Глава 4. Топоры и книги

18 октября. Пятница. Продолжаю наблюдать за Каем с неослабевающим интересом. Ранее его поведение было нечто средним между затравленным зверьком и мелким демонёнком, а теперь его просто не узнать. Работает с маниакальным усердием, будто такая незамысловатая обязанность, как чистка конюшен, требует его полного внимания. Более того, он работает сверх нормы, отбирая обязанности у других слуг (хотя какой тут «отбирая», не думаю, что кто-то из этих трудяг оказал сопротивление). Вчера вечером, например, застал, как он пытается колоть дрова. Весьма комичная картина: сам топор длиной с половину его тела, а чурки больше его в ширину. Неподалёку стоял и курил Генрих, абсолютно не обеспокоенный тем, кому он делегировал одну из немногих своих обязанностей. — Выслужиться пытается, щенок, — заявил он, когда я подошел ближе. Теперь мы вместе наблюдали печальную картину: топор намертво застрял в бревне и Кай, обливаясь потом, пытался вытащить его своими ручонками. — Ещё не знает, что у нас тут за переработки не платят. Я вздохнул. Право, как ему это не надоедает? Десять лет одна пластинка. — Рабам в принципе не положено жалование, — спокойно заметил я. — Да и особой выслуги я за тобой еще не замечал. Сам не знаю, почему я продолжаю следовать своей сентиментальной привязанности к нашей многолетней дружбе и платить тебе хоть что-то. На этом моменте я, не лишённый некого пафоса, удалился, пряча улыбку в рукаве. Было приятно сказать нечто остроумное в моменте, а не через неделю, самому себе, глубокой ночью, в приступе бессонницы. Оставлю краткий момент самолюбования и вернусь к Каю. Теперь, кроме дневных самоотверженных попыток выслужиться, он ещё и докладывает мне об этом. Да, «докладывает». Кай заимел новую странную привычку: вытягиваться по струнке при виде меня, как солдат перед генералом. Откуда это? Я никогда не просил его так себя вести. До недавнего времени я вообще считал прогрессом тот факт, что он не попытался откусить мне палец во второй раз. Так или иначе, за ужином, наспех поглотав куски мяса, он встает в свою солдатскую стойку и выпаливает перечень своих «подвигов»: — Конюшня чистая. Лошади поены. Сено поменяно. Дрова колоты. Пол в людской вымыт. Говорит быстро, отрывисто, видно, что вести диалог ему непривычно. А потом замирает, уставившись на меня с выражением, которое можно описать только как «взгляд голодной собаки на мясную лавку». И когда я бросаю сухое «молодец», — а я делаю это нарочито скупо, то ли по привычке, то ли уже позабыл, как хвалить своих подчиненных, — его лицо озаряется такой неприкрытой радостью, что я едва сдерживаю смех. Один раз даже стрельнул в меня улыбкой, больше похожей на оскал. Выглядело жутковато. После этого примитивного диалога он так смущается, что сразу после сломя ноги убегает из столовой. Без предлога или объяснения, просто разворачивается и убегает, будто боится, что я передумаю и заберу его «молодец» обратно. Один раз так вообще второпях зацепился ногой за ногу, растянулся на каменном полу и с громким хлопком, но тут же встал и побежал дальше, оставив меня в жалких попытках не выплюнуть суп обратно в тарелку от приступа смеха. Столь резкая смена поведения от дико-неприрученного на преданно-выслуживающееся озадачило меня настолько, что вечером я нашёл себя в библиотеке в поисках подходящей литературы. Хороший помещик должен видеть наперёд, и до сего момента я вполне справлялся с этой задачей. Мой бравый персонал хоть и не отличался особым трудолюбием, но я знал их достаточно хорошо, чтобы на корню пресечь все неожиданные выходки. А Кай? Что я вообще о нём знаю, кроме той краткой характеристики с рынка, где даже рост и вес указаны неверно? Библиотека, к моему удивлению, оказалась весьма богата трудами о содержании рабов, хотя большинство из них явно пылились на полках со времён моего деда. Начал с «Наставления по управлению слугами и рабами» некоего господина Альбрехта фон Штауфена. Текст сухой, методичный, словно инструкция по уходу за скотом. Основные тезисы: «...Раб, подобно мулу, должен знать лишь два стимула: страх наказания и надежду на снисхождение. Первое должно преобладать, дабы не допустить вольностей…» «...Излишняя мягкость развращает. Если слуга не дрожит при вашем появлении — вы теряете власть…» «...Наказание должно быть немедленным, болезненным и унизительным. Только так в сознании раба укрепится незыблемость вашей воли…» Довольно мерзко, если помнить, что речь идет о живом человеке. К тому же, Кай и так достаточно побитый жизнью, чего только стоит та сцена на рынке. Даже в теории я не мог бы усилить жестокость — его предыдущие хозяева поставили слишком высокую планку. Полистал ещё несколько фолиантов, но везде та же проповедь кнута. Сколько садистических наклонностей надо иметь, чтобы обращаться так с человеком, пусть и ниже тебя по сословию? Лишь в «Заметках о природе подчинения» маркиза де Ланжа наткнулся на любопытный пассаж: «Раб, избавленный от прежнего тирана, нередко видит в новом господине избавителя. Такой подопечный будет служить с фанатичным усердием, ибо в его сознании вы — единственный щит между ним и возвратом в ад». Вот это уже ближе к истине. Вносит ясность, пусть и весьма зыбкую. Если автор прав… У Кая действительно низкие ожидания, раз он сумел найти в моем сухом неэмоциональном общении что-то, что делало меня лучше его предыдущих хозяев. Но это всё домыслы. Быть может, это просто долгая игра перед следующей попыткой прокусить мне какую-то из конечностей.

