую способен вынести человек со слабой волей. Но я не простой смертный. Если Дары действительно существуют, я не знаю никого, кроме себя, кто был бы достаточно могуществен, чтобы владеть ими и одолеть их жнеца.