Величайший трюк Дьявола (Часть III)

      Особняк Шэдоуфилд       23 января 1996 года, 9:45 утра       В детстве Сириуса в доме всегда была одна комната, куда никто не смел входить. Даже взрослые не решались бросить взгляд на её дверь без явного разрешения деда — Арктура Блэка. Главный кабинет особняка был местом, где старик проводил большую часть времени и хранил всё, что имело для него настоящую ценность. Важные документы, могущественные артефакты — всё лежало в ящиках, зачарованных так, что открыть их мог лишь хозяин дома. Старик наверняка перевернулся бы в гробу, узнай, что теперь в его кресле восседает Сириус.       Из всех членов семьи дед был величайшим ублюдком. В отличие от безумных родителей, Арктур сохранял рассудок — хладнокровный, расчётливый, а оттого в тысячу раз опаснее. Он знал всё, что происходило в семье. Этот подлец, наверное, узнал о беременности невестки раньше, чем она сама. И, будучи законченным мерзавцем, он обожал власть. Но ещё больше он любил эту власть демонстрировать. Давить на собственную семью ради забавы. Доказывать, что именно у него самые крепкие нервы в доме, что именно он истинная сила рода Блэков. Неудивительно, что все его ненавидели, молились о его кончине и даже пытались убить.       Но нужно было отдать старику должное. Сколько бы Сириус ни клялся не испытывать ни капли уважения к кому-либо из Блэков, в глубине души он не мог не признать, насколько тот был холоден и безжалостен. Узнав, что собственный сын замышляет занять его место, Арктур заставил того наблюдать, как убивают всю его семью. Лишь через несколько месяцев, проведённых взаперти среди тел тех, кого он любил, Арктур добил его. И с пугающей лёгкостью убедил Министерство, будто они просто уехали в Австралию присматривать за поместьями Блэков.       Именно это вынужденное уважение и стало для Сириуса откровением. Озарением, что настигло его уже в тюрьме, накрыв волной безысходности под завывания дементоров. Люди не меняются. Они не в силах отвернуться от своей сущности, как бы ни старались. Это их природа — нечто, от чего невозможно убежать. Сколько бы он ни убеждал себя, что стал хорошим человеком, что он не такой, как Блэки, что борется против Волдеморта — всё это не имело значения. Потому что, не сдерживай он себя каждое мгновение после Хогвартса, не пытайся доказать Римуcу, что он другой, не чудовище, каким его считали… он бы затмил деда в жестокости.       Все они были монстрами. Все, кто выжил, остались такими всегда. Окружающие думали, будто он не осознаёт этого. Что не видит, как рушится его разум, что ведёт себя столь же безумно, как родители. Что он так же холоден и беспощаден, как Арктур, судя по тому, как он обошёлся с Поттером. Но он знал. Прекрасно знал. Просто он единственный видел вещи такими, какие они есть, не притворяясь, будто всё ещё может быть «хорошим человеком». Будто хоть кто-то из них выйдет из этой войны с чистыми руками. — Кричер! — резко бросил он в воздух. И маленькое чудовище возникло перед ним. Глядя снизу вверх, домовой эльф одарил хозяина самым небрежным поклоном, на который был способен. — Хозяин звал Кричера, — прохрипел он. — И ты знаешь зачем.       Эльф нахмурился, но ответил: — Мальчишка всё ещё в Гриммо. Он не пытался сбежать. — Что он делает? — Разговаривает с предателями крови и с уродцем. А когда их нет, то сидит в своей комнате. — Чем он там занимается? — Кричер не знает. Комната защищена от магии домовиков. Кричер не может туда попасть. — Ублюдок, — прошипел Сириус. — Убирайся. Прочь, бесполезное чудовище. — Помочь тебе чем-нибудь, Блэк? — раздался хриплый голос Грозного Глаза Грюма из-за полуоткрытой двери.       Сириус рыкнул, вскочил, опрокинув кресло, и распахнул дверь так резко, что та ударилась о стену. — Это ты в моём доме, Грюм. Не припоминаю, чтобы я тебя звал. — Альбус попросил присмотреть за тобой, — отрезал Грюм. — И был чертовски прав. Ты используешь своего эльфа, чтобы шпионить за мальчиком? — Да, использую, — холодно ответил Сириус. — Кто-то же должен, раз вы все обмякли и выпустили его из клетки. — Он и не должен был там сидеть! — зарычал Грюм, ударив посохом о пол. — Альбус рассказал тебе, что случилось. Как ты можешь всё ещё считать себя правым? — Потому что это лишь подтверждает мою правоту. Ты реалист, Грюм. Ты видел худших чудовищ этого мира, как и я. И у каждого из них есть точка невозврата. Неважно, что её спровоцировало — их собственные поступки или действия других. Возврата нет. Скажи, после всего, что Снейп сделал с Поттером, после всего этого — ты правда думаешь, что он не превратится в монстра? Что не устроит резню, не станет следующим Волдемортом? Потому что, на мой взгляд, между ними уже нет разницы. — Они совершенно не похожи… — А вот это уже ложь, и ты это знаешь. — По твоей логике, ты сам ничем не отличаешься от Тёмного Лорда. — Нет, отличаюсь, — ответил Сириус тише, чем ожидал. — Я был слишком слаб, чтобы убить его, когда представился шанс. Волдеморт бы не промахнулся. Во второй раз я этой ошибки не повторю. — Ты не вернёшься в Гриммо, — прорычал Грюм. — И ты не приблизишься к мальчику. — Ошибаешься. Он мой. Потому что однажды, может, завтра, этот паршивец попытается сбежать. Он уже всех вас провёл, а вы даже не заметили. И когда это случится, когда Кричер сообщит мне, тогда я вернусь в Гриммо. Вернусь, чтобы закончить начатое. Так что если хочешь меня остановить — лучше убей меня сейчас. Потому что я не остановлюсь. — Сириус… — Я не шучу, — рявкнул он, схватив посох Грюма. Тот держал его крепко, но Сириус и не пытался вырвать. Он прижал конец посоха к своему лбу, не отводя взгляда. — Давай. Убей меня. Прямо здесь, прямо сейчас. Убей... или убирайся из моего дома.       Его рука дрожала. Он сжимал посох так, что костяшки побелели. Не отводил взгляда, даже когда сердце забилось так часто, что перехватило дыхание. И на миг ему показалось, что Грюм действительно сделает это. Он видел это в его глазах. Но старый аврор ничего не сделал. Лишь погасил пламя в своём взгляде, выдернул посох из его руки. И Сириусу захотелось закричать, ударить его, плюнуть в лицо... но и он не сделал ничего. — Видишь? — Сириус не кричал, его голос звучал почти приглушённо. — Ты слабак. Прямо как я когда-то. Потому что у тебя либо не хватает духу сделать то, что необходимо, либо ты в глубине души со мной согласен, и не можешь с этим смириться. Не можешь вынести мысли, что я всё это время был прав.       Грюм не ответил — он никогда не был многословен. Сириус смерил его взглядом с ног до головы и скривился в презрительной усмешке. — Выход ты знаешь, — бросил он через плечо, разворачиваясь и уходя по коридору. — Сириус. — Голос Грюма, низкий и хриплый, эхом прокатился по залу. — Стоит тебе сделать хоть шаг в сторону Гриммо — тебе же будет хуже. Я прослежу за этим. — Посмотрим, — лишь пожал плечами Сириус, не оборачиваясь.

