Глава 2. Перья и наказания

10 октября. Четверг.

ЗАБЫЛ!! в следующий раз в городе СИГАРЕТЫ (тонкие мне) и ТАБАК (Генриху)!!

Утренний осмотр показал, что раб (пока не удостоившийся имени) не притронулся к еде, оставленной с вечера. Начал есть лишь после моего прямого приказа, причём с такой жадностью, что подавился. Потом принялся по-собачьи лизать миску, словно боясь, что пищу отнимут. Смотрел на меня исподлобья, но ничего не сказал — неужели всерьез воспринял мою угрозу про зашивание рта? Забавно. Не думал, что для кого-то мои в шутку брошенные слова могут иметь такую силу. Провёл первый тест на послушание: приказал встать на колени. Выполнил только после третьего повторения, но с видимым внутренним сопротивлением. Похвалил его — положительное подкрепление никогда не помешает. После этого странно на меня смотрел, но промолчал. Отметил, что инстинктивно прикрывает левый бок, но проблем с ходьбой не наблюдается. Бегло провёл другие осмотры — рост около 5 футов (в документах хозяин написал аж 5 с половиной футов, непонятно с какой целью, вряд ли это делало и так использованный товар более привлекательным в глазах покупателя), вес явно недостаточный, глаза серо-голубые необычного оттенка, многочисленные старые травмы. Возраст все еще остается загадкой — в документах, конечно, указано двадцать лет, но я едва бы дал ему шестнадцать. Велел вымыться и сменить одежду, чем заслужил ещё один странный взгляд, как будто в его глазах я творю какую-то чепуху. Велел одной из горничных за этим проследить — наблюдать за пареньком доставляло мне странный интерес, но не настолько сильный, чтобы контролировать каждое его действие. Оставил четкие инструкции на ночь: не покидать отведенный угол, не прикасаться к чужой собственности, отзываться на обращение «Раб». Не стал заставлять сегодня работать, пусть привыкает к новому месту.

***

Мысли. Следующий день (странный) Проснулся от скрипа двери. Рука тянется к спрятанному гвоздю (нашёл в соломе) — но это только мальчишка с едой. Скалюсь на него, он ставит на пол миску и убегает. Боится. Пусть. Миска дымится. Каша с мясом. Настоящим. Не объедки. Ставлю рядом со вчерашним, но не ем. Приказа не было, значит нельзя. Голод сводит живот. Глотаю слюну. Терплю. Слышу шаги. Не тяжёлые, но чёткие. Значит он. Дверь открывается. Стоит, смотрит. Я замер — как кролик перед удавом. Даже не дышу. — Почему не ешь? — голос ровный. Не кричит. Страшнее. Я помню, как он вчера ударил меня словами. Знаю, что он так умеет. Но не сделал, просто спросил. Хотел ответить, но горло пересохло. Стыдно. Страшно. Он ждёт, долго ждёт. Потом вздыхает, пододвигает миску ко мне ближе. — Ешь, — кнут не ударил, но всё равно звучало строго. — Я знаю, ты голоден. Приказ. Нельзя ослушаться. Я глотаю жадно. Подавился. Кашляю. Стыдно. Лижу миску. На всякий случай. Вдруг больше не дадут. Он не смеётся. Записывает что-то в маленькую книжку. Наблюдает. Выглядит очень умным и не злым. Но задумчивым. Думаю: как можно так быстро писать таким маленьким карандашом? Доедаю. Он подзывает меня к себе. Страшно, но я подхожу. — Встань на колени. Первый раз был не хлыст, игнорирую. Хоть и очень страшно. Второй раз тоже не хлыст. Снова игнорирую. И тут… — Встань. Вот он, хлыст! Я даже слышал, как он щелкнул! С грохотом упал на колени, даже не успев ничего понять. Спина горит от унижения. Как он это делает? Даже голос не повысил. Просто взял и ударил словом. Другие так не умели. Он умнее. Очень-очень умнее. — Молодец. Теперь слово другое, не бьёт. Похоже на большую монету. Измеряет рост. «5 футов». В документах было больше. Старый хозяин врал. Весы скрипят. — Недостаточный вес, — говорит. Как будто по мне не видно. Осматривает шрамы. Особенно старый — на левом боку. Где нож вошёл. — Кто это сделал? Молчу, не его дело. Он вздыхает. Не настаивает. И словами не бьёт. Неожиданно. Баня — Вымойся, — приказ. Горничная уже несёт горячую воду. Зачем мне мыться, не понимаю. Всё равно испачкаюсь. Скидываю рубаху. Думал, будут смеяться, но они молчали. Мыло пахнет травами, не кислым потом. Чужое. Тру кожу. Больно. Но чисто. Новая одежда — грубая, но целая. Ни дыр, ни запёкшейся крови. Горничная краснеет, отворачивается. Странно. Я же просто вещь. Вечерние инструкции — Не покидать угол. Не трогать чужое. Отзываться на «раб». Киваю. Он уходит. Оставляет свечу и спички. Говорит: «Спокойной ночи», — но я не отвечаю, это явно не мне. Может, он сам себе. Или лошадям. Но не мне. Краду кусок хлеба у себя же из миски. Прячу под солому. Всегда лучше прятать, потом отнимут. Конюшня тёплая. Слышно, как лошади переступают копытами. Боюсь их, но они только смотрят и не трогают. Только фырчат и снова переступают. Сегодня он не бил. Не только сегодня, вообще не бил. Ни разу. Только словами, но это не больно, только страшно. Всё это странно, я не понимаю. Зажигаю свечку. Огонь тоже страшный, поэтому сразу затушил обратно. Лёг спать.

