Потерянные души (Часть I)

      Кабинет директора       21 марта 1996 года       13:50 — Я предупреждала вас, Альбус, — сказала Генеральный инспектор, но в её голосе не было гнева. Не было и той самодовольности, которую он ожидал от Долорес, когда она наконец нашла способ выжить его из Хогвартса. В её голосе была жалость, но без какого-либо намёка на сострадание... Альбус не думал, что Долорес вообще способна на такое в отношении него. Её взгляд был скорее схож с тем, как дочь помещает родителя в дом престарелых после того, как их разум разрушился, а тело отказало.       И в её словах сквозила примесь отвращения. — Мадам Амбридж... — Директор Амбридж, Альбус, — твёрдо сказала она. — Попечители приняли решение, и его не изменить. — Директор Амбридж, — спокойно повторил Альбус. — Я осознаю серьёзность ситуации с мистером Лонгботтомом, его случай должен быть передан в руки нужных людей. И хотя последствия были крайне неудачны, предложенное вами решение не было жизнеспособным. — Не было жизнеспособным? — Хотя у вас есть основания для беспокойства о рисках, с которыми столкнулись многие ученики Хогвартса за последние пять лет, лишение их магии не поможет ситуации. И отбирать у них палочки, даже если бы им разрешили использовать их под присмотром преподавателей, совершенно неприемлемо. — Вы не можете говорить это серьёзно? — её голос стал пронзительным, и усилие, которое ей потребовалось, чтобы сдержаться от крика, было ему совершенно видно. — Помимо предполагаемых событий последних четырёх лет, события этого года весьма красноречиво говорят о ваших лидерских качествах. Ученик был убит в этом самом замке, многие другие были жестоко ранены. И не прошло и полного месяца, как ещё один ученик был убит в Хогсмиде... — Это не я санкционировал неограниченные посещения Хогсмида, Долорес, — сказал Альбус, и в его мягких словах прозвучала стальная нотка. — Возможно, нет, и смерть мисс Боунс останется на моей совести до конца моих дней, но поездки в Хогсмид были установлены давно. Я понимаю тщетность их отмены так же, как и вы. Особенно без вероятной причины. — Я считаю возвращение Тёмного Лорда достаточным... — Замолчите, — почти прошипела Долорес, вызывая подавленный вздох от Альбуса. — Ваше отношение к мистеру Лонгботтому и потакание его заблуждениям поначалу могли казаться милыми, способом поддержать ребёнка, пережившего травмирующее событие. Но ваше продолжающееся настаивание на этом заблуждении — именно та причина, по которой вы больше не годитесь на пост директора. Именно из-за этого отношения, наряду с вашими совершенно очевидными усилиями подорвать мой авторитет и авторитет Министерства, я до сих пор не добилась реального прогресса. Если бы вы позволили мне привести авроров в школу, когда я просила, жизнь юного мистера Монтегю, возможно, была бы спасена. И если бы вы дали своё благословение на запрет ученикам носить палочки вне их классов, у нас бы не было троих детей в больничном крыле. Вы блестящий человек, Альбус, никто не станет это отрицать. Но влияние, которое вы оказали на эту школу, явно негативное, и ученики страдали из-за этого. Я делаю это не с гордостью или радостью, все прекрасно осознают, что значит для вас роль директора. Но Министерство не может оставаться в стороне и позволять вам оставаться директором, когда вы явно не подходите для этой должности.       Альбус остался сидеть в своём кресле, наслаждаясь его ощущением, возможно, в последний раз. Когда он впервые узнал, что Долорес за его спиной обратилась к попечителям и убедила их уволить его, он хотел бороться. И было множество способов, как если не сохранить свой пост, то хотя бы задержать Министерство. Именно поэтому он оставил Гарри на Гриммо-плэйс и вернулся в Хогвартс. Но влияние, которое вы оказали на эту школу, явно негативное, и ученики страдали из-за этого. Одной этой фразы хватило, чтобы вся его борьба полностью рассеялась. Ему больше нечего было сказать, особенно когда Гарри лежал в постели на Гриммо-плэйс, а отвратительный, ужасный шрам смотрел на него, пока Альбус оставался у его постели. И он был не единственным учеником, которого Альбус подвёл. Седрик Диггори, Джинни Уизли... Невилл. Как бы ему ни не нравилось, что Министерство переигрывает его с целью дискредитировать его предупреждение о возвращении Тома, возможно, школа будет в большей безопасности в руках Амбридж.       Как бы Альбус ни хотел заявить, что это несправедливое вмешательство, винить ему было некого, кроме себя. Его собственные неудачи привели его в эту ситуацию, Долорес лишь использовала этот факт. — Очень хорошо, — он медленно поднялся, его руки задержались на столе чуть дольше, прежде чем он начал обходить его, а Долорес отразила его действия. — Как я и сказала, Альбус, я не получаю от этого удовольствия. Будь моя воля, я бы вернулась в Министерство, а не оставалась здесь. Независимо от этого... Я ценю, что вы не усложняете этот процесс. — Проведя пальцами по столу, она мягко опустилась в кресло директора и на мгновение задумалась. — Я понимаю, что вы прожили в замке уже давно. Так что, пожалуйста, не чувствуйте себя обязанным освободить ваши жилые покои. Я более чем готова делить обычные комнаты с остальными преподавателями неделю или две, пока вы собираете свои вещи.       Альбус выдавил небольшую улыбку на своём лице. — Как очень мило с вашей стороны, Долорес. Я воспользуюсь вашим предложением. Желаю вам удачи в этом новом начинании, и если вам потребуется какая-либо помощь с моей стороны, знайте, что я буду более чем счастлив помочь. — Конечно, — сказала она, хотя Альбус почувствовал, что это была в основном формальность. Альбус повернулся, собираясь уйти, и убедился, что дошёл до двери и взялся за ручку, прежде чем замедлиться. — Если я могу настоять... — начал он, хотя предпочёл не отводить взгляд от двери. — Не могли бы вы на мгновение удовлетворить моё любопытство? — Любопытство относительно чего? — Реакции попечителей на 223-й Образовательный Указ. Полагаю, вы уже обратились к ним с ним? — Не было необходимости. Как директриса, я имела право ввести его без обращения к ним за разрешением. — Да, конечно. Но такой радикальный шаг... вы не настолько наивны, чтобы вводить его, не показав сначала управляющим.       Долорес на мгновение ничего не сказала, прежде чем кивнуть в знак согласия. — Вы были бы правы в этом предположении.       Альбус открыл дверь и повернулся к ней. — Спасибо, — сказал он ей, и мгновение спустя он уже спускался по лестнице башни.       Он не спешил по замку, используя каждую секунду, чтобы полюбоваться его красотой. Альбус прожил большую часть своей жизни в Хогвартсе. Он прошёл по каждому залу и нашёл каждый потайной проход, и, прогуливаясь по ним, он видел тени людей, которых когда-то знал. Учеников и учителей, давно покинувших замок. Воспоминания, которые раньше приносили ему радость, которые наполняли его сердце чувством покоя, внезапно стали печальными. Это не казалось временным отъездом, даже если он уладит свой конфликт с Министерством и докажет возвращение Тёмного Лорда, в действиях Долорес чувствовалась окончательность. После десятилетий мысли, что он умрёт в стенах Хогвартса, осознание того, что это может быть последний раз, когда он идёт по этим коридорам, оставило в его сердце холодное, пустое чувство, в то время как ощущение меланхолии начало ползти по его коже.       Ученики провожали его взглядами, новость о его отставке наверняка уже распространилась среди учащихся к этому моменту. Но Альбус не ускорил шаг и не выбрал менее людные маршруты. Даже после того, как он подвёл своих учеников, увидеть их в последний раз было бы предпочтительнее, чем не получить такого шанса. Была причина, по которой он любил эту работу, почему он выбрал отдать свой долг миру волшебников, став директором. Это была привилегия — видеть, как поколение за поколением волшебников и волшебниц растут у него на глазах. Он лишь сожалел, что они будут последними.       