Глава 3. Еда и имена

15 октября. Вторник Последние пять дней были настолько неинтересными, что у меня отпало желание как-то их документировать. Разъезды, снова урегулирование пограничных споров. Вернулся в поместье, надеясь на заслуженные дни отдыха, но на полпути к спальне меня перехватил Генрих и, не медля, с очень возмущенным видом, доложил мне о странностях в поведении новоприобретённого раба. Оказывается, всё это время он систематически воровал провиант с кухни — хлеб, сыр, вяленое мясо — и прятал под своей лежанкой в конюшне, при этом, что любопытно, не употребляя краденное в пищу. Лизетта постоянно недосчитывалась тех или иных продуктов, да и Генрих был в ступоре, пока они не застали самого раба, выносящего из кухни кусок сыра. Возможно, показывать путь в столовую было не лучшей идеей. Марта попыталась урегулировать эту неурядицу. Далее цитата из ее доклада: «И этот мелкий шакаленок зарычал на меня, даже за руку тяпнуть попытался, сучонок! Господин, таких только пороть и пороть, пока вся дурь не выйдет». Генрих стоял и молча показывал, что абсолютно согласен с советом «пороть и пороть». Своё слово во время тирады Марты вставить даже не пытался. Нетрудно было определить главу в их отношениях. хотя они явно счастливы вместе. я просто слишком много вспоминаю. Что любопытно — при моем появлении в конюшне, где схоронился провинившийся, он не стал ни убегать, ни оправдываться. Напротив — опустился на колени, затем, к изумлению присутствующих (коими были Марта, которая жаждала увидеть справедливое наказание своего обидчика, и Генрих, которого не особо спрашивали, хочет ли он здесь находиться), подполз к стене, где висели инструменты для наказаний, зубами снял плеть и принёс её мне, как охотничья собака приносит подстреленную дичь. В глазах его читалось не раскаяние, а какое-то странное ожидание — будто он не просто принимал неизбежность кары, но жаждал её. Приказал всем уйти — раздражают лишние пары глаз, пусть идут работают. Рассмотрел «тайник» раба: там были не только продукты (в основном уже подгнившие), но и кусок мыла, несколько свечей и даже моя старая перчатка, потерянная пару дней назад. Чёрт, а я тогда думал, что выронил её по дороге. Когда я поднял на него вопрошающий взгляд, он лишь пожал плечами и пробормотал: — На всякий случай. — Это ведь уже невозможно есть. — На всякий случай, — упрямо помотал головой. Подумал, нахмурился и добавил: — И я всегда такое ем. Странно, что вы даёте мне хорошую еду. Не тратьте на меня. Пусть едят те, кому надо. Не я. На меня не надо. Не скажу, что эта речь вызвала у меня жалость, скорее удивление. После недолгого размышления, я вернул плеть на место и вместо наказания приказал принести ужин на двоих. Его реакция стоила того: он смотрел на меня с недоумением, будто я вдруг начал ходить на голове, и глупо хлопал глазами. Объяснил ему, что будет теперь есть со мной, чтобы я следил и вовремя предотвращал новые попытки воровства — а они ещё будут, старые привычки так просто не уходят. В моей голове это задумывалось как наказание: кому понравится делить приём пищи с кем-то настолько неразговорчивым и хмурым, как я? К тому же слуги явно предпочитают общество друг друга нахождению в непосредственной близости со своим господином. Но у раба это, наоборот, вызвало бурю неприкрытого восторга. На стул садиться отказался, мол, не положено, вместо этого сидел у моих ног с таким видом, будто я оказал ему необычайную честь. Свой суп он ел с таким вопиющим отсутствием манер, что я сразу пожалел о решении провести свой обычно умиротворенный ужин с человеком, который второй раз в жизни держал ложку. В перерывах между хлюпаньями снова кидал на меня эти странные взгляды, будто ждал, пока я не осознаю всю сюрреалистичность происходящего и с криками не выгоню его из столовой. За трапезой удалось выудить у него немного скомканных объяснений. Говорит он коротко и отрывисто, голос хриплый, как будто не привык. Как оказалось, воровал и складировал он по старой памяти, потому что «потом не будет». Любопытно, синдром накопительства? Надо бы про это почитать, хотя вряд ли пишут книги о рабской психологии. На вопрос про сцену с Мартой получил ответ ещё занимательнее: — Вы купили, вы и командуете, — заявил он с какой то странной гордостью в голосе. Пришлось долго объяснять ему, что других слушаться тоже надо. Или хотя бы не грубить и не шипеть. Он сидел с мрачным лицом и кивал, но что-то мне подсказывает, что исполнять приказы той же Марты он вряд ли побежит. Чёрт возьми, я устал писать «он» Надо дать ему имя. Я же не изверг, чтобы до конца жизни обращаться к нему на «раб». — Будешь Кай, — он захлопал глазами, явно не понял. — Имя. Тебя будут звать Кай.

