Величайший трюк Дьявола (Часть II)

      Дом на Гриммо-плейс       17 января 1996 года, 10:00 утра       Гарри сидел напротив неё, похожий на только что пойманное дикое животное, судорожно ищущее хоть малейшую брешь в своей новой клетке. Тишина между ними была почти ощутимой, словно невидимая стена выросла посреди комнаты, заглушая любые звуки с другой стороны. Она слышала приглушённые голоса, доносившиеся снизу, гораздо отчётливее, чем дыхание или движение в этой комнате.       Ей понадобилось куда больше времени, чем хотелось бы, чтобы уговорить его встретиться с ней вот так, и это не из-за недостатка усилий. Гарри оказался мальчиком с железной выдержкой, укрывшимся в крепких доспехах, и не только от неё, но и от Грозного Глаза Грюма и Дамблдора. Сдержанный и отстранённый, он совсем не был тем озверевшим существом, каким его описывали Люпин и Блэк. И очень скоро Андромеда поняла: главной трудностью будет не заставить его слушать, а заставить говорить.       Первые попытки разговорить его заканчивались односложными ответами и выражением лица, может и не враждебным, но совершенно лишённым интереса или расположения. Так продолжалось до тех пор, пока она не заговорила о терапии, тогда он впервые позволил себе хоть какую-то эмоцию — насмешливый смешок. — Нет, — его взгляд выражал такое отвращение, что в тот момент Грюм едва не расхохоталась. — Я не псих.       Даже после того как ей удалось уговорить Дамблдора попробовать убедить мальчика хотя бы на одну встречу, Гарри остался непреклонен. Он просто уходил из комнаты, стоило кому-нибудь завести этот разговор. Андромеда знала, что давит слишком сильно, но ведь терапия, насколько она понимала, не была мгновенным волшебным лекарством и не могла быть навязана. Это был долгий процесс, и чтобы он сработал, человек должен был сам захотеть пройти его.       А Гарри Поттер был закрыт настолько, насколько это вообще возможно.       Но, видя мальчика каждый день, живя под одной крышей, дыша с ним одним воздухом, она не могла не анализировать его. И чем больше наблюдала, тем сильнее тревожилась. Гарри был не первым ребёнком, пережившим жестокое обращение, такие случаи нередко встречались в её жизни.       Ещё до Хогвартса раздражение Ориона и Вальпурги в отношении старшего сына было очевидным, а после распределения в Гриффиндор и дружбы с грязнокровками и предателями крови это превратилось в ненависть. Когда-то она пыталась поддерживать кузена, пока её саму не изгнали из семьи за брак с Тедом. Но Сириус был далеко не единственным, кто пострадал от жестокости. Профессия целительницы не раз сталкивала её с жертвами насилия. Со временем она научилась распознавать эти признаки.       И всё же она никогда не видела случая настолько тяжёлого, как у Гарри. Это было во всём — в том, как он вздрагивал от любого резкого звука; как всегда занимал место ближе к выходу и не выпускал из виду ни одного человека; как избегал общения, если в нём не было крайней необходимости, даже с Джинни и Молли, которых, казалось, действительно любил. В мрачной тени его глаз, в неутихающем гневе, застывшем на лице.       На фоне всего этого шрам на спине был лишь мелочью. Но хуже самих признаков было то, что они означали. Дамблдор отказался делиться с ней подробностями, прикрываясь конфиденциальностью, и, хоть это и раздражало, она понимала: Гарри вряд ли обрадовался бы, узнав, что его тайны обсуждают за его спиной те, кто фактически держит его взаперти. Но даже одного шрама хватило, чтобы представить, через какой ужас ему пришлось пройти.       Человек, переживший подобное и оставленный наедине со своей болью, не мог рассчитывать на долгую, а тем более счастливую жизнь, если ему не помочь. Он не смог бы доверять, любить, сочувствовать. Одно лишь то, что Гарри был жив был уже чудо. Удивительно, что он не причинил себе вреда, не попытался покончить с собой. Он просто выживал: в одиночестве, измученный воспоминаниями и не способный даже представить себе счастье — это не жизнь.       Никто не заслуживает такого. — Прошла чуть больше недели с тех пор, как ты очнулся, — начала она, зная, что разговор не начнётся, если не заговорит первая. — Как тебе здесь, в Гриммо? — О, просто чудесно, — его улыбка была широкой, язвительной. Сарказм частая защитная реакция. Очередной слой его брони, позволявший говорить, не говоря. Но не тот, которого она добивалась. — Похоже, ты заводишь друзей. — Правда? — Джинни отзывается о тебе с теплом. — Так и должно быть, — мрачно ответил он. — Я спас ей жизнь. — Это не то, что она обычно говорит о тебе. — Тогда, наверное, её восхищает моё весёлое и жизнерадостное обаяние.       Пауза затянулась, и Андромеда вздохнула. Продолжать в том же духе значило позволить ему упражняться в остроумии за её счёт. Но и говорить о шрамах или тяжёлых вещах прямо сейчас было слишком грубо. Терапия — это процесс. — Что ты вообще слышал о терапии? — спросила она. Гарри пожал плечами. — Ты очень резко отнёсся к этой идее, когда я впервые её упомянула. Даже сейчас ты явно настроен против. Почему? — А что тут может понравиться? — в его голосе слышалась горечь. — Сидишь, вываливаешь все свои тайны незнакомцу, устраиваешь истерику, жалуешься, как всё отвратительно, а в ответ получаешь жалостливый взгляд и похлопывание по плечу. — Это не терапия. — Тогда, — он едва сдерживал раздражение, — просвети меня. — Терапия — это процесс самовосстановления. Как телу нужно лечение, чтобы исцелиться после болезни или раны, так и разуму нужна помощь, чтобы залечить следы боли, нанесённой ему. Это первый шаг к здоровой, счастливой… — Я не сломлен. — Я этого не говорила. — Говорили, — он выпрямился, тень ярости легла на лицо. — Иначе вы бы не приставали ко мне с этим. — Я предложила терапию из-за того, что с тобой произошло за последний месяц, — спокойно ответила она. — Ты был заперт в камере, тебя пытал человек, который должен был быть твоим наставником. Тебя довели до грани смерти. Никто не обязан чувствовать себя «в порядке» после такого. — А я — в порядке, — он резко хлопнул в ладони, натянул улыбку и вскочил. — Так что можно не волноваться и не надоедать со своими сеансами. Я исцелён. Замечательно себя чувствую. Просто великолепно.       Он уже почти дошёл до двери, когда Андромеда позвала его: — Гарри… то, что с тобой случилось... не то, что человек способен вынести в одиночку. В этом нет стыда — позволить другим помочь тебе. И даже если не со мной, то может с кем-то, тебе нужно открытьcя. Поговори. Тебе не обязательно больше быть одному. — Жаль, что это ничего не меняет, — сказал он, открывая дверь. — Я правда хотел бы, чтобы так было.