Прошло двадцать минут, прежде чем он достиг первого этажа. Пройдя через Средний двор, Альбус достиг пункта назначения и легко постучал в дверь. Прошло несколько мгновений, прежде чем она резко распахнулась. — Альбус? — спросила Минерва, прежде чем впустить его внутрь. Никто из них не говорил, пока они не пересекли класс и не устроились в кабинете Минервы. — Я ожидала вас позже. Долорес долго настаивала на своём? — Я не стал с этим бороться, — тихо сказал Альбус. — Что? Почему? — воскликнула Минерва. — Пока Том набирает силу снаружи, моё время лучше потратить на помощь Ордену. Хотя это и нежелательно, но это необходимо, если мы хотим выиграть эту войну. Если честно, отойти в сторону мне следовало сделать в тот момент, когда Невилл рассказал мне, что на самом деле произошло на кладбище. — Но оставить школу этой... этой женщине! Ты знаешь, что она сделает в тот момент, когда ты выйдешь из замка. — Судя по тому, что сказала мне Долорес, она не стала ждать. Она введёт в действие 223-й Образовательный Указ к вечеру, я уверен. — Она забирает у учеников палочки!? — По сути да, — подавленно сказал Альбус. — Судя по тому, как она представила мне эту идею, она не будет конфисковывать их сама. Палочки будут храниться в учительской, и если преподаватель сочтёт это необходимым — после получения одобрения Долорес, конечно, — им будет разрешено выдавать их ученикам на время урока. — Но всё же... — Я знаю, Минерва. — А попечители...? — Да, — сказал Альбус. — Это корень моих нынешних опасений. Мистер Малфой лишь один из нескольких предполагаемых Пожирателей Смерти, входящих в совет управляющих Хогвартса. Я боюсь, они поддержали предложение Долорес, потому что увидят возможность, если юный Невилл останется безоружным до конца семестра. — Альбус, если Пожирателям Смерти удастся проникнуть в замок, и у мистера Лонгботтома не будет палочки... у него не будет шансов. Если они не казнят его на месте, они отведут его к Волдеморту, чтобы тот мог прикончить мальчика сам! — Защитные чары Хогвартса должны быть достаточно сильны, чтобы сдержать любые вторгшиеся силы после наших усилий по их укреплению прошлым летом. Пока Невилл остаётся на территории Хогвартса, он должен быть в безопасности. Его привилегии посещения Хогсмида были отозваны после его нападения на слизеринцев, но вам придётся убедиться, что он не прокрадётся из замка. Как бы я ни ненавидел перекладывать на тебя ответственность, Минерва, выбора особо нет. Крайне важно, чтобы вы пристально следили за юным Невиллом.

***

      Гриммо-плэйс       22 марта 1996 года       9:40 утра       Боль. Каждая мышца в его теле горела, почти расплавляя кожу и кости вокруг. Это было настолько невыносимо, что Гарри потребовалось несколько минут, чтобы осознать, что он проснулся. Лежит в постели. Жив. Вскоре после этого он услышал голоса, приглушённые разговоры издалека, но они были ясны как день. Его тело напряглось, когда вспышки того, что произошло прошлой ночью, начали атаковать его. Поместье Монтегю. Долохов. Элайджа.       Как он остался жив?       После всего случившегося, после того, как его тело чувствовалось полностью истощённым, пока Элайджа избивал и колол его... он был мёртв. Должен был быть мёртв. И всё же это не так. Это осознание не принесло ему ни радости, ни покоя, особенно когда образы всех мёртвых мужчин вокруг него начали затапливать его разум. Всё это были вспышки. Искажённые и извращённые, полностью в беспорядке и бесполезны для его ситуации. Любые попытки получить более ясную картину событий оказались тщетными, а пустое ощущение в его руке не придавало ему уверенности открыть глаза и осмотреться.       Гарри попытался имитировать медленное дыхание спящего человека, пока паранойя не охватила его. И лишь когда голоса снаружи начали затихать, он собрал своё мужество и мельком взглянул на своё окружение. Его глаза были открыты не более секунды, но было легко узнать стены Гриммо-плэйс. И, как будто этого было мало, морщинистое, бородатое лицо поймало его взгляд в тот миг, когда он их открыл. — Доброе утро, Гарри, — голос Дамблдора был мягким и усталым, звучало так, будто мужчина едва выспался.       Грёбаный Гриммо-плэйс. Неужели он так отчаянно хотел бежать от Монтегю, что вернулся в эту адскую дыру?       Внезапный всплеск страха чуть не остановил его сердце, когда он увидел жестокое выражение лица Элайджи, и он почувствовал, как его нож снова и снова вонзается ему в живот. Неужели он был так отчаян? Когда дело касалось Монтегю, ему даже не следовало задавать этот вопрос. Гарри заставил себя подняться, преодолевая агонию, когда все его мышцы внезапно взорвались внутри него, и прислонился спиной к изголовью.       Возможно, он снова на Гриммо-плэйс, но он не будет ничьим подчинённым. Никогда снова. — Какого чёрта происходит? — спросил Гарри, не отрывая глаз от Дамблдора. — Боюсь, ты опередил меня с этим вопросом, Гарри, — Дамблдор мягко улыбнулся. — Со слов Аберфорта, ты внезапно появился на нашем пороге, тебе удалось открыть дверь и ввалиться внутрь, прежде чем потерять сознание. Ты получил довольно серьёзные ранения, но, по словам Андромеды, всё, кажется, зажило правильно. Порезы затянулись, а внутреннее кровотечение значительно уменьшилось. — Тогда почему я чувствую себя как раскисшее дерьмо? — сквозь зубы процедил Гарри. — Это связано с тяжёлым магическим истощением, через которое ты каким-то образом умудрился пропустить своё тело. Честно говоря, я никогда не видел столь тяжёлого случая. На мгновение я даже не мог обнаружить твоё магическое ядро своими обнаруживающими чарами. Не то чтобы ты мог полностью истощить свою магию до её исчезновения, но ты использовал её так много, что начал черпать из магии, которая поддерживает жизнедеятельность твоего тела. И учитывая масштаб твоих травм, ты был без сознания последние пять дней. — Пять дней! — Гарри тут же подскочил, чуть не спрыгнув с кровати, прежде чем Дамблдор положил руку ему на грудь и мягко прижал обратно к постели. — Мне нужно идти. — Боюсь, я не могу позволить тебе этого сделать. Особенно в том состоянии, в котором ты вернулся. Это для твоей же безопасности. — Моей безопасности, — он фыркнул, снова поднимаясь и натягивая обувь. — Я могу назвать семь разных мест, где я чувствую себя в большей безопасности, чем здесь. И поверьте мне... это о многом говорит. — Я всё равно не могу позволить тебе уйти. — Я не просил вашего разрешения, сэр. Потому что если я не уйду до истечения семи дней, все грязные секреты, которые Орден пытался скрыть, будут раскрыты в эксклюзивном материале для «Пророка». И почему-то... у меня ощущение, что защита этого важнее моей так называемой безопасности. — Кричер, — мягко произнёс Дамблдор, когда до него дошло осознание. — И портрет Регулуса. Не то чтобы я думал, что вы вообще знали о его существовании здесь всё это время. Они оба помогли мне обойти магическую клятву, которую вы заставили меня принести через несколько дней после того, как Блэк упрятал меня в камеру. Как, кстати, поживает тот старый ублюдок? — Гарри бросил Дамблдору злобную улыбку. — Знаете, я, пожалуй, спущусь вниз и навещу его перед уходом. — Гарри... секретность Ордена критически важна для его выживания. Кому вы рассказали о нас? — Не ваше, блядь, дело, — выплюнул Гарри, стоя на своих двоих, даже несмотря на то, что ноги дрожали и подкашивались. — Я учусь на своих ошибках, профессор. Если вы думаете, что я снова стану чьим-то пленником, вы меня сильно недооценили.       