***

      Особняк Блэкстоун       21 января 1996 года, 17:35       Тишина в доме всегда была тревожной. Неестественной. После лет, проведённых в шумном замке, полном учеников и преподавателей, к ней невозможно было привыкнуть. Но даже до Хогвартса она заставляла Невилла нервничать. Неотвязное чувство, будто за ним следят. Порой ему чудилось, что бабушка крадётся за ним по пятам — бесшумная, неусыпная, холодная. Разумом он понимал, что это невозможно. Она почти не покидала своей комнаты, разве что по самой крайней необходимости.       Августа Лонгботтом давно перестала бродить по коридорам поместья Блэкстоун. Еду и всё необходимое ей приносила Випни, как и прочие домовые эльфы. А если эльф не требовался, то всегда был он. Тогда Невилла вызывали в её покои, заставляли выслушивать крики, нытьё, гневные упрёки, пока она не вымещала на нём своё раздражение и не отпускала.       Он так и не понял, почему они никогда не покидают поместье. Кроме кухни, его спальни и комнаты бабушки, все остальные покои стояли запертыми, покрываясь пылью. Если бы не его страсть к травологии, теплицы давно бы пришли в запустение. Остальные здания на территории тоже были заперты — разве что приезжали Рон или Гермиона, и им хотелось заняться чем-то, кроме сидения в четырёх стенах и обсуждения того, о чём нельзя было говорить при посторонних.       Им бы лучше жилось в тесной квартирке. Хоть не было бы так пусто.       Без неё тебе было бы лучше, — прозвучал внутри голос, и Невилл мгновенно напрягся. Он взглянул на часы: до выхода оставалось пять минут. Закрыв глаза, он всё равно чувствовал это у себя за спиной. Беззвучное — оно никогда не издавало звуков, но он всегда знал о его присутствии.       То, что начиналось как тихий шёпот, наваждение, с каждым днём набирало силу. Теперь он ощущал его физически: позади, повсюду. А стоило набраться смелости обернуться — никого. Пока тень не обрела плоть. Теперь она двигалась. Приближалась каждый раз, когда говорила. Её голос был чужим, искажённым, но до боли знакомым. И с каждым днём, по мере её приближения, она становилась всё реальнее. Она следила. Преследовала. Даже когда он пытался сбежать.       Она тебе не нужна. Тебе будет лучше, если эта сука умрёт. — Уходи, — выдохнул он. Наклонился, закрыв голову руками, уткнулся лбом в колени. Пытался не бояться. Или хотя бы казаться смелым.       Ты знаешь, что я прав. Ты хочешь это сделать. Хотел с тех пор, как узнал, что такое смерть, не так ли? — Это неправда.       Ты мечтал об этом. Молился об этом. Ты бы с радостью отдал её жизнь, если бы мог вернуть маму и папу, не так ли? — Это не… — слова застряли в горле. — Это не одно и то же…       Ты не сможешь их вернуть. Их у тебя отняли. Так же, как отняли Седрика и Виктора. Как отнимут Гермиону и Рона. Флёр и всех Уизли. Всех, кто когда-либо тебя любил. Их всех убьёт он. — Нет. Нет. Я остановлю его. Всех их. Я всех защищу. Сделаю всё, что нужно. Обещаю.       Как ты защитил Седрика? Крама? — голос зазвучал резче. — Ты никого не спас. Но можешь хотя бы спасти себя. Перестань быть посмешищем для Ордена, жалким мальчишкой, которого все жалеют. Они просто не хотят с тобой возиться. Ошибкой. Слабачком, который упал в обморок и всё испортил. Даже Флёр всем рассказала. Поэтому они тебя и ненавидят. Поэтому не верят тебе. И не поверят никогда. — Да я…       Нет. — Я не нуждаюсь в них! — выкрикнул Невилл. — Я и раньше обходился сам. У меня есть Рон, Гермиона и…       И что они для тебя сделали? Они не остановили Министерство. Не остановили Амбридж. Даже Дамблдор не моргнул глазом, когда твоя бабка опозорила тебя у него на глазах. Ему плевать на тебя. Ему важен Поттер. Как и всем остальным. Так зачем терпеть? Почему бы не уйти? Не убить ведьму и не сбежать? — Нет. Нет. Нет, я не хочу…       Не лги мне. — Я не лгу!       Лжёшь, — взревел внутренний голос. И тут что-то резко дёрнуло его за волосы, заставив вскочить на ноги. В следующий миг перед ним стоял он сам. Те же карие глаза. Та же круглая, румяная физиономия. Та же нелепая одежда. Невилл попытался оттолкнуть двойника, но тот держал его с нечеловеческой силой. И тогда в груди похолодело — тварь могла касаться его.       Ты слаб. Потому что, сколько бы ни твердил, что сделаешь это — каждый раз, когда она бьёт тебя, унижает, осыпает презрением — ты ищешь оправдания. Говоришь себе, что она любит тебя. Что когда-нибудь она скажет, что гордится тобой. Но это ложь. Такая же ложь, как и любовь всех, кто тебя окружает. Так возьми палочку… и убей её.       Часы на запястье пискнули, и видение исчезло. Ни тени. Ни голоса. Ни его двойника. Но, накидывая пальто и открывая дверь, он услышал шёпот прямо в ухе: Ты ведь знаешь заклинание, Невилл.       Сердце бешено колотилось, пока он мчался по коридору, слетал вниз по лестнице, не обращая внимания на грохот собственных шагов. Бабушке было всё равно. Перепрыгнув через последние ступеньки, он вылетел к парадному входу и распахнул тяжёлую дверь.       «Ночной рыцарь» прибыл почти мгновенно. Заплатив за проезд, Невилл вскочил внутрь и даже не оглянулся, когда тот рванул в сторону Косого переулка. Даже среди людей, в гуле голосов, смеха, бесконечной тряске, он не переставал дрожать. Волосы на затылке стояли дыбом. Тени не было видно, но он знал — она где-то рядом.       Минут через двадцать автобус прибыл в Лондон. Он едва успел выйти, как его вырвало прямо на мостовую. Будучи несовершеннолетним и не имея права колдовать, он лишь неловко улыбнулся встревоженным прохожим и юркнул в «Дырявый котёл».       Паб гудел. Свет, голоса, движение — «Дырявый котёл» был самым оживлённым местом во всём волшебном Лондоне. И самым дорогим, что не мешало ему быть переполненным. Свободных мест почти не оставалось. К счастью, Элай пришёл раньше и успел занять для них столик в углу. Увидев Невилла, он встал, улыбнулся и пожал ему руку. — Рад был получить твоё письмо, — сказал Элай, когда они уселись. — После того как «Пророк» написал, что Поттера нашли пару дней назад, я думал, ты совсем пропадешь. — Вырвался ненадолго, — пробормотал Невилл, чувствуя, как заливается краской. Друзей у него всегда было мало. Настоящих — и того меньше. После первых двух лет в Хогвартсе, когда все стали считать его неудачником и слабым волшебником, найти кого-то искреннего оказалось почти невозможно. Все видели в нём лишь «Мальчика, Который Выжил». И хотя их с Элаем сотрудничество началось как попытка добиться справедливости за Грэма, вскоре между ними завязалась настоящая дружба. — Значит, он у вас? В доме? Ты с ним говорил?       