***

Мысли. Имя. Темно. Тепло. Лошади фырчат. Солома шелестит под боком. Рука тянется к тайнику — проверяет. Хлеб. Сыр. Мыло. Всё на месте. Думаю. Теперь есть имя. Кай. Звучит странно. Коротко. Как удар. Но не больно. Как приказ. Но не злой. Шепчу его в темноту. Странное, чужое. Катается на языке как шарик. Как леденец — я однажды украл и съел. Господин дал. Не спрашивал. Просто решил. Как дают еду. Как дают плеть. Но это другое. Имя — это не еда. Не плеть. Зачем его давать? Никто раньше не давал. Или давали, но другие, злые. «Сучонок», «тварь», «мразь». А это не злое. Вспоминаю его голос. «Будешь Кай». Гладкий. Твёрдый. Как камень под рукой. Не дрожит. Не злится. Просто говорит — и так будет. Потому что он решил. И всё. Странный господин. Не бьёт просто так. За воровство бьёт, но не всегда. Не кричит. Даёт мясо. Воду. Теперь имя. Не понимаю, я не человек, чтобы меня звать. Я раб. Вещь. У них нет имён. Сегодня ужин. Сидел у его ног. Тарелка пахла чем-то тёплым, жирным. Не объедки. Не гниль. Ел. Он смотрел. Не бил. Не смеялся. Спрашивал. — Почему воровал? Горло пересохло. Слова застряли. Молчал, долго. Но он ждал. Долго. Потом я пробормотал: — Потом не будет. Он понял. Кивнул. Не назвал дураком. Не ударил. — Понятно. Потом спрашивал про Марту. Оказалось, её тоже нужно слушаться. Говорил долго, объяснял, рассказывал. Я не понял. Она не госпожа, она меня не купила. Но раз сказали, значит надо. Теперь лежу. Думаю. Долго. Господин Вир. Высокий. Чёрные сапоги. Чёрные волосы. Голос — зимний ветер. Пахнет всегда чем-то умным, уставшим. Сначала думал, он странный, дурной. Не знает, как делать правильно. Но это я дурак. А он — умный. Самый умный. Все его слушаются, но не потому, что боятся. Потому, что он прав. Всегда. И он добрый. Я не знал, что хозяева такими бывают, добрыми. Но доброта у него строгая, холодная. Аккуратная. Такую можно не заметить, но я вижу. А другие не видят, не замечают. Глупые. Вертелся на соломе, не засыпал. Много думал, так, что голова болела. Решил — я буду ему служить. Изо всех сил. Потому что он — самый лучший. Самый добрый. Самый умный. Самый… В общем, Он. Я всегда хотел умереть. Хотел, чтобы меня меня убили. Хотел сам убить. Но никогда не получалось. А сейчас вдруг не хочется. Раньше работал — чтобы не били. Чтобы дали поесть. Теперь... Теперь хочется работать — чтобы он кивнул. Чтобы сказал: «Молодец». Я видел, как он говорил другим, тоже хочу. Поворачиваюсь на бок. Солома шуршит. Лошадь фыркает. Завтра — рано вставать. Надо будет чистить стойло лучше. Может, заметит. Закрываю глаза. Во рту — вкус мяса. В ушах — его голос. Кай. Надо заслужить.