Дамблдор, казалось, был странно задет, хотя это не помешало ему смотреть на Гарри, как на раненого оленя посреди дороги. — Я лишь пытался помочь... — Мне не нужна ваша помощь, — прошипел он, направляясь к двери, но остановился, когда Дамблдор медленно встал у него на пути. — Я не хочу принимать вашу подачку. Я и так неплохо справлялся последние полтора месяца. Смогу и снова. — Чаще всего те, кто отказывается от помощи, нуждаются в ней больше всех. — Верните мою палочку... — Полагаю, ты говоришь о палочке Сириуса. — Что ж, учитывая, что он сломал мою, я бы назвал это справедливым обменом. — И что ты будешь делать, как только я её тебе отдам? — спросил Дамблдор. — Что я буду делать? — Гарри фыркнул, ненавидя жалостливый взгляд на лице Дамблдора. — Вы хотите знать, что я собираюсь делать? Что я делал с тех пор, как отплатил Блэку и запер его в моей старой камере? Вы правда хотите знать? — Да, — сказал Дамблдор, и спокойствие в его голосе наконец прорвало его защиту, и Гарри увидел предупреждение в этом. — Я собираюсь выследить Элайджу Монтегю и убить его. Я вырву каждую кость из его тела, пока не останется только кожа и органы. Вот что я собираюсь сделать. Что я и делал с тех пор, как выбрался из этой дыры. Я охотился на всех отбросов и подонков, которых Монтегю использует для своей грязной работы. И я уничтожил их всех. Я заставлял их говорить мне то, что мне нужно было знать, прежде чем убить. И знаете что... по-моему, они легко отделались. Пока вы, придурки, сидели здесь и нихрена не делали по поимке Волдеморта, я был там и делал то, что было блядь необходимо. Я убивал эти куски дерьма, которые присоединились бы к нему в ту же секунду, как он раскрыл себя. И знаете, я блядь горжусь этим. — Я знаю, — сказал Дамблдор после нескольких мгновений молчания. — Аластор сложил всё воедино почти три недели назад. — Вы знали? — прошептал Гарри. Его голос дрожал, хотя Гарри не был уверен, от шока или ненависти. — Всё это время вы знали? И вы что... никому не сказали? Не сказали Скримджеру или не попытались остановить меня? Три целых блядь недели вы ждали и вы... вы ничего не сделали? Вы просто сидели сложа руки и позволяли мне потрошить тех людей? — Аластор пытался найти тебя... — Хрень собачья! Если бы Аластор, блядь, Грюм действительно пытался найти меня, он бы сделал это. Какого чёрта вы не вмешались? — Вмешаться как? Я послал Аластора найти тебя, и хотя я не могу сказать, сколько усилий он вложил в поиски, мы пытались найти тебя и вернуть. Члены Ордена искали по всей стране. Какой смысл был вовлекать в это Скримджера, он не смог бы понять мотив твоих действий. Он арестовал бы тебя при первой же встрече. И если бы он это сделал, это никому бы не помогло. Это было бы большой ошибкой. — Ошибкой? — взревел Гарри. — Наказание или раскаяние, — просто сказал Дамблдор. — Это то, о чём я много спорил последние пять десятилетий. Наказывать человека за его преступления, не давая ему возможности измениться, вернуть долг... это никому не поможет. Это не отменит содеянного. Если это и полезно для чего-то, так это для успокоения толпы. Но попытаться помочь кому-то... заставить его увидеть свет и исправить свои ошибки, потенциал добра, который это может принести, неизмерим. Мы не созданы для злопамятства, для того, чтобы лелеять обиду и позволять ей направлять наши решения. Я всё ещё верю, что каждый человек в этом мире может что-то предложить, если будет стремиться к искуплению.       Гарри рассмеялся. Это был неконтролируемый, маниакальный смех, которым, он был уверен, Долохов гордился бы. — Искупление. Это, сука, ложь. Вперёд. Попробуйте. Попробуйте добиться раскаяния от сраного Волдеморта. Попробуйте добиться искупления от Долохова и всех остальных Пожирателей Смерти. Посмотрите, как они вас отблагодарят. Если вы действительно верите в то, что только что сказали, то у вас совсем поехала крыша. Вам стоит попросить Андромеду осмотреть вас , чтобы убедиться, что деменция ещё не взяла верх. — Неужели? Разве твои действия не доказывают мою правоту? — Мои действия? — В твоей методике произошла явная перемена, Гарри. Для меня это было так же ясно, как, я уверен, и для авроров. Я не знаю, что случилось, но что-то внутри тебя изменилось. Ты говоришь, что гордился содеянным, но я склонен считать это ложью. Потому что если бы это было правдой, ты не стал бы смягчать свои атаки на людей Монтегю. Ты не прекратил бы убивать их и использовать все те чудовищные методы, которыми пытал их. Даже после всего, что сделал Сириус, ты не убил его. Даже будучи нераскаявшимся перед своими жертвами, ты всё же сумел увидеть, что не так в твоих действиях, и измениться. Всё это без какого-либо вмешательства с моей стороны или со стороны Ордена. И ты всё ещё не веришь, что кто-то может раскаяться? — Гарри... — голос Дамблдора был мягким, и в нём было нечто, что на мгновение пробилось сквозь гнев Гарри. Что заставило его задуматься, что же такого совершил Альбус Дамблдор, чтобы по-настоящему быть способным понять. — То, что с тобой сделали... люди вроде тебя — жертвы — большинство становятся более циничными и жестокими после всего происшедшего с ними. И после твоих страданий совершенно нормально, что ты стал таким. Но это не значит, что ты должен оставаться таким. Ты всё ещё можешь измениться. Мы можем помочь тебя. Но ты должны только сказать об этом. — Так вот в чём дело, да? — с неверием произнёс Гарри, не зная, смеяться ему или кричать. — И что... у меня произойдет быстрая перемена мыслей, и внезапно я... опа! Я хороший. Я перестал убивать тех ублюдков, и всё прощено. Кого волнуют все остальные жалкие сукины дети, которых я разорвал. А что, если мне на самом деле нравилось делать всё это, наслаждаться их болью, чувством власти, которое это мне приносило? Чувством покоя. Какая, блядь, разница, верно? Знаете, потому что теперь мне плохо из-за этого, и это всё, что важно. — Я не это имею в виду, Гарри... — сказал Дамблдор. — Нет, нет, нет. Знаете что? Вы меня спасли, профессор. Я, пожалуй, выйду сегодня вечером, убью ещё немного встреченной грязи, а затем вернусь, со слезой на глазу и перевёрнутой улыбкой, и заявлю, как мне жаль. Непременно, это спасёт меня. Непременно, это внезапно залатает мою душу от уже имеющихся трещин. Позвольте мне просто рассказать Волдеморту и всем остальным Пожирателям Смерти, и они будут очень рады узнать, что если им удастся почувствовать хотя бы капельку печали о своём запланированном геноциде, Министерство, возможно, простит их. Кто знает, может быть они даже получат медаль за такой смелый поступок. — Это же начало, не так ли? Как мы можем надеяться на изменение, если никогда не позволяем себе чувствовать раскаяние за свои ошибки? Как мы можем начать заглаживать вину? — Это не заглаживание вины. Это надуманные оправдания, чтобы мне стало легче. Чем это помогает тому, что я сделал? Я не могу вернуть их назад, даже если бы хотел видеть этих ублюдков всё ещё живыми. Я не могу повернуть время вспять. Это не меняет того, что я сделал. Кто я есть. — Наказывать себя за содеянное никому не поможет, и уж тем более тебе, — сказал Дамблдор. — Так мне следует просто перестать думать об этом и начать с чистого листа? Сменить имя и внешность и что? Начать заново? Неважно, что я сделал. Хорошо, может позволите мне спасти пару человек и устроить блядь вечеринку в мою честь за то, что я такой замечательный человек? Неважно, как испортилась моя душа, я что, должен просто... забыть? Игнорировать содеянное? Нет. Я в это не верю. Я... я вне искупления. В конце концов, Блэк был прав... я монстр. И ничего из того, что я сделаю, этого не изменит.