С каждым днём врать Элаю становилось всё тяжелее. Тот был честным человеком, никогда не сомневался в его словах и уважал его мнение. Но Орден… нельзя было раскрывать его тайны. Так твердила бабушка. Так повторяли все. Но что они для него сделали? Почему он должен им подчиняться, если они даже не слушают его?       Почему он должен лгать настоящему другу? — Элай… мне нужно кое-что сказать. — Что случилось? — Поттер… он не возвращался пару ночей назад. Вообще-то, он никогда не жил у нас в Блэкстоуне. — Что? — Элай выпрямился, в глазах мелькнуло недоверие. — Ты… солгал мне? — Поттер не сбегал. Его не похищали. Я… моя бабушка и я… мы часть одной группы. Они пытаются помогать людям. И они были уверены, что Гарри — тот, кто убил Монтегю. Что он подставил Трейси. Поэтому его заперли. И… сломали его палочку. — Сломали… его палочку? — Элай опустил взгляд. — Заперли? — Да. Но потом что-то случилось. Я не знаю, что именно — всё держали в секрете. И вдруг его отпустили. Перевели в комнату и через пару дней освободили. — Почему? Ты же сказал, они знали, что он убил моего брата. У них должны были быть доказательства. Что-то серьёзное, чтобы решиться на такое. Зачем тогда его отпускать? — Они сказали, что ошиблись. Не знаю, что он им наговорил, но теперь он «невиновен». Что тот, кто его запер… ошибся. — А ты веришь, что они ошиблись? — Нет, — резко ответил Невилл. — Всё, что он им наговорил — чушь. Я видел, что он сделал в «Трёх мётлах» с теми, кто на нас напал. Они умерли, как Грэм. Те же заклинания, тот же почерк. Он врёт. — Ты уверен? — Элай нахмурился. — Потому что если ты не уверен... если мы ошибёмся и нападём на невиновного, нам с этим жить до конца дней. — Он виновен. Я это знаю. — Ты говорил об этом с друзьями? С членами своей группы? — Они меня не слушают, — горько усмехнулся Невилл. — А теперь вообще встали на сторону Поттера. Навещают его. Делают, что он скажет. — Может, им просто стыдно, — пожал плечами Элай. — Если они поверили, что он невиновен, и участвовали в том, что с ним сделали… вина может заставить людей на многое.       Он какое-то время молчал. — Так выходит, история про его побег — сплошная ложь? — Да. Отговорка, чтобы объяснить его исчезновение. А теперь, когда его выпустили, им нужно оправдание, где он был всё это время. — И он согласился? — Пока да, — устало сказал Невилл. — Он держит их под контролем. Заставил поверить. Но я добьюсь, чтобы он заплатил за всё. — Заплатил? — переспросил Элай. — Мы делаем это ради справедливости для моего брата. — Я знаю, я просто… — Что ты имеешь в виду? Потому что звучит так, будто ты не собираешься сдать его аврорам. — Он уже раз их обвёл вокруг пальца! — вспыхнул Невилл. — Он убил и подставил Трейси. Если мы ошибёмся снова... он убьёт нас. Или сделает с нами вещи похуже... как тогда. — Что ты предлагаешь? — Заставить его признаться. Заставить говорить. Неважно как. Получим признание — передадим его и дадим показания. — И что, пытать его? Избить? — Любыми способами, — мрачно ответил Невилл. — Даже если это сработает, Скримджер может не принять такие признания. — Это единственный способ его достать! — выкрикнул Невилл, и голос его сорвался. — Он сделал это. Все знают. Даже, может, Скримджер знает — после того, что видел в Хогсмиде! Что, просто сидеть и смотреть, как чудовище остаётся безнаказанным? Как никто не встанет против него?! — Он ударил кулаком по столу. Элай тут же схватил его за руку, глядя прямо в глаза. — Нет. Конечно нет. Я хочу этого не меньше твоего. Но мы не можем опуститься до уровня этих тварей. Не можем стать теми же монстрами, с какими боремся. — Элай замолчал, но потом продолжил, и голос его стал глухим: — Мои родители были худшими людьми, каких можно представить. Злились на меня из-за любой мелочи. Если я не так держал вилку, они кричали. Если рубашка не заправлена — били. Мне было всего четыре. А Грэму доставалось ещё больше — они могли не кормить его сутками, если он слишком громко плакал. Неудивительно, что они оказались фанатиками чистоты крови. А потом стали Пожирателями Смерти.       Потребовалось несколько секунд, чтобы смысл слов дошёл до сознания, чтобы мозг начал их обрабатывать — и когда это наконец случилось, Невилл дёрнулся как от удара. Он вырвал руку из хватки Элая и попытался встать, но тот успел схватить его за другую. — Пожалуйста, просто выслушай меня, — прошептал он. — Умоляю. Я… я не такой, как они. — Твои родители были Пожирателями Смерти. — И я их ненавидел. Ненавидел всё, за что они стояли. То, как они обращались со мной, с моим братом. Как несли чушь про грязнокровок и предателей крови, твердя, что те заслужили всё, что с ними происходит. Пожалуйста, ты должен мне поверить. Мы не обязаны быть такими, как те, чья кровь течёт в наших жилах. Разве ты сам можешь сказать, что мы все — точные копии наших семей? Наших родителей?       Невилл запнулся, слова застряли в горле. Ему отчаянно хотелось бежать. Схватить палочку и защищаться. Сделать что угодно, лишь бы уйти отсюда живым. Но он не мог оспорить сказанное Элаем. Он и сам не был похож на свою семью. Он не был храбрым и сильным, как отец. Не был мудрой и талантливой, как мать. И уж точно не был… не был таким, как бабушка. — Покажи мне руку, — выдохнул он. — Руку? — Да, — рявкнул Невилл. — Просто… покажи. — Ладно. — Отпустив его, Элай засучил рукава и протянул обе руки. Невилл увидел лишь бледную кожу и несколько рассыпанных по ней веснушек. Никакой Тёмной метки. — Я не Пожиратель Смерти. И у меня нет ни малейшего желания присоединяться к Тому-Кого-Нельзя-Называть, даже если он сам явится ко мне с приглашением. — Ты… ты веришь, что он действительно вернулся? — Конечно, — кивнул он. — И ты, и та французская девушка сказали, что это случилось. Я вам верю. То, что говорили о нём мои родители, то, как они им восхищались… У меня нет сомнений, что он владеет Тёмными искусствами настолько, чтобы совершить нечто подобное.       