***

      Гриммо-плейс       18 января 1996 года, 14:00 — Держи, — проворчал Аластор, с грохотом швыряя стопку книг на письменный стол Поттера.       Мальчишка даже не вздрогнул.       После крупного удара, нанесённого Лордом Волдемортом по Азкабану, и полного отказа Министерства признать очевидное, они продолжали твердить, будто это всё дело рук Сириуса Блэка. Аластор начинал терять терпение, оставаясь взаперти в Гриммо-плейс. Дамблдор стоял на своём: всё под контролем, действовать пока нельзя. И хоть Аластор доверял старому другу, это не делало происходящее менее раздражающим.       Вот уже семь месяцев он почти не покидал дом, оттачивая навыки, выполняя поручения Альбуса и просто поддерживая себя в боевой форме. Люди называли его параноиком, старым маразматиком, постоянно твердящим про «Постоянную бдительность!», но ему было плевать. Пусть попробуют увидеть хоть половину того, что видел он, ещё не так свихнутся. Стоит раз заглянуть в бездну, разглядеть все трещины, которые другие не замечают в своём самодовольном блаженстве, и пути назад уже нет. Больше никаких розовых очков, вбитых в голову, как гвозди.       Чёртовы идиоты.       Тем не менее, даже при всём этом он никогда не ночевал в Гриммо. У него была собственная нора — крошечная, облезлая квартира, изъеденная временем и равнодушием. Жил он там редко, видя в ней лишь убежище на крайний случай. Дом был укреплён, охранные чары были многоуровневыми, а после того как один Пожиратель Смерти ухитрился прорваться сквозь все защиты и одолел его в дуэли, Аластор потратил два месяца, чтобы утроить безопасность. Почти как у Министра, если не считать Фиделиуса.       Но всё изменилось после той ночи, когда он застал Снейпа, пытавшего мальчишку в подвале. Хотя это не входило в его обязанности, с того момента Аластор взял на себя негласную роль сторожа, следящего за порядком в доме, особенно после того, как Сириус, Римус и девчонка Тонкс избили Поттера и швырнули его в подземелье. Он кормил парня, даже когда тот швырял еду на пол и плевал ему под ноги, - и терпел. А ведь приоритетом тогда был штурм Азкабана… но нападение на Поттера он тоже считал своим промахом.       В ту же ночь он перебрался в дом, прихватив лишь пару комплектов одежды, и поселился в одной из верхних комнат. А вот сальноволосому ублюдку Снейпу он бы и воды не подал. Каждый день ему приходилось сдерживаться, чтобы не спуститься в подвал и не выбить из него всю дурь. Если уж кто и спас тому жизнь, так это его собственная выдержка, точно не ценность, которую Снейп представлял для Ордена.       Когда же Альбус выпустил того из камеры и послал в Азкабан, Аластор едва не сорвал с него голову. «Это был выбор Гарри», — сказал Дамблдор. И в тот момент Аластор не знал, что выбрать: зарычать от ярости или расхохотаться над абсурдностью этой фразы. Но оказалось, что это правда. И это было лишь одно из странных проявлений Поттера после того, как тот очнулся от комы.       Он остался тем же мальчишкой, каким Аластор знал его в камере, но перемены были очевидны. Он стал умнее или, по крайней мере, научился держать язык за зубами. В нём всё ещё чувствовалось раздражение и холод, но уже не та ярость, что прежде. Он, наконец, начал слушать советы — перестал упираться и стал сотрудничать, как Аластор ему и говорил. Хоть он и подозревал, что у мальчишки были и другие причины для послушания, всё же перемена была к лучшему.       Если так пойдёт и дальше, может, ещё и не угодит снова в камеру. — Спасибо, — пробормотал Поттер, не поднимая глаз от книги. «Неизведанные тонкости волшебных палочек». Прошло всего два дня с тех пор, как Аластор дал её ему, и мальчишка уже её дочитал. Ничего удивительного — после того, как Сириус сломал его палочку, естественно, он искал способы исправить это. Грюм знал, что ничего не выйдет, и говорил ему это не раз, но Поттер каждый раз просто отмахивался. — Не говори этого, — произнёс тот, не отрываясь от текста. — Не смей, чёрт возьми, это говорить. — Это бесполезная затея, мальчишка, — прорычал Аластор. — Не жди похвалы за то, что решил потратить время впустую.       Поттер поднял взгляд и в его глазах вспыхнуло раздражение. — Это пустая трата только тогда, когда она ни к чему не ведёт. А я дойду до конца. — Когда палочка сломана... — Сердцевина ломается, и восстановить её невозможно, — отрезал Гарри. — Я же сказал — не смей это повторять.       Аластор встретил его взгляд. Упрямство — железное, почти хищное. Бессмысленно спорить: разговор лишь доведёт Поттера до немой злости, и он замкнётся на часы. — Как хочешь, мальчишка. — Просто нелепо, — буркнул тот через минуту, явно не желая обрывать беседу. — Палочка на всю жизнь, да? А потеряешь или сломаешь и всё, конец? — Такова природа Магии, Поттер. Даже тебе, с твоим манией величия, должно быть ясно: её нельзя гнуть под себя, когда вздумается.       Гарри хотел возразить, но его взгляд скользнул к рукам Грюма. — А как работает твой посох?       Он несколько раз с силой ударил им об пол. — Эта старая штуковина? — Лже-Грюм рассказывал о нём, — сказал Поттер. — Он в основном пользовался твоей палочкой… ну, его палочкой, полагаю. Но в частных разговорах упоминал посох — твой посох. Говорил, что с ним проще сражаться, когда освоишься. Но ни разу не показал, сказал, что не взял его в Хогвартс. Мол, преподавать с посохом неудобно. Я подумал, что он просто использовал твою палочку. — Мой посох и есть моя палочка, — ответил Аластор, вставая и начиная расхаживать по комнате. — Посохи, особенно для тех, кто уже связан с палочкой, стоят бешеных денег. Я купил свой только после выхода из корпуса, когда решил, что времени у меня теперь слишком много. — Что значит, твой посох — это твоя палочка? — Я обратился к Грегоровичу, старому ублюдку, которого знал ещё со времён Грин-де-Вальда. Он проделал всю операцию: извлёк сердцевину моей палочки, это крайне точная и сложная работа и, используя то же самое дерево, воспроизведённое через особый ритуал, изготовил всё, что нужно. — То же дерево и та же сердцевина… значит, она остаётся твоей палочкой во всех смыслах, просто… — В другой оболочке, верно, — кивнул Аластор. — Шесть месяцев ушло у него на изготовление, и четыре года у меня, чтобы научиться драться с ним. Никто о посохе не знал, пока Альбус не вытащил меня из сундука того ублюдка, и я не показал его ему. — Но если у меня остались части палочки... — Сердцевина сломана, мальчишка, — рявкнул Грюм. — Не вынута — сломана. Она мертва. Дерево ещё чего-то стоит, да. Но сердцевина — это то, с чем связана твоя магия. — Значит, тупик. — Нет, — буркнул Аластор, без тени утешения в голосе. — Это значит, что тебе конец. Тут ничего не поделаешь.