***

      Паркинсон-паллас       10:20 утра       Гарри был рад, что Дамблдор и остальные не оказали особого сопротивления и позволили ему уйти, даже вернув ему палочку Блэка. Угроза, которую он бросил Дамблдору, не была выдуманным ходом, это было то, что он обсуждал с Бедивером прямо перед тем, как отправиться на Касл Хилл Роуд 37. Это была одна из причин, по которой он вернулся во дворец Паркинсонов, даже если его тело заставило его за это поплатиться. К сожалению, когда он впервые прибыл, он быстро заметил наблюдателей вокруг поместья. — Люди Монтегю, — прошипел Гарри про себя, прежде чем быстро встать и уйти. — Ублюдок, должно быть, всё ещё ищет меня.       Он направился в Вудхарст, небольшую волшебную деревушку, достаточно удалённую, чтобы Гарри был уверен, что там не размещены люди Монтегю. На последние галеоны, заработанные на его эссе-бизнесе в Хогвартсе, он купил себе мантию-невидимку. Это была дешёвая модель, которая наверняка прослужит не больше недели. Но она справилась со своей задачей, и ему удалось проникнуть во дворец Паркинсонов, не подняв тревоги у почти дюжины мужчин, окружавших поместье.       Но даже войдя в поместье, он не снял мантию. Он прогулялся по коридорам, пока не достиг кабинета Бедивера. И, к счастью, тот уже был там. И ждал. Он смотрел прямо на него. — Можешь снять её, Гарри. Людям мистера Монтегю не позволено оставаться во дворце.       Гарри моргнул, прежде чем собраться с мыслями и снять мантию. — Как вы... — Я глава Отдела Тайн. И хотя есть различные тщательные объяснения, которые я мог бы вам дать, у нас обоих есть более насущные вопросы. — Монтегю приходил к вам? — спросил Гарри, занимая предложенное кресло. — Да, приходил. — И вы впустили его? Вы знаете, что его люди там снаружи, и вы ничего с этим не делаете? — Пока они остаются за пределами защитных чар, мне не придётся ничего делать. Но, учитывая моё положение среди Пожирателей Смерти, лучше поддерживать видимость сотрудничества с другими членами круга. Пока ты пропадал, успел стать довольно крупной мишенью. Рад видеть, что Монтегю не удалось убить тебя. Я уверен, он верит, что сделал это, но ему нужны доказательства. — Он знает о Касл Хилл Роуд. — Я в курсе, — спокойно сказал Бедивер. — И хотя обычно я предложил бы тебя убежище, боюсь, это будет невозможно. После этого разговора мне придётся попросить тебя уйти. — И куда мне идти? — Я пытаюсь найти место, где ты сможешь остановиться, хотя это займёт как минимум ещё одну неделю, если я хочу сделать это так, чтобы мистер Монтегю, Рыцари или Пожиратели Смерти, с которыми он общается, не узнали об этом. А пока я рекомендую тебе вернуться туда, где ты скрывался до этого.       Гарри прикусил губу, но ничего не сказал. Он не будет хныкать и просить подачек, Бедивер и так сделал достаточно. Неделя на Гриммо-плэйс будет не так уж плоха. — Что ж, тогда может нам есть что обсудить, прежде чем я уйду? Есть ли какой-то прогресс с Крестражами или зельем? — Яксли мало что сказал о своих поисках других Крестражей на наших недавних встречах, однако я рад сообщить, что первая версия лечения от дементоров завершена. — Оно сработало? — Мы столкнулись с осложнениями, но Цирцея и я работаем над ними. — А Волдеморт? — Тёмный Лорд, — подчеркнул Бедивер. — Вернулся, чтобы проверить результаты, прежде чем добавить свои замечания и снова пропал. Он проводит довольно много времени за границей, я начинаю беспокоиться. Что бы он ни искал... я убеждён, что это исходит от того времени, что он провел в разуме Руквуда. Чем скорее мы выясним, что он увидел, тем лучше для нас. — Опять, мы ничего не можем с этим поделать. — Гарри фыркнул. — Знаете, я начинаю ненавидеть этот ваш ответ. — К сожалению, война не так быстра, как предполагает большинство учебников истории. Тебе придётся набраться терпения, если ты хочешь её пережить. — Знаю, знаю. — Кроме того, время, которое наш враг тратит на планирование своего следующего хода, это то же время, которое у нас есть на подготовку нашей защиты. Так мы и должны играть. Наша цель — не остановить захват Британии Пожирателями Смерти, это произойдёт рано или поздно. Наша цель — сдерживать его как можно дольше и использовать это дополнительное время, чтобы найти все Крестражи Тёмного Лорда и уничтожить их. Только тогда мы сможем начать перейти в наступление. — Лучше заставить Волдеморта... — Тёмного Лорда. — Ладно, — выплюнул Гарри. — Тёмного Лорда. Лучше заставить его поверить, что он побеждает, и сосредоточить его внимание на захвате Министерства, а не беспокоиться о том, как мы можем атаковать, поскольку это заставило бы его думать о своих Крестражах. Я улавливаю суть, правда. Я просто устал ждать, вот и всё. — Тогда давай сосредоточимся на нашей текущей проблеме. Я был уверен, что ты способен победить мистера Монтегю довольно легко. Что случилось? — Ублюдок использовал своих людей как приманку, им удалось истощить мою магию. К тому времени, как я добрался до Касл Хилл Роуда я был беспомощен, едва стоя на ногах. А Монтегю ждал меня там. — Ошибка, которую, я полагаю, ты не повторишь. — Нет, — сквозь зубы процедил Гарри. — Но проблему это не решает. Среди всего отребья, что околачивается в мириадах дерьмовых пабов по всей стране, а также контактов от Рыцарей и Пожирателей Смерти, у Монтегю просто слишком много людей. Если я собираюсь сражаться с ним, я не могу делать это с палочкой Блэка — или чьей-либо ещё, если на то пошло. Мне нужна моя палочка. — Ты не можешь всегда полагаться на свою палочку, Гарри. Пора научиться справляться без неё, — спокойно сказал Бедивер, хотя Гарри не собирался позволять ему уходить от темы. — Значит ли это, что у вас нет прогресса в том, о чём я вас просил? — Я изучал этот вопрос, но мой ответ не изменился за те два месяца, что вы мне дали. Я продолжу пытаться найти решения для тебя, но не могу давать никаких обещаний. Но это не главное, потому что мистер Монтегю дал ясно понять, что он не заинтересован в дуэли. Он достаточно умен, чтобы почувствовать, что будет превзойдён, даже с этой другой палочкой, которую ты используешь. Если ты полон решимости победить этого человека, ты должен думать как он. Играть в его игру. — У меня не так много пешек, как у него. Здесь у меня нет пространства для маневра. — Я не требую этого от тебя, — объяснил Бедивер. — Даже с моими ресурсами ты бы уступал Рыцарям. Но, судя по тому, что мне доверила моя внучка, это тебя никогда не останавливало. Ты слизеринец, Гарри, очень хороший, даже если твой главный импульс — решать конфликты с помощью палочки. На этот раз... отложи палочку. Сними кобуру. Ты не можешь взорвать шахматную доску и объявить себя победителем. Единственный способ победить такого человека, как мистер Монтегю, это сесть, использовать те немногие фигуры, что у тебя есть, и переиграть его.