***

11 октября. Пятница. НЕ ЗАБЫТЬ: таблетки (12:00) п.е. laudanum письмо ответ срочно сюртук забрать с прачечной СИНИЙ сегодня Сегодня провел первый тест на обучаемость, раз уж с послушанием проблем, судя по всему, не так много. Сразу видно запуганный. Простейшие команды («встать», «сесть», «ждать») усваивает достаточно быстро. Проблема с выполнением многосоставных заданий — теряет последовательность после третьего пункта. Стоит отметить, что у него заметно прибавилось рвения служить, что было необычно. Может, потому что его ещё не загрузили работой? Хотя вряд ли человек вроде него живёт в мире розовых фантазий и полагает, что служение не уйдёт дальше выполнения команд для трёхмесячных щенков. Устроил ему экскурсию по поместью: нельзя же вечно заставлять бедную Лизетту готовить для него отдельно, пусть ходит в столовую со всеми. При мне держит глаза смиренно потупленными в пол, а когда думает, что я отвернулся и не вижу (о дружочек, ты не знаешь все достоинства хорошо натренированного бокового зрения), то с любопытством изучает окружающую обстановку. «Изучает», в его случае, синоним слову «ворует». И если на то, как он понапихал в карманы куски свежеиспечённого хлеба, я ещё могу закрыть глаза, то на абсолютно наглую попытку украсть перо с библиотечного стола — точно нет. Назначил первое (и, если судить по тенденциям в его поведении, далеко не последнее) наказание — десять ударов плетью. Поймал себя на мысли, что уже давно никого не порол — ни в коем случае не слабохарактерность, просто в последнее время занят другими делами, — но хватку вроде бы не потерял. Реакция была... неожиданной. Ожидал сопротивления, ещё один ненавидящий взгляд, а получил почти благодарность. После окончания поблагодарил меня, низко поклонился и застыл в ожидании дальнейших указаний. То, как легко он расстался с пером, навело меня на мысль: а не подстроено ли всё это? Зачем рабу перо, если он не умеет ни читать, ни писать, а на столе было гораздо больше блестящих ценных штук, которые могли бы его заинтересовать? Обручальное кольцо Лизетты (надо передать этой дурёхе, чтобы лучше следила за своими вещами), маленькая малахитовая статуэтка, тонкий ножик для резки бумаги. Значит, выбрал стащить что-то безопасное, и проверить мою реакцию. И, судя по подозрительно довольному после наказания лицу, выводы для себя он получил. Вопрос только какие… Велел ему с завтрашнего дня приступить к работе. Это должно с лихвой его занять. Работа всегда помогает. Мысли. Проверяю. Утром снова пришёл. Принёс еды, сам (!). Снова приказал есть, снова смотрел, снова что-то писал. Потом сказал: «Пойдём, покажу тебе поместье». Пошёл сразу, не хочу, чтобы злился. Он ведёт меня. Не на цепи. Не тащит за волосы. Просто идёт впереди — и я должен следовать. Смотрю по сторонам, когда он отворачивается. — Это столовая. Большой дубовый стол. Серебряные ножи. Можно украсть, но при нём боюсь. — По утрам надо приходить сюда, есть вместе со всеми, — видит, что я не понимаю, глупый. — «Со всеми» — это с другими слугами. Когда он выходит, быстро кладу в карманы хлеб. Вроде не заметил. Бегу, догоняю его. Он чуть прищурился, как будто смеялся глазами, а ртом нет. Странный