***

      Дом на Гриммо-плейс       16 января 1996 года, 15:45       Разговаривать с Гарри Поттером никогда не было просто. Впрочем, она и не особо пыталась — до тех пор, пока он не стал жить с ними в Гриммо-плейс. Для всех он всегда был просто грубым ублюдком, к которому никто не хотел приближаться. Одного его взгляда хватало, чтобы люди разворачивались и уходили из комнаты, и, зная, на что он способен, она не могла винить их за страх. Даже тогда.       Будучи гриффиндоркой и младше его на целый год, она видела его лишь изредка в коридорах, на занятиях, иногда на собраниях. Но однажды она всё же решилась подойти к нему. Несмотря на то, что её семья презирала слизеринцев, и несмотря на все его жестокие шутки над близнецами в её первый год, она попыталась поговорить с ним. Потому что только он мог по-настоящему понять её.       Мадам Помфри делала всё, что могла — еженедельные беседы, ежемесячные проверки, мягкие слова утешения. Но всё это казалось… искусственным. В глубине души она знала: медсестра никогда не сможет понять, что значит быть под контролем дневника. Что значит чувствовать Тома в тёмных углах собственного разума, слышать его голос, видеть его тень в самые мрачные дни. Как бы ни старались окружающие, никто не мог понять её.       В тот год, зимой, она наконец набралась смелости. Январский холод и депрессивное присутствие дементоров вокруг замка гнали её в библиотеку — туда, где обычно прятался он. Сгорбленный, бледный, слишком худой — он выглядел так, будто одно неверное слово заставит его взорваться. Но она была гриффиндоркой. Более того — Уизли. И не собиралась трусить перед каким-то тринадцатилетним мальчишкой. Не после Тома.       Сначала он делал вид, что её просто не существует. Даже когда она села напротив, он не поднял глаз. Она кашляла, стараясь привлечь внимание, пыталась начать разговор. Он же шумно захлопывал книги, перекрывая ей голос, или просто игнорировал. Только когда она схватила лежавший перед ним том и попыталась выдернуть, он резко сжал её запястье и обернулся. — Что? — рявкнул он, и на миг её решимость дрогнула. — Я… я хотела поговорить. — Голос едва слышный. — Уже. Поговорили. А теперь убирайся к чёрту. — Это… это про дневник...       Его глаза расширились, и она сразу осеклась. — Ты, блядь, с ума сошла? — прошипел он. — Я только хотела... — Мне наплевать, что ты хотела. Почему, чёрт тебя побери, я должен обсуждать дневник? И именно с тобой? — Разве… разве ты всё ещё не слышишь его? Не видишь? — прошептала она, ненавидя слабость в собственном голосе. — Мы не будем говорить о дневнике, — процедил он сквозь зубы. — А если не уберёшься, я заставлю Тома выглядеть безобидным шутом.       Это был их последний разговор до вступления в ОД. До нападения в «Трёх мётлах». До того, как они оказались соседями по дому.       Теперь он был другим — тихим, серьёзным, постоянно задающим вопросы. Особенно о портретах. Как они работают, насколько связаны с людьми, которых изображают, что чувствуют после смерти. Каждый день — одни и те же вопросы. И Джинни не могла не задуматься: а не считает ли он их чем-то вроде дневника? Частицей души, способной обладать властью над живыми? — Знаешь, — сказала она как-то раз, когда они вдвоём стояли у пустой рамы в прихожей, — портреты это не то же самое, что дневник. Это не тёмная магия. В них нет настоящей части души. Только отпечаток того, каким человек был в момент создания картины. — Отпечаток? — переспросил он, в голосе прозвучало странное беспокойство. — Что это значит? Какая именно магия за этим стоит? Мы видели, что они осознают себя, некоторые служат охраной, как у входа в гостиную Гриффиндора. До какой степени они могут… влиять, если получат возможность? — Я не знаю, — призналась она, пожав плечами. — Никогда не задумывалась. Но это точно не Тёмная магия. Они не могут управлять человеком. У них нет власти над волей… не как у Тома.       Гарри молчал. Пальцы его скользили по рамке, взгляд стал холодным и далёким. Она осознала, что упомянула дневник... и он не взорвался. Уже прогресс. А после нескольких их разговоров за последнюю неделю страх перед ним почти исчез. — Ты… ты всё ещё его видишь? — спросила она негромко. — Чувствуешь… внутри? Особенно сейчас, когда он… вернулся.       Гарри замер, его руки крепко сжали край рамы. Он сделал несколько глубоких вдохов, будто пытаясь взять себя в руки. И это было уже хорошо: лучше, чем сцена с криками. Ей совсем не хотелось привлекать внимание братьев, что сидели наверху, только и ждущих повода наброситься на Поттера. — Да, — наконец сказал он. — Всё время. — А стало хоть немного легче? Со временем? — Чем больше думаешь о нём, — ответил он ровно, без тени раздражения, — чем сильнее убеждаешь себя, что побеждаешь его, тем больше силы ты ему отдаёшь. Лучшее, что можно сделать, это забыть. Перестать позволять ему управлять тобой.       Сказано было просто. Почти убедительно. Ей даже на миг захотелось поверить, будто можно просто перестать помнить. Просто выключить боль. Но смех Тома всё ещё звучал в её голове. Он оставил себе комнату в глубине её сознания — и выселить его было невозможно. — Я… не думаю, что смогу.       Гарри посмотрел на неё и тихо произнёс: — Тогда ты навсегда останешься его рабыней.