***

      Касл Хилл Роуд, 37       25 марта 1996 года       16:20       Последние несколько дней Гарри провел в своей старой комнате на Гриммо-плэйс, хотя все теперь было совсем не так, как раньше. Он больше не чувствовал себя узником; стоило ему захотеть — и он мог бы выйти за парадную дверь и не оглядываться. К сожалению, похоже, Гриммо-плэйс стал его новым домом на обозримое будущее, поскольку Бедивер не радовал его новостями о новом жилье.       Честно говоря, все оказалось не так плохо, как он ожидал, впервые попав сюда. Большинство членов Ордена, казалось, и не догадывались о его деятельности за последние два месяца, а потому по-прежнему относились к нему как к несчастной жертве, каковой они его и видели. И, как он делал еще в январе, Гарри использовал это как оружие. Андромеда постоянно пыталась усадить его и заставить «открыть свое сердце» — или что там еще предполагалось делать на этих сеансах терапии, — а миссис Уизли относилась к нему как к родному сыну. Она готовила для него завтраки, обеды и ужины, а заставая наедине, пыталась завести беседу.       В каком-то смысле это было нужно и ей самой. Если бы Судьба была способна осветить каждого человека и определить его роль на земле, над головой миссис Уизли сияли бы четыре жирные буквы, складывающихся в слово «МАМА». Оставшись один в грязном, перекошенном особняке почти на весь день, Гарри начал подозревать, что его возвращение стало для нее лучшим событием с тех пор, как Хогвартс вновь открылся. Но, черт побери, если она попытается заставить его делать уборку в этой дыре…       Все это было изрядно тягостно и начинало действовать Гарри на нервы. Видеть, как Андромеда, миссис Уизли и почти все остальные члены Ордена, заходя в дом, смотрят на него с жалостью и состраданием словно он трехмесячный младенец, подкинутый к их порогу да еще и с синяком под глазом, выводило его из себя. Он всегда ненавидел, когда его жалели: для него это означало, что люди видят в нем слабака, а он поклялся себе никогда больше слабым не быть. Но на этот раз не это терзало его душу.       Он чувствовал себя лжецом. Он играл с ними так же, как Грэм играл с ним. Дамблдор и Грюм знали правду, но остальные были в неведении. Они не видели в нем монстра, которым он стал. Они бросали ему утешительные улыбки и знаки поддержки, в то время как он до сих пор чувствовал на коже липкую кровь своих жертв. Его так и подмывало все им рассказать. Выложить всю правду. Прокричать ее в небеса, чтобы они наконец поняли, кем он является на самом деле. Но каждый раз, едва он открывал рот, слова застревали в горле.       Это было эгоистично, но не имело значения. Так или иначе, он провел три дня, ничего им не сказав. И за этим последним обедом с миссис Уизли терпеть стало невмоготу. Он встал и вышел из дома без единого слова. Ему нужен был воздух. Нужно было убраться подальше от постоянных попыток Дамблдора поговорить, от добрых улыбок миссис Уизли и от торжественных, товарищеских взглядов Грюма, словно тот был рядом все то время, пока Гарри пробивал себе дорогу через отбросы магической Британии.       Все его друзья были в Хогвартсе, а Бедивер и Яксли достаточно ясно дали понять, что его не должны видеть рядом с Паркинсон-паллас. Отчаяние начало захлестывать его с такой силой, что Гарри едва не поддался искушению и не написал Кириану, чтобы тот вызвался встретиться, но вовремя вспомнил, что парень хуже даже Малфоя. Не имея возможности пойти куда-либо еще, он наконец собрался с духом и вернулся на Касл Хилл Роуд. Бедивер предостерегал его от посещения этого места, но Гарри оставил там большую часть своих вещей до появления Монтегю. Помимо одежды, сундука и прочего, там все еще были Регулус и Кричер. И с каждым днем, когда Кричер не отзывался на его зов, Гарри беспокоился все сильнее.       Дом лежал в руинах и едва держался. Не зная истинного положения дел, Гарри мог бы подумать, что Монтегю впал в ярость и разрушил его в гневе, после того как ему удалось вырваться. Впрочем, такой поступок не вязался с методичным и холодным Когтевранцем; куда более вероятно, что его люди просто перевернули все вверх дном в поисках самого Гарри или чего-то ценного. Гарри лишь надеялся, что люди Монтегю не сочли его трусы достойным трофеем — он носил одни и те же всю прошлую неделю, и они уже начали натирать внутреннюю сторону бедер.       Благодаря мантии-невидимке, в очередной раз доказавшей свою полезность, Гарри удалось проникнуть в дом незамеченным тремя охранниками, обходившими периметр. Он не снял мантию даже оказавшись в безопасности за стенами, двигаясь медленно и стараясь не производить ни малейшего шума, пока осматривал дом. В голове у него проносились сцены той ночи, заставляя ныть давно зажившие раны. Стиснув зубы, он шагал через пятна засохшей крови, пробирался через разрушенную кухню, пока не добрался до портрета Регулуса. Тот по-прежнему оставался статичным; Его лицо не сдвинулось ни на йоту с той ночи. Гарри попытался прошептать имя Регулуса, но портрет оставался неподвижным. Даже магловская фотография выглядела бы живее.       Гарри вздохнул, на время смирившись с поражением. Попытки привлечь его внимание ни к чему бы не привели; возможно, Бедивер или кто-то еще в Гриммо-плэйс знали, как починить портрет. Мысленно напомнив себе забрать Регулуса перед уходом, Гарри двинулся дальше по дому. Пройдя гостиную и войдя в кабинет, он нашел Кричера, распластавшегося на полу. Ему не нужно было подходить ближе, чтобы понять, что домовой эльф мертв; зловонный запах и темно-коричневое пятно вокруг говорили сами за себя. Это вызвало у Гарри скорее досаду, чем гнев; Кричер был полезным помощником, но между ними так и не сложилось отношений, выходящих за рамки слуги и хозяина.       Регулус, если тот вообще когда-нибудь очнется, будет убит этой новостью. — Хороший трюк, — раздался позади него голос.       Гарри поначалу напрягся, но, узнав говорящего, лишь нахмурился. — Какой-то паршивой мантии-невидимки хватило для придурков снаружи, но со мной ее носить бессмысленно. — Весело подглядывать за моими делами, Пожиратель Смерти? — язвительно бросил он, срывая мантию и бросая ее к ногам Младшего. — Я не думал, что могу думать о тебе еще хуже, но стать прихвостнем Монтегю? Серьезно?       