Невилл сглотнул, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается. Он попытался улыбнуться, но не смог. — Твои родители… что с ними стало? — Авроры поймали их, слава Мерлину. Они спасли меня, спасли брата. Не знаю, продержался бы я ещё год с ними… или они убили бы нас просто ради забавы. Я никогда не навещал их, пока их держал Отдел магического правопорядка, даже на похороны не пошёл. Я их ненавидел — и до сих пор ненавижу — за то, как они обращались с моим бра… — Элай запнулся, взгляд его стал отрешённым. — В конце концов, это всё равно не имело значения. Он умер. Я не смог его спасти. Чудовище, ничем не лучше моих родителей, позаботилось об этом. Я не хочу становиться таким чудовищем. И не хочу, чтобы ты стал. Мы не можем пойти по этому пути, не можем поступать так же, как они, оправдываясь справедливостью. Мы должны быть лучше.       Невилл горько фыркнул: — Это никогда не работает. Всё всегда заканчивается тем, что они пользуются нашей мягкостью, убивают, калечат, творят, что хотят, пока мы, идиоты, утешаем себя мыслью, что поступаем правильно. — Мы должны, — тихо сказал Элай, и в его улыбке читалась усталость всего мира. — Иначе какой тогда во всём этом смысл?

***

      Гриммо-плейс       25 января 1996 года, 16:30       Прошло почти с месяц с тех пор, как она говорила с главой аврората Скримджером. Почти месяц утренних завтраков с родителями и томительного ожидания почты — с надеждой, что сегодня наконец придёт то самое письмо. Иногда приходили письма от друзей, журналы, на которые она была подписана, но заветного конверта, из-за которого не могла уснуть по ночам, всё не было.       С того самого разговора со Скримджером Гермиона жалела о содеянном. Она никогда не умела справляться со стрессом. Будь то смертельная опасность или внезапная контрольная, в самые напряжённые моменты она просто цепенела, и разум отказывал. Ей всегда нужен был план — и пятьдесят семь запасных — прежде чем ввязаться во что-то настолько серьёзное, как попытка шантажировать главу ДМП. А она набросилась на это сгоряча. Потому что не могла выбросить из головы Гарри Поттера. Потому что каждую ночь вновь и вновь переживала тот миг, когда стояла в стороне и позволила всему случиться.       И вот — она сказала лишнее. Проявила самонадеянность. Попыталась сделать своё предложение слишком заманчивым. И лишь потом осознала, что по сути призналась Скримджеру в том, что является действующим членом Ордена Феникса, или как минимум соучастницей, покрывавшей их деятельность.       Теперь она и сама не знала, чего боится больше: того, что письмо так и не придёт, или того, что оно всё же появится.       А ещё был Гарри Поттер. Слоняющийся по дому день за днём, ухоженный и словно бы совершенно другой человек. Гермиона понимала, что после того, что с ним сделал Сириус, любой бы изменился. И хотя Дамблдор и взрослые пытались скрыть подробности, она видела — с ним произошло нечто ужасное. Она пыталась поговорить с ним, хотя бы извиниться за то, что не остановила Сириуса, но ей не дали этого сделать ни Андромеда, ни Грозный Глаз Грюм. Такого страха на их лицах она не видела со времён нападения на её собственный дом. Даже история с Азкабаном не объясняла этой реакции.       Когда Гарри наконец начал покидать свою комнату, Гермиона попыталась подойти, но он просто игнорировал её. Не ссорился, не огрызался. Просто проходил мимо, словно сквозь пустое пространство. Точно так же он вёл себя с Роном и Невиллом. Казалось, он целенаправленно избегал именно их. И всё больше времени проводил в библиотеке.       Сначала она решила не придавать этому значения, но внутренняя тревога лишь нарастала. На каникулах она обещала себе разобраться в собственных чувствах, понять, чего хочет от жизни, но не продвинулась ни на шаг. Скримджер молчал. Поттер молчал. А если она не могла разобраться даже в собственных эмоциях, то как ей было определить, ради чего она хочет жить?       Но сидеть сложа руки она не умела. Поттер не был ответом на её вопросы, но, возможно, являлся ключом к тому, чтобы начать их задавать.       И потому она начала за ним следить. Неделями наблюдала, подслушивала, как он забрасывает ГрозногоГлаза Грюма вопросами о палочках, как допрашивает Джинни о портретах. Внимала разговорам взрослых. Все они тоже были одержимы Поттером.       Однако ничего подозрительного. Лишь его странные привычки — разговоры с самим собой, разрезание портрета и последующее склеивание его скотчем из чистого любопытства.       Так она оказалась там, где находилась сейчас — в коридоре у его комнаты. Единственное, на что она до сих пор не решалась, это войти внутрь. Он всегда держал свою дверь на замке, кроме тех коротких минут, когда принимал душ. Обычно это длилось восемь–двенадцать минут. Сейчас у неё оставалось меньше десяти.       Она глубоко вдохнула, собрала всю свою гриффиндорскую храбрость — и переступила порог.       Комната представляла собой хаос: одежда разбросана повсюду, стол завален бумагами и чернильницами. Гермиона принялась обыскивать вещи — сначала комод, потом письменный стол. В нижних ящиках — книги по волшебным палочкам и защите от тёмных искусств, ничего необычного. Но в верхнем… свёрнутый кусок ткани и две части палочки.       Её дыхание перехватило. Это была его палочка. Сломанная. Она уже почти протянула руку… и вдруг осознала, что не слышит шум воды.       Он шёл по коридору. И шёл быстро.       Гермиона, не успев придумать ничего лучше, юркнула в приоткрытую дверь шкафа и едва успела прикрыть её, когда Поттер вошёл в комнату.       На нём было лишь полотенце, и она уже готова была зажмуриться, когда заметила ужасный шрам на его спине — глубокий, перекошенный, будто оставленный заклятьем. От шока она выдохнула. Слишком громко. Гарри мгновенно обернулся к шкафу.       