***

      Дом на Гриммо-плейс       20 января 1996 года, 12:40 дня       Часы тикали. Старые напольные часы — тёмное дерево, рассохшееся, потускневшее, кое-где обесцвеченное. Когда-то гордость семьи Блэков, теперь они стояли в конце коридора у двери Гарри. И всё равно тикали.       День и ночь.       Когда он лежал в постели, когда работал за столом.       Всегда тикали.       Уже скоро. Дамблдор должен был прийти с минуты на минуту, и нужно было быть готовым выйти наружу.       От одной этой мысли колени тряслись. Впрочем, это было уже привычно. Странное чувство — новое, чужое — и Гарри его ненавидел. Но бороться было бесполезно, и он просто терпел. Учился жить с этим. Или хотя бы пытался. — Готов, парень? — спросил Регулус. Его портрет висел на стене напротив кровати.       Теперь, когда никого не держали в подвале, о Регулусе не вспоминали. Никто, кроме Сириуса и Гарри, даже не знал, что он существует, а после того как Дамблдор выгнал Сириуса из дома, и вовсе не стоило беспокоиться. С магическим глазом Грюма приходилось быть осторожнее, но Гарри пока удавалось накрывать портрет плащом или отворачивать его к стене каждый раз, когда Дамблдор заходил в комнату или когда Андромеда с Джинни загоняли его из комнаты в гостиную. Нельзя было допустить, чтобы кто-то нашёл Регулуса. Особенно сейчас. — В другой жизни, — сказал Гарри, — это мог бы быть отличный шанс. Лёгкий выход. — И все ещё может им быть, — в голосе Регулуса слышалось привычное насмешливое равнодушие.       Он был старше его всего на пару лет, и всё же казалось, что тот никогда не сталкивался с настоящими испытаниями. Не очерствел, не стал зверем. Он не делал это нарочно, не из безразличия. Гарри это видел. Просто в такие моменты Регулус казался ребёнком. — Я не встречал этого Скримджера, но если ты говоришь, что он аврор, так это же идеальный шанс. Сломанная палочка, ложное обвинение, нападение —это билет на свободу. — Нет. — Одно слово эхом ударило по ушам. Как легко было бы просто согласиться, ухватиться за шанс… но он уже знал лучше. — Слишком просто. Это обернётся против меня, как всегда. С моим-то везением я закончу в Азкабане. Нет. Что бы я ни делал, как бы я ни выбрался… это будет на моих условиях. — Значит, снова план «Мамочка»? — усмехнулся Регулус. — Нашёл хоть что-нибудь, что доказывает, что это вообще возможно? — Ничего конкретного. — И всё же строишь весь план на этом? — Мне нужен доступ к камину, — резко сказал Гарри. — Всё просто. Это единственный выход. Но камин Дамблдор сам блокирует каждую ночь. Если кто-то снаружи не снимет защиту и не войдёт, выбраться отсюда невозможно. Это лучший вариант... единственный.       Регулус тяжело вздохнул. Он ненавидел этот план с самого начала, но, хоть и нехотя, играл в него вместе с Гарри. — И как, с починкой портрета хоть продвинулся? — Работаю над этим. В худшем случае разберёмся к вечеру. А если не получится или что-то пойдёт не так… будем думать о другом. — Время уходит. — Думаешь, я не знаю?! — вскинулся Гарри, взглянув на портрет. — Прекрасно знаю. Только вот сложно сбежать, когда ты, блядь, калека без палочки. — А зачем она тебе вообще нужна? — голос Регулуса стал снисходительно-ядовитым, до боли похожим на сто других, что Гарри слышал в слизеринской гостиной. — Ты сам говорил — пробиться силой всё равно не выйдет. — Зато я мог бы взорвать твою дебильную физиономию, — мрачно бросил Гарри, с трудом сдерживая злость. — И починить портрет с палочкой было бы куда проще. — Ты разберёшься, — ухмыльнулся Регулус. — В худшем случае вернёшься в Хогвартс. Там хоть подземелья потеплее. — И что? — рявкнул Гарри, вскочив и начав метаться по комнате. — Чтобы надо мной смеялись, чтобы каждый пользовался моей слабостью? Нет уж. Лучше снова в подвал. — Гарри! — донёсся приглушённый голос миссис Уизли. — Профессор Дамблдор пришёл за тобой! — Шоу начинается, парень. — Ага, — пробормотал Гарри, закатывая глаза. Он сорвал портрет со стены и сунул его под кровать. — Иду! — крикнул он в ответ.       Ему нужно было ещё пару секунд. Сделав глубокий вдох, он посмотрел на своё отражение в зеркале.       Попробовал улыбнуться.       Фальшиво, пусто.       Улыбка спала, лицо стало бесстрастным. Он заставил себя проглотить злость. Он никогда не будет таким идеальным слизеринцем, каким хотел его видеть Монтегю. Не умел, как они, так легко скрывать всё, что чувствует. Но спустя минуту понял: этого приглушённого раздражения в глазах хватит. Это лучшая маска, на какую он способен.       Он открыл дверь как раз в тот момент, когда миссис Уизли уже поднялась к нему. Женщина вздрогнула, но тут же улыбнулась. — Пойдём, Гарри, дорогой. Я провожу тебя вниз. — В этом нет нужды, миссис Уизли, — привычная реплика, как выученная строка. — Глупости, — отмахнулась она с лёгким смешком. И хотя когда-то это раздражало, теперь он просто привык. Даже привязался к ней... чуть-чуть. Она была доброй, по-матерински заботливой женщиной, видевшей сотни детей и умевшей обращаться с ними. Да, чрезмерно любопытной и назойливой, но она быстро его «прочла», поняла, как с ним говорить. Рядом с ней было… почти приятно.       Почти.       На середине лестницы она внезапно остановилась. Улыбка спала, глаза заблестели. — То, что ты сегодня делаешь, — сказала она тихо, — больше, чем она того заслуживает. Не понимаю, почему профессор Дамблдор считает это правильным, но ты поступаешь по-взрослому, Гарри. Я горжусь тобой.       Твою ж мать, подумал он.       Он опустил взгляд.       