Гарри приготовился к аппарированию, все его тело подрагивало в предвкушении, пока они стояли и смотрели друг на друга через гостиную. Но Младший даже не пошевелился, не сделал ни малейшего движения для атаки. Взгляд Гарри скользнул по облаченному в мантию Пожирателю Смерти, и он не мог не заметить рогатую маску Ареса в его руке, а затем — его закрытый сундук у ног Младшего. — Не совсем, — спокойно ответил тот и пнул сундук с такой силой, что тот едва не долетел до ног Гарри. — Узнав, что натворил Монтегю, я сразу аппарировал сюда. Я уже опоздал, но знал, что ты жив.       Не отводя глаз от Младшего, Гарри опустился на колени и открыл сундук. Все выглядело так, как он оставил: он был полон, и, казалось, ничто не тронуто. — И что, я должен теперь сказать тебе спасибо? — Нет. Я бы хотел сделать больше, но Немезида и Ахилл… — Кто? — Монтегю и Долохов. — А, они тоже любят карнавал. Мило. — Они и так уже достаточно во мне подозревают, — продолжил Младший. — Знай я об их планах заранее… — Пожиратель Смерти с сердцем, — насмешливо бросил Гарри. — Мой герой. — Я серьезно, Гарри. Я предупреждал тебя. Монтегю настолько зациклен на том, чтобы увидеть твою голову на пике, что единственная причина, по которой он не продолжает атаковать, — это уверенность в твоей смерти. А Долохов… Я действительно не знаю, что творится в голове у этого больного ублюдка, но у него есть на тебя свои планы. А ты… — "Я" что? — Ты не… в порядке. Твоя магия не в норме, и если бы не твои способности к дуэлям, ты бы умер много месяцев назад. — Это неправда, — упрямо сказал Гарри. — Ради Мерлина, это даже не твоя палочка, Гарри! — Мы не будем это обсуждать, — отрезал он. — Только не с тобой. Я говорил тебе держаться подальше от меня, так почему ты здесь? — Потому что Элайджа Монтегю чуть не забил тебя до смерти, вот почему! — взорвался Младший, с силой ударяя кулаком по столу, и его глаза словно вспыхнули. Гарри невольно почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом, и впервые понял, почему того прозвали Богом Войны. — Можешь прикидываться скромником, снова напускать на себя крутизну, как ты всегда делаешь, когда попадаешь в переделку, но ты не сможешь убедить меня, что тебя не выбили из колеи. А я, со своей стороны, не намерен стоять в стороне и позволять Монтегю делать с тобой все, что вздумается. Так что хватит вести себя как наглый сопляк и прими, в конце концов, мою помощь!       Гарри не мог смотреть Младшему в глаза; сердце его бешено колотилось, пока воспоминания той ночи снова накатывали на него. Не должно было быть неожиданностью, что Младший умел читать его лучше, чем кто-либо другой, но это всё равно бесило. И он скорее умер бы, чем признал тот шок и страх, что всё еще цеплялись за него, стоило лишь в кошмарах мелькнуть холодному взгляду Монтегю. Одной этой мысли хватило, чтобы вышибить из него всю злость на Младшего, ведь угроза Монтегю вновь становилась осязаемой. — Ты не можешь, — отрезал Гарри. — Что случилось с твоей палочкой? — Сириус Блэк сломал ее.       Младший выглядел так, будто готов был зарычать, но сдержался и позволил ему продолжить. — Я могу время от времени использовать другие палочки, но они ничто по сравнению с моей собственной.       Младший хмыкнул, кивнув про себя, и в комнате повисла тишина. И в этой тишине у Гарри мелькнула редкая мысль. Опасная и отчаянная, и он возненавидел себя за то, что вообще позволил ей возникнуть. Возненавидел то, что всерьез рассматривал такой путь. Но ему была нужна его палочка. Палочка Блэка всегда ощущалась холодной и чужой, и он мирился с жизнью, чувствуя себя будто без конечности. Но если такие люди, как Элайджа и Долохов, могли так легко использовать его слабости, что тогда сделают остальные Пожиратели Смерти, когда узнают? Что сделают все остальные? Если он не раздобудет другую палочку, ему можно сразу заказывать эпитафию. — Ты Пожиратель Смерти… Ты близок с… с Темным Лордом? — Почему ты спрашиваешь? — Он когда-нибудь сталкивался с магией, достаточно сильной, чтобы… починить палочку? — Имеешь в виду Темную Магию? — осторожно переспросил Младший. — Ты не может быть серьезен. — А что, если да?       Младший долго смотрел на него. Не говоря ни слова, не шелохнувшись. И хотя лицо его оставалось почти бесстрастным, Гарри буквально чувствовал исходящее от него разочарование. — Нет. — Что ты имеешь в виду? — Даже если бы и существовало что-то, какая-то темная, забытая магия, способная починить сломанную палочку — а я ни о чем подобном не слышал — ты не станешь ее использовать. — Еще как стану! — Я не позволю тебе, — холодно заявил Младший.       Гарри коротко усмехнулся. — Ты не… — Нет, — резко прервал он. — Не позволю. Может, ты и решил забыть всё, что мы пережили, после того как узнал, кто я, но я — нет. Ты говорил мне, что ненавидишь Темную Магию. И что бы не случись, ты не станешь ее использовать. Что никогда не станешь похожим на тех, кого ненавидишь. Я не позволю тебе выбросить это всё на ветер ради самого призрачного шанса вернуть свою палочку. — Ты гребаный Пожиратель Смерти! — взорвался Гарри, пересекая комнату и останавливаясь в паре дюймов от лица Младшего. — Ты используешь Темную Магию, чтобы подтереться после туалета. Ты, наверное, кончаешь, мечтая, чтобы я присоединился к твоему Темному Лорду в убийствах всех, кто посмеет ему противостоять. Кто ты такой, чтобы указывать мне, что мне делать или не делать? — Тот, кому не плевать, вот кто. — Нет, ты лицемер. — Называй как хочешь, — Младший пожал плечами. — Но не для того я потратил целый год на тренировки с тобой ради того, чтобы ты в итоге стал таким же, как я. Твои родители не хотели бы, чтобы ты…       Кулак Гарри врезался в челюсть Младшего, не дав тому договорить. Удар оказался неожиданным и чувствительным. Но Младший не разозлился и не попытался ответить. Он просто смотрел на Гарри с тем же неизменным разочарованием. — Однажды ты скажешь мне за это спасибо. — Иди к черту.