человек — бьёт без рук и улыбается без рта. Никто другой так не умел. Идём дальше. В коридорах люди, здороваются с ним. Говорят: «Доброе утро, господин Вир». Значит, его так зовут. Запоминаю. Он отвечает им и даёт приказы. Спокойно, не кричит. И все слушаются, но я не чувствую, что боятся. Страх по-другому пахнет. Это что-то другое, но не плохое. — Это библиотека. Книги. Много. Пахнут пылью и властью. Я не умею читать. Но знаю: это богатство. Его пальцы скользят по корешкам. Бережно. Как по крупу кобылы. Пока стоит задумчиво, есть время подумать. Три дня. Не бьёт. Не кричит. Даёт мясо. Это... неправильно. Так не бывает. Надо проверить. Украду. Но что-то маленькое. Если накажет — хорошо. Пойму, как сильно он бьёт за проступки, буду знать. Если не накажет — значит... не знаю что. Тогда попрошу его, чтобы наказал. Выбираю, что взять. Серебряные ложки? Нет. Слишком дорого. Смерть. Хлеб? Слишком просто. Не заметит. Или снова посмеётся глазами. Нож? Опасный, подумает я хочу его убить. Смерть. Маленький красивый зелёный камушек? Похож на какого-то зверя. Красивый, значит дорогой. Тоже смерть. Перо. На столе в библиотеке. Чёрное. Блестит. Острое. Но не нож. Не убьёшь пером. Беру. Прячу в рукав. Сердце бьётся в горле. Он поворачивается. Смотрит. Я замираю. Но проходит мимо. Не заметил. Но потом так хитро прищурился, как лисица, и я понял, что заметил. Но зачем-то делает вид что нет. Просто отвёл меня обратно в конюшню и ушёл, стуча каблуками по земле. Уже жалею, что украл, но уже надо идти до конца. Весь вечер жду. Когда обнаружат? Когда придут? Кладу перо под солому. Достаю. Снова прячу. Интересно, он писал им в своей маленькой книжке? Если да, то как он будет писать если я украл? Стало стыдно. Но у него ещё был карандаш, значит, может писать. Но всё равно очень стыдно. И за хлеб стыдно. Спрятал его под солому и кусочек дал лошади. Она фырчит и хлопает хвостом. Вечер, уже темно. Прибегает горничная. Говорит, господин зовёт в кабинет. Иду. Его кабинет как библиотека, только меньше книг и больше власти. Протягивает руку и говорит: — Перо. Значит, знал. Отдаю перо, не перечу. — И зачем тебе оно? Молчу. Сам до конца не знаю. Он снова долго ждёт, потом вздыхает. — Десять ударов, — глаза не злые. Но не добрые. Какие-то... деловые. Наказание. Приношу ему плеть. Оказывается, она хранится в большом сундуке в конюшне. Удобно. Всегда рядом, можно взять. И это лучше, чем кулаками или палками. Или камнями. Или… Или всем. Первый удар. Горячо. Но... чисто. Не как раньше. Молчу. Второй. Мышцы дёргаются. Но он бьёт не по почкам. Не по рёбрам. Только по спине. И осторожно, чтобы полоски были рядом, а не друг на друге. Знаю, что когда одна поверх другой — больнее. И заживает дольше. Пятый. Слёзы сами. От стыда. Не от боли. Дальше не знаю, как считать, но было примерно столько же. Потом тишина. Только моё дыхание. И его. — Спасибо, — само вырывается. Он странно смотрит на меня, не отвечает. Я поклонился. Надо было ещё сказать «простите», но горло как будто всё пересохло. Какой я слабый. Стыдно. Поднимаюсь на ноги. Стою. Жду. Что теперь? Он убирает плеть. Говорит: «Иди». Всё? Убегаю, пока он не передумал. Немного улыбаюсь, не знаю почему.