Лгать остальным было легко. Дамблдору, Грюму, Сириусу, Люпину, Лонгботтому — всем этим ублюдкам, снисходительным идиотам, что улыбались, пока он гнил в подвале. Но с ней... нет. С ней было иначе. Миссис Уизли, такая искренняя, лишённая злобы даже после полувека жизни, заставляла его чувствовать себя дерьмом за ложь.       Да, у него было полно причин согласиться на встречу со Скримджером, сыграть роль перед Дамблдором: завоевать доверие, изучить защитные чары дома, понять, не ищет ли Скримджер чего лишнего, выставить Аугусту никчёмной опекуншей.       Но всё это — не из-за неё. И не потому, что он «менялся».       Он остался тем же куском дерьма, что и всегда.       И, пожалуй, предпочёл бы, чтобы она сказала это прямо — раньше, чем поймёт сама, когда он сбежит. — Спасибо, — коротко бросил он. Ровно, отстранённо, так, как они ожидали.       И когда она улыбнулась, ему вдруг стало жаль, что она не заметила фальши.       Мелькнула безумная мысль — чтобы кто-то раскрыл его игру.       Слабость. Глупость.       У него есть долг. Цель. И она стоит дороже разбитого сердца. — Ах, Гарри, — сказал Дамблдор, когда они вошли в гостиную. — Готов? — Полностью, сэр, — отчеканил он, стараясь не ухмыльнуться, видя, как Лонгботтом и старая ведьма сверлят его взглядами.       Лонгботтом в последнее время часто бывал в доме, и Гарри чувствовал его злость, как кипящую под кожей. Он ждал его ошибки, когда он оступится. И по ночам Гарри представлял их первую настоящую встречу. Думал, что принесёт больше удовольствия: врезать Невиллу по лицу, когда появится повод, или просто дать ему захлёбываться в бессильной ярости. Оба варианта имели свои плюсы.       И, кстати, тот по-прежнему задолжал ему удар за сентябрь.       А вот Августу он не видел с тех пор, как его избили и заперли. Злость гасить становилось легче, и теперь он не чувствовал почти ничего. Она была причастна, но не присутствовала лично. Это упрощало дело. Хотя и раздражало. Планов на неё пока не было. — Что происходит? — резко спросил Лонгботтом. — Вы его куда-то выводите? — Молли, — сказал Дамблдор, даже не повернувшись к нему, — не могла бы ты проводить Невилла наверх, к остальным? Думаю, они его ждут. — Конечно, — мягко ответила миссис Уизли, похлопав Гарри по плечу. Потом повернулась к Невиллу: — Пойдём, дорогой. Рон ждёт тебя в комнате. Гермиона скоро придёт. — Нет! — выкрикнул он. — Я… я тоже хочу быть там! — Там ничего интересного, — попыталась успокоить его Молли. — Лучше побудь с Роном... — Мне всё равно! Я иду! — Нет, — холодно сказала Августа. — Не пойдёшь. — Пусть идёт, — пожал плечами Гарри, сохраняя на лице безмятежное выражение, хотя внутри едва сдерживал смех. — Заткнись, — рявкнул Невилл и обернулся к Дамблдору. — Я не понимаю! Я месяцами прошу вас хоть о чём-то поговорить со мной! Чтобы вы посвятили меня во что-то! А когда вы, наконец, появляетесь, то всё время проводите с Поттером! С ним! В его комнате! Часами! А меня просто игнорируете! — Следи за языком, — автоматически отчитала его миссис Уизли, но в глазах всё равно светилась печаль. — Мне плевать! Я хочу идти туда, куда его ведут! Хочу, чтобы вы, блядь, выслушали меня...       Гарри моргнул — и тут раздалась звонкая пощёчина.       Красный след расплылся на лице ошеломлённого Невилла. — Нахал. Замолчи и делай, что тебе говорят, — ледяным голосом сказала Августа. — Бабушка, я... — Тихо. — раздался твёрдый, как камень голос. — Твой отец посрамился того, кем ты становишься.       Гарри не чувствовал почти ничего. Слишком мягко, по сравнению с Верноном. Лонгботтом это заслужил.       И всё же, когда по щеке парня скатилась слеза, удовольствие испарилось.       Августа быстрее, чем он ожидал от старухи, схватила горсть летучего пороха и бросила в камин. — Иди. И когда я вернусь, надеюсь, ты научишься уважению, юноша.       Невилл открыл рот, готовясь огрызнуться, но передумал. Сквозь злость и слёзы он посмотрел на Гарри — с такой ненавистью, что тому стало почти смешно. Фыркнув, он грубо толкнул Дамблдора плечом и шагнул в зелёное пламя.       В комнате повисло молчание. Первой не выдержала миссис Уизли и она шумно вышла, качая головой и что-то бормоча себе под нос. Гарри даже не обернулся, его взгляд был прикован к Августе, которая смотрела на него вызывающе. В этот миг вся власть была в его руках. Если бы не планы, он бы непременно воспользовался моментом. Но не стал. Даже не позволил себе улыбнуться.       Дамблдор прочистил горло, пытаясь изобразить беззаботную улыбку. — Пойдём. Уверен, Руфус уже гадает, где мы задержались.       Отдел магического правопорядка выглядел точно так, как он помнил. Неделя, проведённая здесь, позволила ему хорошо изучить это место. Он ожидал, что воспоминания нахлынут, едва он переступит порог, но, к своему удивлению, ничего не почувствовал. В углах не мерещилось тело Сьюзен, её голос не звучал в голове, пока он ждал у приёмной Скримджера. Ничего. Лишь тишина. Он выдохнул, не осознавая, что всё это время задерживал дыхание, и почувствовал лёгкое жжение в глазах.       Впереди ещё много работы — завтра, через месяц, через год. До конца было далеко. Но сейчас он позволил себе насладиться этим затишьем. Это было лучшее, что у него имелось. И, зная, что ждёт впереди, — лучшее, что вообще когда-либо будет. И он принял это. — Альбус, — раздался твёрдый, но вежливый голос Скримджера, прежде чем Гарри успел его увидеть. Сегодня тот выглядел серьёзнее обычного, а это о многом говорило, ведь два из трёх их прошлых разговоров касались убийств. Его взгляд скользнул по Гарри, но задержался ненадолго. — Вы сказали, что нашли его прошлой ночью? — Именно так, — спокойно ответил Дамблдор. — Тогда почему не доставили его ко мне сразу?       