***

      Гриммо-плэйс       27 марта 1996 года       8:35       Неожиданное появление Младшего не принесло ему ничего, кроме горечи и еще меньшего количества решений. Конечно, было приятно, что ему не пришлось покупать новый гардероб и что незаменимые вещи вроде Карты Мародеров не сгорели в руках Монтегю. Но это не помешало ему ходить хмурым последующие несколько дней, и Гарри не мог понять, то ли потому, что Младший был прав насчет чувств его родителей, то ли потому, что понадобился один из причастных к их убийству Пожирателей Смерти, чтобы вправить ему мозги.       Это было страшно. Со всем, что случилось за последние месяцы, он чувствовал, как грань между правильным и неправильным медленно стирается. И он не просто скатывался к принятию ужасных решений — он пикировал в них на полной скорости. Возможно, даже больше, чем сама Темная Магия, именно это и заставило Младшего отвергнуть его идею. В тот момент, когда поддаешься отчаянию, ты проигрываешь бой. Сохраняй хладнокровие, или умрешь в страхе. Раньше эти слова звучали для него как наставления Грюма. В каком-то смысле, так оно и осталось. Если бы и был кто-то, равный Грюму среди Пожирателей Смерти, то это определенно был бы Младший.       И все же Гарри овладел умением сохранять спокойствие под давлением. Он мог столкнуться лицом к лицу с самим Волдемортом и оставаться более собранным, чем кто бы то ни было, кроме разве что Дамблдора. И он этим гордился. Даже считал себя в этом плане более истинным Слизеринцем, чем другие. Что бы они делали, столкнувшись с настоящей опасностью? Кричали, плакали, вопили. А он… он оставался спокойным. Он разрешал ситуацию, потому что был к этому готов. Почти смешно, как быстро этот его собственный образ рухнул.       Конечно, в бою он был по-прежнему собран, как и всегда. В ситуациях, где всё решали доли секунды, он всегда умудрялся найти способ выжить. Неважно, с каким количеством противников сталкивался и насколько был ограничен в средствах. Но все эти годы он тренировал себя быть лишь воином, оружием, в то время как остальные учились быть лидерами. Личностями. Если он не проклинал кого-то или не уворачивался от смертоносных заклятий, Гарри чувствовал беспокойство. Ему нужно было это боевое напряжение, чтобы сохранять самообладание. И именно это в итоге сделало его таким же безрассудным и импульсивным, как те гриффиндорцы, над которыми он смеялся.       Распределяющая Шляпа, в конце концов, сказала ему, что он мог пойти любым путем. Гарри настолько погрузился в свои мысли, что не заметил, как Грюм ворвался на кухню, пока тот не отодвинул стул напротив и не плюхнулся на него. Миссис Уизли быстро подала ему завтрак, и они провели короткий, полный намёков разговор о мистере Уизли и его местонахождении, в то время как Гарри делал вид, что не слушает, уткнувшись в свою яичницу-болтунью. К тому времени, как он доел, миссис Уизли вышла из комнаты и поднялась наверх. Гарри встал, отнес тарелку к раковине, где та тут же начала мыться сама, и повернулся, чтобы уйти, но был остановлен хриплым окриком Грюма. — Куда это ты собрался, пацан?       Тот кивнул на стул, который Гарри только что покинул, затем запер дверь взмахом палочки и набросил на неё солидный слой заклинаний конфиденциальности. Гарри вздохнул; разговаривать с Грюмом ему сейчас не хотелось, но он всё же сел. Тратить магию на попытку взломать дверь в его состоянии было непозволительной роскошью. — Раз уж ты наконец освободился от опеки тех суетливых дам и сделал перерыв, чтобы не дуться в своей конуре, самое время нам с тобой побеседовать — О чем? — Не прикидывайся дурачком. — Нападения? — уточнил Гарри. — Так чьего подхода ты будешь придерживаться? Сириуса или Дамблдора? Я неисправимый монстр или будущий член твоей разношерстной команды, выступающей против геноцида? — Ни того, ни другого, — хрипло прорычал Грюм. — Я здесь не для того, чтобы лелеять в тебе ту нежную бабочку, какой тебя видят остальные. Ты провел нас — мастерски, кстати, — а это значит, что ты не та невинная жертва, за которую тебя выдают. Но я здесь и не для нотаций. Я тебе не отец и не крестный. Я здесь, чтобы ты усвоил одну вещь: мы на войне.       Гарри моргнул. — И что с того? — На войне принимают трудные решения. Люди умирают. Ошибёшься - и умрешь ты. Или твои друзья. Совершишь промах — и угробишь всю команду. Понимаешь? — Да. — Поэтому ты должен прекратить это. — Прекратить что? — Прекратить сдерживаться. Особенно теперь, когда у тебя нет собственной палочки.       Гарри снова моргнул, на этот раз едва удержавшись от желания проверить, не заложило ли уши. — Что? — Прочисти уши, пацан! — Я… я расслышал. Просто… ты застал меня врасплох. — Почему? Потому что я не пытаюсь убедить тебя выиграть войну с помощью оглушающих и обезоруживающих заклинаний? У Альбуса сердце на своем месте, но он не понимает всей сути войны. Не по-настоящему. Он же Альбус Дамблдор, ради Мерлина! Пожелай он — и мог бы уничтожил бы целую комнату Пожирателей Смерти, используя одну лишь трансфигурацию. Он советует несмертельную магию, потому что редко оказывался в ситуации, где она ему жизненно необходима. Это роскошь, которую больше никто из нас не может себе позволить. — Ты хочешь сказать, что мне следовало продолжать убивать тех людей? — спросил Гарри. — Тот парень был Когтевранцем, — сардонически заметил Грюм. — Я не просто убивал… — Нет, ты еще и пытал, не так ли? — Да. — Хорошо. — Хорошо? — Как я уже сказал, Поттер, это война. Солдат твоего уровня должен это понимать. На войне не надеются на лучшее. Убивают и берут то, что нужно для выживания. Были ли те парни отъявленными ублюдками? — Да… — Была ли у них информация, которая помогла бы тебе уничтожить еще больше мерзавцев? — Да, но… — Никаких «но», — рявкнул Грюм. — Все они перешли бы на сторону Волдеморта в ту же секунду, как только он объявил о своем возвращении. В таком конфликте мы не можем сидеть сложа руки и гадать, кого из врагов можно будет перевоспитать, а кто — безнадежен. Если они по ту сторону палочки и представляют угрозу — они трупы. А твое внезапно проснувшееся моральное чутье будет стоить тебе ошибок. — У меня не проснулось моральное чутье, я пытаюсь спасти свою душу! — огрызнулся Гарри. — И твоя душа важнее мира в целом? Какой тебе будет прок от сохраненной души — или настолько невредимой, насколько это возможно, учитывая содеянное, — если Волдеморт в итоге захватит Британию? Европу? Весь этот проклятый мир? Какое утешение это принесет бесчисленным мужчинам и женщинам, которые погибнут, потому что ты ставил свой ночной покой выше необходимости делать то, что должно быть сделано?       Гарри стиснул зубы. Он слышал эти слова раньше, но не от Младшего. Это было то, что он сам говорил гриффиндорцам, когда те были слишком наивны. То, что он твердил себе, совершая нечто аморальное или откровенно противозаконное. И что он мог возразить, если именно это колебание привело к смерти Сьюзен? — Именно поэтому Орден не добился ничего существенного в прошлую войну. Именно из-за этого раскола в идеологиях Волдеморт обыгрывал нас раз за разом. Потому что у него есть воля делать всё необходимое, пока мы сидим и размышляем, где грань справедливости, а где — переход черты. Твои родители понимали это, и потому сначала стали аврорами, а не членами Ордена. — Мои родители? — хрипло переспросил Гарри. — Они были в Ордене? — Поначалу… — многозначительно сказал Грюм. — Они вступили, едва война началась, были теми самыми идеалистами и наивными душами. Но после первого года у них накопилось столько разногласий с Дамблдором и другими членами Ордена, вроде Блэка, что они перешли на постоянную службу в аврорах. Они заглядывали сюда лишь в редких, экстренных случаях, но настоящими членами Ордена их уже не считали. Не то что Люпина, Блэка или Петтигрю. — Что же случилось? — В те времена авроры были куда более вольны в выборе методов. В то время как Орден действовал как силы быстрого реагирования и даже позволял своим членам применять смертельные заклинания в крайних случаях, это было строго ограничено. Дамблдор запрещал любые принудительные допросы, и, учитывая, что Веритасерум не вытягивает правду, а лишь не дает человеку лгать под его воздействием, у Ордена было очень мало возможностей. Аврорам же, напротив, был дан карт-бланш на использование любых заклинаний и методов, необходимых для охоты на Пожирателей Смерти и противостояния Волдеморту. Если Орден называли бандой смотрителей, то авроры были куда более жестокими и безжалостными в своих действиях. Но они были правы… и твои родители это понимали. — Значит, мне можно делать всё, что заблагорассудится? — ехидно спросил Гарри. — Пока это люди по ту сторону, всё в порядке? — Разбирайся с тем Богом или силой, в которую веришь, что правят вселенной, Поттер. Я здесь не для того, чтобы говорить тебе, что правильно, а что — нет. Но если ты хочешь победить, если хочешь выжить, ты не можешь проявлять к этим людям милосердие, даже ради самого себя. Тебе не позволено гадать, какой урон твоей душе наносят убийства или пытки врага… они уж точно этого не станут делать.