Она замерла. Он подошёл, распахнул дверцы — и схватил её. — Вон, — прошипел он. Голос был низким, с трудом сдерживающим ярость. — Вон отсюда.       Она не двинулась с места. Тогда он повторил, ещё резче: — ВОН ОТСЮДА, БЛЯДЬ.       Гермиона рванулась к выходу, но он схватил её за запястье, развернул к себе. Его глаза пылали ненавистью. — Я знаю про Скримджера, — сказал он глухо. — Я знаю про твою долбаную глупость, которая может вытащить на свет весь Орден. Скажешь хоть слово и я сам всё расскажу Дамблдору. Сам напишу Скримджеру и свалю всё на тебя. Всё. Ты закончила играть в свои игры. Хватит шпионить, хватит бегать за мной, как потерянный щенок. Попробуешь сунуться ещё раз — я сожгу твой мир дотла. Поняла? — Да, — выдохнула она мгновенно, отчаянно кивая. — Прости. Я не знала… я не хотела… — Вон. — Его голос был холоден, как сталь.       И она выбежала из комнаты, не оборачиваясь.

***

      Гриммо-плейс       26 января 1996 года, 16:30       Январь выдался куда спокойнее, чем он ожидал. После осады Азкабана Альбус всерьёз опасался, что это лишь прелюдия Тома. Не демонстрация силы, а официальное объявление войны магической Британии. Знак того, что тому больше не нужны приготовления и интриги, что все фигуры расставлены и он готов продолжить войну, которую когда-то почти выиграл.       Но чем дольше сохранялось молчание Тома после захвата тюрьмы, тем сильнее Альбус убеждался, что это не так.       Не то чтобы происходящее от этого становилось менее тревожным. Сам факт, что Волдеморт смог осуществить столь масштабную операцию — отобрать Азкабан у Министерства и при этом добиться, чтобы ни пресса, ни само Министерство не произносили его имени, — показывал, насколько глубоко он и его Пожиратели Смерти пустили корни. Их влияние оставалось безнаказанным, и теперь стало очевидно, что опасения, возникшие ещё после Первой войны, были оправданы. Многие так и остались на свободе. Те, кого не удалось вычислить. Те, кто успел укорениться и окрепнуть, пока мир жил дальше.       Это было делом срочным, требовавшим внимания. Но поручить его предстояло кому-то другому. Даже без Гарри Поттера усилия Альбуса по предотвращению новой войны были сосредоточены в ином направлении.       И всё же, каким бы тревожным ни был январь, он дал Ордену время перевести дух после потерь и попытаться залечить раны, оставленные мятежом Сириуса и Августы. Это странным образом сплотило членов организации, даже если теперь им приходилось противостоять бывшим союзникам. Но учитывая состояние дел с момента возрождения Ордена — бесконечные споры, отсутствие единства и взаимное раздражение — это было необходимо. Даже Аластор выбрался из своей привычной изоляции и стал чаще общаться с другими, особенно с Римусом и Андромедой.       Впрочем, появление самой Андромеды и Теда в рядах Ордена тоже нельзя было не отметить — попытки привлечь их он предпринимал ещё до конца прошлой войны.       Странно было осознавать, что всё это возникло из бессмысленных страданий юного мальчика. Трудно радоваться подобному, когда знаешь цену, которую заплатил Гарри. Цену, которую Альбус не мог исправить.       Сломанную палочку не починить. Магию — не вернуть.       И хотя мадам Помфри показала, что магическое ядро Гарри аномально сильное — настолько, что, возможно, он смог бы пользоваться чужой палочкой, это всё равно не было бы тем же. Даже в редких случаях, когда подобное удавалось, человек не мог долго колдовать, не теряя сознания от истощения.       Альбус не мог исправить палочку. Не мог вернуть утраченное. Всё, что ему оставалось, так это попытаться сделать так, чтобы Гарри не чувствовал себя одиноким. Чтобы рядом был кто-то, кому он сможет довериться. — Я говорил сегодня утром с Андромедой, — сказал он Гарри тем же днём, найдя его в библиотеке Блэков. — Она сказала, что ты избегал встреч с ней последние пару недель. — Да, — коротко ответил Гарри. Даже спустя три недели ежедневных разговоров, попыток искупить вину за свою долю ответственности, мальчик всё ещё говорил с ним именно так — холодно, сдержанно.       И Альбус знал, что он это заслужил. Но всё же, где-то глубоко внутри, надеялся, что когда-нибудь услышит от него мягкий, тёплый тон. — Я думал, ты обещал попробовать. — Пробовал. Не вышло. Это не моё.       Альбус достал палочку и закрыл за ними дверь библиотеки, наложив несколько заклятий тишины. — Ты ведь помнишь, что я говорил тебе об этом? О том, почему это важно.       Гарри вздохнул. В этом вздохе слышалась горечь. Но он всё же закрыл книгу и посмотрел на него. — Я знаю, сэр. Понимаю. Просто не люблю перекладывать свои проблемы на других. Я справлюсь сам. — Речь не о том, чтобы справляться самому, — мягко сказал Альбус. — Я не могу сказать, что понимаю в психотерапии столько, сколько Андромеда. Но за свои сто с лишним лет я ни разу не добился успеха, не позволив другим помочь мне.       Гарри усмехнулся, без радости: — Сомневаюсь, сэр. — Помощь это не обязательно постоянное присутствие рядом, — продолжал Дамблдор. — Речь не о зависимости. Позволить помочь, значит признать, что если ты оступишься, если не справишься, есть люди, готовые поддержать. Люди, которые утешат, когда вернёшься домой, или помогут подняться, когда упадёшь. Нет ничего постыдного в том, чтобы иногда позволить себе быть неидеальным. — Я знаю. Правда.       Но он не знал. Глаза выдавали его.       И хотя Гарри явно хотел закончить разговор, Альбус продолжил. — Когда-то я знал ученика, очень похожего на тебя, Гарри. Он был слизеринцем. Сиротой, воспитанным магглами, с невероятной силой характера и редкой целеустремлённостью. Прирождённый волшебник, он покорял сердца преподавателей своей добротой. В первые месяцы в Хогвартсе был искренне счастлив, жаждал друзей, помогал всем, кому мог, и с ранних лет стремился быть лучшей версией себя. — Вы думаете, это я? — сухо бросил Гарри.       