Дамблдор приподнял бровь, искренне удивлённый: — Я обнаружил истощённого юношу, перепачканного грязью и явно нуждающегося в отдыхе. И вы удивляетесь, что я не приволок его сюда на допрос? — Куда вы его определяли? — Я вызвал мадам Помфри, и она с радостью приняла его у себя. Накормила, подлечила, предоставила горячую ванну и постель. Надеюсь, вы понимаете, что я привёл его сюда, как только представилась возможность. — И миссис Лонгботтом позволила это? Или решение было исключительно вашим? — Мальчику требовалась помощь целителя, господин глава Аврората, — язвительно заметила Августа, выпрямившись во весь рост. — К чему вы клоните? — Ни к чему, мадам Лонгботтом, — невозмутимо ответил Скримджер. — Мои авроры прочесали всю страну за последний месяц. Ни один беглец ещё не ускользал от нас так долго. Полагаю, моё беспокойство вполне оправданно.       В голове у Гарри пронеслась сотня ответов, но он благоразумно промолчал. Он оказался меж двух огней. Скримджер вряд ли поверил бы в какую-то «смягчённую» версию поведения беглеца, особенно после месяца побега. Но и раскрывать свои карты перед Дамблдором так рано он не мог. Поэтому — молчание. Хотя сдержаться после лет, отточивших привычку огрызаться, было невероятно трудно. — Мы оба знаем, что Гарри Поттер — не обычный беглец. Он весьма одарённый молодой волшебник, — заметил Скримджер. — Следы должны были это подтвердить, — возразил он сам себе. — Не аппарирование, — спокойно вставил Дамблдор. — Искусство, которым, судя по всему, мистер Поттер овладел в совершенстве.       Скримджер уставился на него. — В самом деле? И где же вы его обнаружили, Альбус? — Аберфорт поймал его, когда тот пытался стащить жаркое из «Кабаньей головы». Тут же связался со мной, узнав, с кем имеет дело. — Какое везение, — холодно заметил Скримджер, не отрывая взгляда от Гарри. — Сомневаюсь, что он продержался бы дольше. — Мы все вам благодарны, — сказала Августа, и её тон ясно говорил об обратном. — Вы не против дать показания? — поинтересовался Скримджер. — Робардс с радостью их зафиксирует. — Разумеется, — мягко улыбнулся Дамблдор. — Хотите, чтобы я вызвал и Аберфорта? — Да, пожалуйста. Можете воспользоваться моим камином.       Коротко кивнув, Дамблдор удалился, оставив Августу и Гарри наедине со Скримджером. — Мадам Лонгботтом, я бы хотел побеседовать с мальчиком, если вы не против. — Ведите, господин глава Аврората. — Вы не поняли, — вежливо улыбнулся он, и Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Я хочу поговорить с ним наедине. — Я не могу этого позволить. — Боюсь, у вас нет выбора. Это стандартная процедура для всех беглецов, ничего опасного. Вы можете подождать в приёмной. Уверен, мистер Поттер скоро присоединится к вам. — Как пожелаете, — резко бросила она и метнула в Гарри взгляд, сулящий расправу, если он проболтается. Сегодня, кажется, он побил все рекорды по сдерживанию улыбок. Августа развернулась и вышла, а Скримджер провёл Гарри в свой кабинет.       Холодный, почти пустой — он идеально соответствовал характеру Руфуса Скримджера. Всё аккуратно, безжизненно. Стулья такие же жёсткие, как и их хозяин. Но Гарри впервые за день почувствовал некое подобие свободы. Здесь он мог позволить себе быть собой. Скримджер знал его с первой встречи — знал, что Гарри не проведёшь. Но у него не было доступа в Гриммо, а значит, ничего подозрительного в его временном «освобождении» он не усмотрит. Когда же вышло так, что единственный человек, рядом с которым он чувствовал себя спокойно, это тот, кто пытался упечь его за убийство? — «Кабанья голова», — прервал молчание Скримджер. — Хорошее заведение? — Там хозяин куда меньший мудак, — холодно бросил Гарри. — И тебя нашёл Дамблдор? — Аберфорт. — Брат Дамблдора. — Какая разница. Когда говорят «Дамблдор», никогда не имеют в виду брата. — Похоже, вы его понимаете. — Вряд ли, — сухо ответил Гарри. — У меня никогда не было брата.       Скримджер пристально посмотрел на него, затем вздохнул. — Ты и вправду собираешься продолжать эту выдуманную историю? — Это не выдумка. — Считаешь себя умнее всего Отдела магического правопорядка? — А где был ваш отдел, когда мне пришлось самому разбираться с Долоховым и его прихвостнями? — Хочешь знать, что я думаю? — Скримджер наклонился вперёд. — Я думаю, ты вообще не пропадал. — Ага. Конечно. Мадам Лонгботтом просто подстроила моё исчезновение, чтобы вступить в культ тёмных магов? Или она тайный Пожиратель Смерти? Нет? Тогда, может, мне устроили оплаченные каникулы в проклятую Скегнесс? Какая у тебя версия, детектив? — У меня пока нет версий. И я не детектив, я глава аврората, — холодно парировал Скримджер. — Меня не интересуют догадки. Только факты. А один факт я знаю точно — тебя не было в розыске. — Ну да, — фыркнул Гарри. — Я ведь и не терялся, верно? — Где же ты тогда был? — Поблизости. — Поблизости от чего? — Где-то поблизости. — «Где-то поблизости»? — Именно. — Там, где тебя нашла Гермиона Грейнджер? — спросил он спокойно, почти небрежно. — Грейнджер? — Гарри замер. — Гермиона Грейнджер, да.       