***

      Гриммо-плэйс       29 марта 1996 года       21:50       Сегодня был первый день, когда его тело не содрогалось от последствий магического истощения. Не было ни судорог, ни неконтролируемой дрожи в конечностях, ноги больше не немели. Но после всего пережитого за неделю это улучшение стало лишь небольшой передышкой, ведь главные его проблемы по-прежнему были заточены в его разуме. Каждый серьёзный разговор лишь сильнее запутывал его в собственных поступках и усиливал страх перед предстоящим новым раундом против Монтегю. Все эти разговоры сливались в один, их посылы смешивались и противоречили друг другу. Убивать или не убивать. Ты не победишь Монтегю с палочкой, но не победишь его и без неё. У тебя должны быть пределы. Ты не должен испытывать угрызений совести. Будь умным. Будь свирепым. Будь сильным. Будь спокоен.       Он больше не мог это выносить.       Вся эта ситуация не сделала ничего, кроме как разозлила его ещё сильнее. Он не пытался снова связаться с Бедивером. Не искал Младшего и не вступал в разговор с кем-либо ещё. Но правда была в том, что эта неопределённость съедала его изнутри.       Он сидел наверху в своей комнате, как это часто бывало, устроившись в маленьком кабинете, и капли чернил падали на пергамент, пока Гарри не мог решить, что записать. Оставшись наедине со своими мыслями, он решил, что было бы неплохо начать планировать новый подход к Монтегю. Конечно, его разум отключался, как это обычно бывало, когда дело доходило до долгосрочного планирования. Но по крайней мере, это служило отвлечением от внутренних конфликтов.       Он не знал, как долго сидел так, обмакивая перо в чернильницу, пока оно медленно высыхало, а рука упрямо застывала над бумагой. В результате получился толстый чёрный круг, почти прорвавший пергамент. Стук в дверь наконец вернул его в мир живых. Он пробормотал «Войдите» и потряс головой. — Гарри, дорогой, ты уверен, что не хочешь поужинать? — спросила миссис Уизли, заглянув в комнату. Видимо, собрание Ордена уже закончилось. — Нет, не очень, — пробормотал он. — Ты выглядишь уставшим, дорогой. Могу я что-нибудь тебе принести? Чашку чая, взбодряющее зелье… Уже довольно поздно, ты мог бы уже лечь спать.       Гарри безучастно посмотрел на кровать, потом пожал плечами. — Я в порядке. Я ещё не устал.       Миссис Уизли нахмурилась, прежде чем мягко войти внутрь. Она закрыла дверь в комнату и села на кровать в нескольких футах от него. — Ты был… сам не свой с тех пор, как прибыл, — сказала она. — Всё в порядке?       Всё в порядке?       Удивительно, какую силу могут иметь три простых слова, потому что этого было достаточно, чтобы в голове у Гарри будто что-то щёлкнуло. В тот момент ему захотелось закричать, что нет, ничего не в порядке. Он хотел выложить ей всё: об убийствах и пытках. О чувстве силы, которое он от них получал, о том, как они стали для него почти зависимостью. Он хотел рассказать ей, что ему все советовали делать. Чего не делать. Он хотел сказать так много, разнести комнату в щепки… и ему пришлось приложить все усилия, чтобы остаться сидеть на месте. И когда он наконец заговорил, он уставился в бумагу, отказываясь даже повернуться к миссис Уизли. — Вы слышали, как они говорят, не так ли? — тихо спросил он. — Рон. Невилл. Грейнджер. Сириус. Орден… Вы слышали, что они говорили обо мне. — Я не обращаю на это особого внимания… особенно после того, что ты сделал, чтобы спасти моих детей. — Но вы слышали? — …да, — призналась она. — Я до сих пор помню, как впервые встретил Грэма. Сколько раз я мечтал вернуться в тот день. Развернуться, уйти, и, возможно… возможно, всё сложилось бы иначе. Но я не могу… и я не ушёл, потому что тогда думал, что он мой ангел-хранитель. Он защищал меня от других слизеринцев, шутил со мной, тусовался со мной… он стал моим единственным другом. Единственным человеком, который хоть сколько-нибудь заботился обо мне. И ближе к концу я начал считать его своим братом. Тем, кому я мог доверять в этом дерьмовом мире. Тем, за кого я с радостью отдал бы жизнь, если бы понадобилось.       Гарри горько рассмеялся, чувствуя, как глаза наливаются кровью. — А потом он признаётся своему брату, что всё это время просто мной играл. Какая-то… извращённая месть за что-то, что сделали мои родители, я не знаю. И когда я прижал его к стене, он… его друзья… — Гарри содрогнулся, его тело затряслось от воспоминания. — Все спали, а они отвели меня в гостиную. Приковали к полу. Глумились надо мной. И в тот момент, когда я думал, что предательство и унижение — это худшее, Монтегю достал нож. Он смеялся, когда начал резать меня — все они смеялись. И к тому времени, когда они ушли, я был всего лишь лужей крови и слёз на полу… Это была моя первая Хэллоуинская ночь в замке. — Гарри… — миссис Уизли попыталась что-то сказать, но не смогла выжать из себя ни слова.       По его лицу текли слёзы, но Гарри продолжал говорить, словно одержимый. — После той ночи… я не знаю… что-то во мне сломалось. И это было только началом. Дневник Тома… дементоры… с каждым годом я чувствовал, как внутри меня растёт эта вспышка гнева. Эта… первобытная ярость — неудержимая, всепоглощающая — и она просто продолжала расти, и расти, и расти. Я не могу бодрствовать и нескольких минут, не чувствуя её, не чувствуя, как она кричит, полыхает и вибрирует во мне. И каждая язвительная ремарка, каждый странный взгляд или дерьмовая ситуация лишь подпитывали её всё сильнее и сильнее. Поэтому, когда Монтегю снова похитил меня… когда он собирался снова пытать меня и заклеймить… Мне было всё равно. Я не остановился. Я схватил его же собственный нож и врезал ему по лицу, и впервые за все мои годы в Хогвартсе… Мне стало хорошо. Я был удовлетворён. Восхищён. Я никогда не чувствовал ничего подобного… и это было прекрасно. Но не прошло и пяти секунд, как это чувство исчезло. И ярость вернулась. Сильнее. Требуя большего.       Миссис Уизли молчала. А Гарри не осмеливался обернуться, чтобы увидеть её лицо. Он не знал, что она чувствовала. Была ли она грустна или напугана. Но ему было всё равно, потому что с каждым произнесённым словом он чувствовал, как на душе становится всё легче и легче. — И поэтому, когда те люди напали на «Три метлы», я сделал то же самое. Я поддался своей ярости, отпустил её, и это было хорошо. И когда я сбежал отсюда, я выплеснул её на Сириуса. И я выплескивал её на ещё кучу людей с тех пор. Но неважно, что я делаю, или сколько людей я раню, я не могу перестать чувствовать её. Она всегда возвращается сильнее. И теперь, когда я осознаю, что я сделал… что я натворил… вину, которую я чувствую. Стыд. Бесчестье. Вы и Андромеда, и Джинни, и Дамблдор… вы все спрашивали меня, что я чувствую. Правда в том… что со всей этой яростью, болью и виной внутри… я больше не хочу ничего чувствовать.       Гарри шмыгнул носом и смахнул слёзы с лица. — Хотел бы я вообще ничего не чувствовать.