Альбус не обратил внимания: — Я был его учителем. Забрал его из приюта, отвёз в Косой переулок и видел, как у него загорелись глаза от восторга. Не первый раз я показывал ребёнку волшебный мир, но этот случай запомнился особенно. Я привязался к нему ещё до заката. А когда через месяц он приехал в Хогвартс, был тем же восторженным мальчиком. Оставался после уроков, иногда мы пили чай вместе. — Но времена были иные. С каждым днём Геллерт и его последователи становились всё громче, и война была уже не за горами. Ненависть к магглам и магглорождённым сильнее, чем когда-либо. А этот мальчик… он был не из волшебной семьи. Его считали даже хуже, чем магглорождённого. Старшеклассники начали травить его. Сначала несколько учеников, потом почти весь Слизерин, а вскоре и другие. Я видел, как его изолировали, как унижали, обзывали… Были дни, когда издевательства напоминали скорее насилие. И если это происходило на виду, страшно представить, что творилось за закрытыми дверями.       Голос Гарри стал низким, ледяным: — Вы видели это… и ничего не сделали? — Я пытался, — тихо ответил Альбус. — Говорил с тогдашним директором, Армандо Диппетом. Но он не слушал. Считал, что «мальчишки просто дерутся». А когда я вмешивался сам — он отменял мои наказания. Иногда даже награждал обидчиков очками. Это была борьба в гору. Я пытался донести дело до Совета попечителей, но они отмахнулись ещё быстрее. — Почему? — Тогда было иное время. И, увы, хотя многое изменилось, подобные взгляды живут и сейчас. — Вы про Августу Лонгботтом?       Альбус опустил голову. — Да. К моему сожалению, всё, что я пытался сделать, чтобы защитить Невилла от неё, не сработало. С самого детства я видел, как она с ним обращается, и пытался остановить её. Но она упряма, и я ничего не могу сделать. Министерство не считает телесные наказания чем-то из ряда вон выходящим, ты ведь видел, как Амбридж безнаказанно это практикует. А когда я пытался повлиять на мадам Лонгботтом, она грозилась уйти из Ордена и забрать Невилла. И мне оставалось лишь бессильно наблюдать. — А этот мальчик? — после короткой паузы спросил Гарри. — Тебе хоть когда-нибудь удалось узнать, что с ним сделали остальные? Удалось остановить это? — Нет, — ответил Альбус, и в этом слове звучал стыд, которому не было названия. Даже спустя полвека тяжесть той вины никуда не ушла. — Когда он начал второй курс, от прежнего открытого и жизнерадостного мальчика почти ничего не осталось. Он стал замкнутым и пугливым. И когда он приходил ко мне за поддержкой, я лишь пытался воодушевить его. Говорил, что впереди будет свет. Что всё наладится. Но не прошло и месяца после начала учебного года, как Геллерт совершил переворот и захватил Министерство магии Германии. А вскоре развязал войну в Европе. Я не мог оставаться в Хогвартсе. Геллерт был моим другом, понимаешь? Старым другом. Я должен был его остановить. И я ушёл. Сказал мальчику несколько тёплых слов… и оставил его одного. — За следующие шесть лет я вернулся в Хогвартс лишь трижды. Впервые — в конце его третьего курса. Он был неузнаваем. Гордого, жизнерадостного мальчика больше не существовало. Передо мной стоял худой подросток, боявшийся собственной тени. Его глаза… в них была та же пустота, что я видел у тех, кто сражался против людей Геллерта. Я пытался поговорить с ним, достучаться, предложить помощь, но он не позволил. Кричал, чтобы я ушёл, обвинял меня... и совершенно справедливо... в том, что я бросил его одного. Дни напролёт я пытался заставить его открыть мне душу, пытался достучаться до Диппета, но ни то, ни другое не сработало. И я вновь покинул школу, вернулся во Францию. Хотел забрать мальчика с собой… но не смог. — А когда я приехал в следующий раз, то проклинал себя за то, что не сделал этого. Он заканчивал четвёртый курс и был уже пустой оболочкой. Его разрывало между вспышками ярости и отчаянными рыданиями. Эмоционально он был полностью разрушен. Даже преподаватели начали беспокоиться, но Диппет был непреклонен. Считал, что дополнительные наказания "поставят его на место". Когда я вновь попытался поговорить с ним, он набросился на меня с заклинаниями. Не сказал ни слова. Но в его глазах… я видел ненависть. Чистую, бездонную, леденящую ненависть. Такую я видел лишь однажды в жизни. Тогда я понял: если я сейчас ничего не сделаю, всё кончено. Всё потеряно. Но Грин-де-Вальд тогда уже набирал полную силу. Столько людей зависело от меня… и я снова ушёл. — Дамблдор тяжело вздохнул и посмотрел на Гарри. — Думаю, теперь ты догадался, о ком я говорю. — Да, — ответил Гарри ровно. — Это Волдеморт. — Нет, — тихо сказал Альбус с грустной улыбкой. — Это была первая жертва Волдеморта. — А в третий раз? — спросил Гарри. — Когда вы вернулись в Хогвартс в третий раз. — Тома больше не было, — произнёс Дамблдор. — Тот юноша, который встретил меня, был совершенно другим. Я никогда не видел у живого человека таких холодных, мёртвых глаз. Ни гнева, ни презрения, ни боли. Ничего. Он просто посмотрел на меня и отвернулся, словно я был частью мебели. А потом подошёл к своим "друзьям" — тем самым, кто когда-то его мучил.       Гарри побледнел. — Он… подружился с ними? Как? Почему? — Ты не понял, Гарри, — мягко, но твёрдо ответил Альбус. — Мир, в котором мы живём, жесток. Здесь невозможно выжить одному. У Тома не было никого. Ни семьи, ни друзей. Никого, кто бы поддержал, когда весь мир отвернулся. И это его сломало. В тот момент, когда он был слабее всего, Волдеморт взял верх. — Потому что вы его бросили, — тихо сказал Гарри. — Да. Потому что я его бросил. Потому что я выбрал войну, а не ребёнка, о котором должен был заботиться. Был ли это правильный выбор? Изменилось бы что-то, останься я тогда? Не знаю. Всё, что я знаю - мой выбор тогда породил человека, которого теперь зовут Волдемортом. И теперь я не хочу, чтобы история повторилась. Ещё не поздно, Гарри. Всё можно исправить. Но только если ты позволишь мне помочь. Если позволишь нам помочь тебе... — История уже повторилась, сэр, — резко перебил его Гарри. — И изменить это нельзя.       По щеке Альбуса скатилась одинокая слеза. Он опустил голову. — Нет, нельзя, — прошептал он. — Я повторил ту же ошибку, что и пятьдесят лет назад… но это не значит, что ты обязан повторить ошибку Тома.