Разговор зашёл слишком далеко, чтобы позволить себе паузу. Любое промедление — признак лжи, слабости. Признак того, что ты влип. Он не мог этого допустить. Поэтому, когда он выдавил: «Не знаю такую» — изо всех сил постарался не поморщиться. — Пятый курс Хогвартса. Гриффиндор. Уверен, ты её знаешь. — Нет, не знаю, — упрямо повторил он. — А она утверждает, что знала, где ты. Интересно, откуда ей это известно? — Я не… — он запнулся, и Скримджер усмехнулся уголком рта. Но Гарри это уже не волновало. Скримджер задавал темп, пытался загнать его в угол, и почти получилось. Почти. Но сам же и оступился. — Гермиона Грейнджер, говорите? — Вспомнил? — Как раз наоборот. Меня поражает, зачем она вообще с вами разговаривала. — Это часть расследования. — Расследования? — Ты пропал на месяц. Неужели думал, что мы не свяжемся с твоими друзьями? — С друзьями — да. Но Грейнджер мне не подруга. Мы за всё время едва обменялись парой слов. И вы это знаете. Вы же допрашивали всех нас. Уверен, вы прекрасно представляете, кто с кем дружит. — Меня мало интересует личная жизнь учеников. — Обычно — возможно. Но не в моём случае. Я ведь вас заинтересовал, да? — Допрос окончен, мистер Поттер, — отрезал Скримджер, поднимаясь. — Для моего расследования вы сказали достаточно. — Ошибаетесь, — холодно ответил Гарри. — Не вам решать, когда мы закончили. Почему вы лично сопровождали меня в Министерство, а не послали кого-то из новичков? — Скримджер промолчал, и Гарри продолжил: — А в день нападения в «Трёх мётлах» вы первым вошли в здание. Более того, вы были там первым. Разве для главы аврората это обычное дело? Что вы надеялись там найти? Вы ведёте на меня охоту с самого ноября, с убийства Монтегю. Все допросы крутились вокруг меня, не так ли? Моё имя всплывало ещё до нашей встречи. И не только среди слизеринцев — среди пуффендуйцев, когтевранцев, гриффиндорцев. Так вы познакомились с Грейнджер? Поэтому вы с ней и заговорили? — Советую прекратить ваши намёки, мистер Поттер, — ледяным тоном произнёс Скримджер, и в его голосе прозвучала угроза. — Нам обоим лучше не говорить того, о чём потом пожалеем.       Он был прав — Гарри зашёл слишком далеко. Лучше бы скрыть своё прозрение, но не вышло. А если бы и попытался, наверняка провалился бы. Однако ещё можно было остановиться, пока не сказано ничего непоправимого. Особенно теперь, когда он понимал, что его положение в делах Монтегю и Дэвис не так безопасно, как он полагал.       И всё же Скримджер был упрямым ублюдком. Он нашёл себе виновного и не собирался отступать. Но Гарри уже сделал свой выбор. Жизни после этого не будет. Счастливого конца — тоже. Он смирился, обрёл смысл. И потому какая разница? Даже если Скримджер догадается, он ничего не докажет. А если докажет не поймает. — Я не из тех, кто строит догадки, господин глава Аврората, — тихо сказал Гарри. — Но если бы я был на вашем месте, то молился бы, чтобы это и вправду были лишь догадки. Потому что если нет — значит, вы отправили невинную девчонку в самый страшный ад. А после той атаки… — он наклонился вперёд. — Не знаю, как вы, а я бы с этим жить не смог.

***

      Гриммо, дом № 12       14:25       Удивительно, но Гарри добрался до Гриммо в целости и сохранности. Скримджер не оторвал ему голову, хотя Гарри видел, что начальнику аврората это стоило немалых усилий. И Августа не выдала его Сириусу. Не заточила в каком-нибудь тайном подземелье в своём доме. Она просто аппарировала его прямо в Гриммо, не сказав ни слова, и исчезла.       Все, разумеется, были до невозможности любопытны, засыпали его вопросами — о чём Скримджер его спрашивал во время их приватной беседы и, что важнее, что он ему ответил. Джинни и миссис Уизли были скорее любопытны, чем встревожены, но Грозный Глаз Грюм — совсем другое дело. Он был прямолинеен, как всегда, и хотел убедиться, что Гарри не выдал Орден в обмен на свободу. — Орден слишком важен, — рявкнул он. — Что бы эти идиоты с тобой ни сотворили, мы — нечто большее. Без нас у Волдеморта будет прямой путь к победе, и некому будет его остановить. — А ты думаешь, вы сможеште его остановить? — спросил Гарри. — Одолеть, я имею в виду. — Мы можем замедлить его, — пожал плечами Грюм. — В конце концов, только такие, как Дамблдор, и те, кого коснулась сама Судьба и Магия, вроде Лонгботтома, имеют хоть какой-то шанс.       Гарри сильно сомневался, что Лонгботтом способен сделать что-то большее, чем дышать в сторону Волдеморта, но говорить этого не стал. Хотя бы потому, что Грюм хвалил Судьбу и Магию, а не самого Лонгботтома. По крайней мере, хоть кто-то понимал, что тот не испражняется золотом.       Только после того, как он отбился от всех расспросов в доме, Гарри наконец добрался до своей комнаты. Но вместо тишины, покоя и долгого разговора с Регулусом о том, что на самом деле произошло в кабинете Скримджера, он нашёл на кровати Дамблдора. Старик поднял взгляд, когда Гарри закрыл за собой дверь, и мягко улыбнулся. — Прости за вторжение.       Гарри пожал плечами, его взгляд скользил по комнате, выискивая следы обыска. — Это ваш дом, сэр. Я тут всего лишь гость.       Всё было на своих местах. Ящики закрыты, бумаги на столе лежали точно так же, как он их оставил. Прятать ему было особенно нечего — разве что под кроватью. Детское место для тайника, но он сильно сомневался, что Дамблдор опустится на колени и полезет туда. А так как старик сейчас сидел прямо на кровати, Гарри оставалось только молиться — какому бы там богу ни поклонялись волшебники. — Августа проинформировала меня о ситуации. — Это были безвредные вопросы, — сказал Гарри, отодвигая стул от стола и садясь напротив Дамблдора. — Ничего, с чем бы я не справился. — Я бы не повёл тебя туда, если бы не думал, что ты справишься. — Дамблдор дал словам осесть, наполняя комнату тишиной и внимательным взглядом. — Должен поблагодарить тебя, Гарри. Понадобилась немалая смелость, чтобы постоять за себя, чувствуя, что к тебе были несправедливы. Но ещё больше силы нужно, чтобы не искать возмездия тем, кто причинил тебе боль. — Вы мне ничего не сделали, — сказал Гарри, пытаясь сам в это поверить. Ведь халатность — тоже преступление. — Я не хотел, чтобы вы и остальные здесь расплачивались за преступления Сириуса. — И за это я тебе благодарен, — мягко улыбнулся Дамблдор. — Что вы собираетесь делать с Сириусом? — вопрос прозвучал тяжело, неловко, но Гарри не мог больше его откладывать. — Вы сказали, что выгнали его из дома после того… после того, что он сделал. Но предпринимается ли что-то ещё? — Как я говорил на прошлой неделе, я беседую с Олливандером, Грегоровичем и другими мастерами волшебных палочек, которых знаю… — Не про палочку, — перебил Гарри. — Про Сириуса. — С Сириусом всё… сложно. — Что тут может быть сложного? — То, что Сириус - просто ещё одно имя в длинном списке моих неудач, — тихо сказал Дамблдор. — Неудач? — Гарри даже не пришлось изображать сдавленный тон. — Я знаю, ты видишь в нём монстра, и понимаю почему. Но Сириус далеко не чудовище. Он сломленный человек, вся жизнь которого прошла в боли и трагедии, с редкими проблесками света между ними. — Потому что то, что я сделал… — Дамблдор говорил глухо. — Это не то, чем я горжусь. Напротив, худшая ошибка в моей жизни. — Из-за брата? — спросил Гарри, тут же мысленно выругавшись: ведь никто ему о Регулусе не рассказывал. — Сириус говорил о нём, когда навещал меня на Рождество. Его… змеиного брата. Что между ними случилось? — Это личная история, и рассказывать её должен лишь Сириус. — Он ненавидит слизеринцев из-за этого ублюдка, — резко сказал Гарри. — Он сделал это со мной из-за него. После того, как я потерял палочку, я хотя бы заслуживаю знать почему.       Дамблдор тяжело вздохнул, чуть сутулясь, будто признаваясь самому себе. — Сириус всегда был белой вороной в своей семье — белой овцой в стаде чёрных, если хочешь. Семья его ненавидела. Когда он попал в Хогвартс, то без колебаний порвал с ними, как только Распределяющая Шляпа отправила его в Гриффиндор. Почти сразу он подружился с тремя мальчишками, в первую очередь с твоим отцом. Они стали его новой семьёй. А родная семья… избивала его, унижала. Он сбежал из дома сразу после СОВ, поселился у Поттеров. Родители были садистами, кузины — не лучше, кроме Андромеды. Весь его род с восторгом принял Волдеморта, а Сириус ясно дал понять, что не последует за ними. — А брат? — Регулус был юным, умным мальчиком, одним из лучших учеников своего курса. У него было блестящее будущее. Но главное — он был единственным Блэком, которого Сириус любил. Младшим братом, которого он считал своим долгом защищать. Даже будучи детьми, Сириус всегда прикрывал его проступки, а в Хогвартсе — заступался за него, хоть они и были в разных факультетах и на разных курсах. Ради Регулуса Сириус бы отдал всё — даже руку, лишь бы спасти ему жизнь. — Но, как это бывало со многими учениками в то время, — продолжил Дамблдор, — Регулус поддался соблазну Волдеморта и его сторонников. Они романтизировали жизнь Пожирателей Смерти, внушали себе, что их идеалы не фанатизм, а сила. Юные умы легко поддаются влиянию, стоит лишь облечь его в красивые слова. — И всё? — Гарри нахмурился. — Брат встал на сторону Волдеморта, и они просто… поссорились?       Дамблдор грустно улыбнулся. — Хотел бы я, чтобы всё было так просто. Нет, Сириус не знал правды. Как и Регулус, он был ослеплён любовью к брату. Как и все мы, когда Регулус пришёл к нему избитый, израненный, умоляющий о помощи. Сказал, что это родители сделали с ним, что, осознав, кем на самом деле был Волдеморт, он восстал против них. Раны были настоящие, на теле шрамы, пропитанные тёмной магией. Мы помогли ему, исцелили. И со временем, когда он заслужил доверие, приняли его. Он стал членом Ордена Феникса.       Гарри тихо фыркнул. Он уже знал, как закончится эта история — ведь сам её прожил. — Он не был перебежчиком, да?       Дамблдор медленно покачал головой. — У нас не было причин сомневаться. Восемь месяцев он демонстрировал полную преданность делу. Связь, что он завязал с Сириусом, твоим отцом, Люпином и даже Петтигрю, казалась искренней. А для Сириуса это было истиной. Но чуть больше года спустя он показал своё истинное лицо. Он и Сириус возглавляли вылазку против Лестрейнджей вместе с Бенджи Фенвиком, Карадо́ком Дирборном и Доркас Медоуз. Всё произошло внезапно: после нападения на Тинворт они преследовали беглецов до поместья Лестрейнджей. У Регулуса не было ни времени, ни возможности их предупредить. А Сириус, упрямый как всегда, настоял идти дальше. Тогда Регулусу не осталось выбора и он предал их посреди боя. Убил Бенджи и Доркас ударом в спину. Когда Сириус и Карадок поняли, что происходит, было уже поздно. Их взяли в плен. Твои родители возглавили спасательную миссию, но не успели. Карадока замучили до смерти, и Сириус был на грани. Пять дней в заточении. Пытки от рук родного брата. Предательство. Трое друзей мертвы, потому что он доверился не тому человеку.       Дамблдор тяжело выдохнул. Гарри видел, как старика это изматывает — каждый раз, когда он вспоминал прошлые войны, будто старел на глазах. Наверное, Гарри бы даже пожалел его… если бы не знал Регулуса. Не говорил с ним каждый день — ещё с тех времён, когда сидел в своей камере. Если бы не считал его — пусть не другом, но союзником.       А теперь выходило, что он ничем не лучше Монтегю, Долохова, Ареса… всех прочих ублюдков. И всё же… трудно было совместить весёлого, уверенного в себе мужчину с портрета с тем безжалостным убийцей, о котором рассказывал Дамблдор. — Сириус никогда не говорил о том, что с ним произошло в те пять дней, — закончил тот. — Ни со мной, ни даже с Джеймсом. Но после этого он больше не произносил имени брата. Его лицо каменело, стоило только его услышать. Для своей семьи, для слизеринцев вообще он не испытывал ничего, кроме ненависти и презрения. Думаю, всё это — родители, брат, друзья, Азкабан… более чем достаточное наказание даже для такого человека, как он. Разве нет?