***

      Паркинсон-паллас       27 января 1996 года, 11:15 утра       В юности Кириан никогда не был особенно близок со своим дедом. Тот всегда держался особняком, погружённый в работу в Отделе тайн. Даже на семейные воскресные ужины он выбирался максимум раз в месяц — и то если везло. Но в те редкие встречи Кириан запомнил деда как человека непоколебимого. Каким бы тяжёлым ни было его занятие, он никогда не показывал усталости или тревоги.       Бедивер Паркинсон был воплощением спокойствия и собранности — человеком, которого не могло поколебать ничто. Поэтому видеть на его лице следы беспокойства было по-настоящему тревожно. Он не кричал, не рыдал — вряд ли кто-то, кроме семьи, вообще заметил бы перемену. Но Кириан видел истину. Дед сидел молча, глядя на письма в своих руках, и в его взгляде было то, чего Кириан не видел никогда — растерянность. — Я проверил Ланкастер, Моркам и Карнфорт с окрестностями за неделю, — доложил Кириан, привлекая внимание деда. Поднявшись, он подошёл к топографической карте Британии и взмахом палочки увеличил её, сфокусировав на графстве Ланкашир. — За последние два месяца мы уже прошли Шропшир, Стаффорд, Дерби и Чешир. Если Ланкашир ничего не даст, останется только Йоркшир. Но он больше всех предыдущих вместе взятых. Было бы проще, если бы мы искали только по волшебным деревням. — До того как он стал Лордом Волдемортом, он был Томом Риддлом, — спокойно ответил Бедивер. — Маггловская фамилия, весьма распространённая по всей Британии. И несмотря на ненависть к своему происхождению, Тёмный Лорд умен и расчётлив. Мы не можем исключать, что один из крестражей он мог спрятать именно в маггловском мире. — Но ведь логичнее начать с волшебных мест, разве нет? — Ты ищешь лёгких путей, Кириан, — сказал дедушка без тени раздражения, но так, что юноша ощутил себя отчитанным. — Мы должны быть обстоятельны. И главное — незаметны. То, что Тёмный Лорд спрятал крестражи, вовсе не значит, что он не может забрать их обратно. — Да, дедушка. — Продолжай поиски в Ланкашире. Это займёт не больше пары недель. — Мне кажется, я должен помогать остальным, — признался Кириан. — Помогать вам. Думаете, Тёмный Лорд подозревает вас? Потому и требует, чтобы вы ездили в Азкабан? — Нет, — спокойно ответил Бедивер. — Мы с Северусом просто работаем над лечением дементоров. План Яксли, каким бы дорогостоящим и плохо продуманным он ни был, всё же принёс свои плоды. С тем, насколько неуравновешенными и обезумевшими стали заключённые на его этаже, не составило труда поверить, что кто-то из них зверел и сбежал. А тело Кэрроу, выброшенное на берег, служит достаточным доказательством, что она стала жертвой того же побега. Для Тёмного Лорда всё выглядело достаточно хаотично и неуклюже, чтобы не подозревать заговор, и при этом слишком неумело, чтобы походить на продуманный план его ближайших последователей. — Мы должны были похоронить её, — тихо сказал Кириан. Перед глазами всё ещё стоял бледный, застывший труп, который дед принёс несколько дней назад. Пусть с Кэрроу он почти не общался, но она была частью их команды. И меньшее, что они могли для неё сделать, — это дать ей достойное погребение. — От её тела больше пользы в Азкабане, чем под землёй, — спокойно ответил дед. — Меня куда больше тревожит решение Тёмного Лорда держать тело в стазисе. — Уж точно не из сентиментальности? — Конечно, нет. Как я уже говорил, Тёмный Лорд умен. Он знает, как вдохновлять своих последователей. Умеет извлекать выгоду из любого ресурса, каким бы незначительным он ни казался. Если он сделает то, что я предполагаю, и покажет тело брату Кэрроу, не останется крепости, которую он не смог бы пробить. Ни одного убежища, где можно было бы укрыться от его ярости, — вздохнул Бедивер, поднимаясь из кресла и подходя ближе к внуку. — Но это забота на потом. Наш путь приведёт к смуте, и скрывать его вечно не удастся. Тёмный Лорд не наивен. В конце концов, Амикус Кэрроу будет не единственным Пожирателем, с которым нам придётся иметь дело. — А что насчёт Руквуда? — спросил Кириан. — Каким, по-твоему, он будет, когда мы его найдём? — Таким же безумным, как и все, кто содержался на верхних этажах тюрьмы, — ответил дедушка. — Сомневаюсь, что мы сможем извлечь из него хоть что-то, пока он не пройдёт полный курс нашего зелья. — А после? Думаешь, он присоединится к нам? — Это покажет время, — уклончиво сказал Бедивер. — Вряд ли он будет рад видеть меня. Или кого-либо из Отдела тайн. Быть обвинённым и отправленным в Азкабан — не то, что легко прощают. Но если он окажется благоразумным и решит встать на нашу сторону — он станет ценным союзником. Он ведь не просто Невыразимец. Даже в своём безумии он сумел ускользнуть от Яксли. А, по словам мистера Флинта, аврорам до сих пор неизвестно, что из Азкабана сбежал заключённый. Видимо, часть его сознания всё ещё использует интеллект и опыт, чтобы оставаться в живых и не быть пойманным, хотя трудно сказать, насколько... — А если нет? — перебил Кириан. — Если он не согласится? — Тогда его нельзя будет оставлять без присмотра. За ним придётся следить. Убедиться, что он не натворит глупостей. Или, хуже того, что другие Пожиратели не выйдут на его след и не вернут его к Тёмному Лорду. Он слишком ценен, чтобы оставлять его одного.       Слишком ценен, чтобы оставлять одного.       В этом всё и дело, не так ли? Вот что не давало Кириану покоя весь последний месяц. Дело было не в исчезновении Поттера, не в его внезапном возвращении неделю назад, и не в том, что поиски крестражей затянулись из-за осады Азкабана и нехватки людей. Причина была иная. Именно поэтому дед сосредоточил почти все усилия их группы на поиске Руквуда. — Дедушка… чего ты так боишься? — спросил Кириан, не решаясь поднять взгляд. — Что может быть такого в Отделе тайн, что заставляет тебя так нервничать? — Тебе стоит отправиться в Блэкпул в ближайшие дни, — коротко сказал Бедивер. — Времени у нас больше нет.

***

      Гриммо-плейс       28 января 1996 года, 3:40 утра       Не то чтобы Гарри любил засиживаться допоздна, но после того, как на этой неделе у Грозного Глаза усилились приступы паранойи, у него не осталось выбора. Причину он понимал. Грюм рассказал ему о визите в поместье Сириуса, и хотя Гарри заметил, что тот стал чуть более подозрителен к его намерениям, он также усилил защиту дома, чтобы засечь возможного нарушителя.       Гарри не сомневался: Грюм наверняка использует свой магический глаз, чтобы следить за ним сквозь стены. И уж точно узнает, если тот воспользуется камином, дверью или просто слишком быстро пройдёт по лестнице. Но это будет проблемой другого дня. Сейчас нужно было действовать быстро и незаметно. Ведь именно эта часть плана была самой опасной.       Когда стрелки часов показали без двадцати четыре, Гарри скинул одеяло, вскочил с кровати и подошёл к письменному столу. — Эй, уже пора? — раздался голос из-под кровати. — Мы уходим? — Заткнись, — прошипел Гарри, вытаскивая свёрнутую ткань и липкую ленту. — Послушай, я знаю, ты злишься... — Злюсь? — усмехнулся Гарри. — О, нет. Мы давно прошли этот этап. — Как бы там ни было, у нас уговор. Ты обещал помочь мне. Если уж ты так зол — тем больше причин довести дело до конца. — Именно. — Гарри сжал зубы. — И я сдержу обещание. Но не сейчас. — Что значит не сейчас? Ты ведь берёшь портрет, да? — Я изменил план. — Что значит... изменил...       Голос Регулуса оборвался, когда Гарри захлопнул за собой дверь. Он не хотел с ним разговаривать — не после слов Дамблдора. Лучше уж молчание, чем сказать что-то, о чём потом пожалеешь. Хотя… мерзавец, как ни крути, сдержал свою часть сделки. А информация, которой он поделился, могла оказаться важной для Бедивера. И, в конце концов, он был единственным, кто хоть как-то помог ему, пока тот гнил в подвале. Этого Гарри не забывал.       Регулус получит своё — но не сегодня. Сегодня его беспокоил другой Блэк.       Он осторожно спустился по лестнице, стараясь не издать ни звука. В доме царила темнота, и где-то в холле доносилось тихое похрапывание. Для дома, где столько народу, это был верный знак, что все спят. Он слишком долго откладывал это — времени больше не было.       На кухне он достал из деревянного блока большой нож для разделки мяса. Не знал, сработает ли, но хотя бы даст преимущество. Сжимая рукоять, он тихо вышел в коридор и дошёл до входного зала. И вот она — цель. Чёрная, безупречно чистая рама. Большой, горделивый портрет, на котором всё ещё виднелись неровные следы отрезанного полотна.       Гарри не медлил. Он уже проверял, как работает план, на других картинах в доме. К счастью, даже обычная липкая лента оказалась неплохой заменой магии, пока у него не было палочки. Здесь, конечно, сложнее — портрет был высоким и крепко приклеен к стене, приходилось тянуться, цепляясь за края. Но через пять минут борьбы он справился. Сдирать ленту не стал — всё равно долго она здесь не задержится.       Минуты не прошло, как глаза на портрете дрогнули и распахнулись. Женщина с тёмными волосами огляделась, сбитая с толку, и тут Гарри шагнул вперёд, поднеся нож к самой раме. — Только попробуй закричать. Или скажи хоть слово громче шёпота — и я распорю тебе полотно, ясно? И снова отправишься гнить в подвале.       Вальпурга Блэк посмотрела на него сверху вниз с яростью, но, к его облегчению, промолчала. — Вот и хорошо. — Гарри выдохнул. — У меня есть предложение. Думаю, тебе оно понравится. — Предложение? — процедила она с презрением. — Что может предложить мне сын предателя крови и грязнокровки?       Гарри с трудом подавил желание ответить. Он ещё успеет сжечь этот проклятый портрет. Но сейчас нужно было сыграть роль. — Шанс, — произнёс он спокойно. — Шанс сделать то, чего ты хочешь больше всего на свете. — Она приподняла бровь. — Шанс уничтожить своего предателя-сынка. На этот раз — окончательно.       Женщина замерла. Враждебность исчезла, уступив место холодному, но внимательному взгляду. — Говори, — произнесла она.       И Гарри улыбнулся.       «Скажу так: всё, что он пережил — родители, брат, друзья… потом больше десяти лет, окружённый дементорами каждую секунду… Этого достаточно даже для такого, как он. Не находишь?»       Нет. Ещё нет. Совсем нет.