***

Мысли! Монеты! Проснулся рано. Холодно. Роса на траве. Солнце только встаёт. Лошади фырчат, мол, зачем так рано? Не понимают, что надо работать. Отработать. И имя, и еду, и тепло. Не просто отработать — переработать. Чтобы господин понял: Кай не обманщик. Не вор. Не тунеядец. Чтобы не передумал. Чтобы не забрал обратно. Все ещё спят. Я работаю. Все идут завтракать. Я работаю. Все начинают работать. Я уже закончил. Конюшню всю вымыл, лошадей почистил, воды свежей им налил, сено положил. Подковы почистил. Чёрная лошадь, злая, пыталась меня лягнуть. Почти в голову попала. Но я убежал. Нужно ещё работать. Но где найти? Выхожу во двор. Кто-то валяется под дубом. Храпит. Вспоминаю имя. Они длинные, я забываю всегда. Вроде Генрих. Топор рядом. Дрова нетронуты. Спрятался за дерево, стою, смотрю. Не просыпается. Злюсь. Он ничего не делает, а накажут всех! И меня, а я работал! Всегда так было! Хозяину всё равно кто виноват — работа не сделана, значит, бьют всех. Никогда не разбираются. Но господин умный. Он бы понял. Наверное. Нет. Не рисковать. Подхожу тихо, забираю топор. Вроде-Генрих даже не проснулся. Сильнее злюсь: только утро, он даже не устал! Отрубить бы ему руку чтобы не ленился. Но господин не разрешит. Наверное. Спрошу вечером. Подхожу к поленнице. Ставлю бревно. Большое, тяжёлое, почти как я. Беру топор. Тоже тяжёлый. Очень. Руки дрожат, слабые. Но всё равно замахиваюсь. Первый удар — глухой стук. Топор застрял. Пытаюсь вытащить, не получается. Тяжело. Генрих проснулся. Смотрит. Закуривает трубку. Дым густой, чёрный. Смеётся: — Чего, щенок? Работы мало? Злюсь. Молчу. Бью снова. — А, понял. Выслужиться хочешь, — он зевает. — Да брось. Вир всё равно не заметит. Ему циферки его в бумажонках важнее. Очень сильно злюсь. Второй удар, от злости сильнее. Но всё равно слабый. Чурка не разрубилась, только топор глубже застрял. — Ты дрова-то до этого рубил, малец? Всё не так делаешь, — Генрих встаёт, подходит. Пытаюсь вытащить топор. Тяну, тяну, хруст. Получилось! — Дай-ка помогу– — Нет! — кричу. Не хотел кричать. Само получилось. Генрих отошёл, испугался. Наверное, потому что у меня топор. — Я сам. — Да ладно-ладно… — бормочет и уходит. Наконец-то. А то я бы ударил. Теперь Генрих у стены, в тени. Стоит, смотрит и смолит. Решил, что из всех я не люблю его больше. Стал дальше рубить. Руки дрожат. Ладони горят. Топор застревает всегда. Тяжело. Краем глаза вижу, кто-то к нему подошел. Сразу узнал — господин! Стоит с Генрихом в тени и тоже смотрит. Тот ему что-то говорит. Смеётся. Господин отвечает тихо. Не слышу. Но не важно. Главное, что смотрит. Сразу вытягиваюсь. Спина — прямая. Плечи — назад. Как солдат. Видел однажды, на рынке. Офицер кричал на солдат. Те стояли чётко. Не шевелились. «Так надо перед начальством», — подумал тогда. Теперь так же делаю. Дальше работаю. В глазах темно, кружится. Устал. Но дальше работаю. Медленно выходит. Но быстрее, чем у Генриха. Господин смотрит-смотрит и уходит. Не знаю, хорошо или плохо? Не поругал, наверное, хорошо. Вечер. Ем с господином — опять! Он говорит, чтобы не воровал. Но я же всё равно ворую, только днём. Странно. Но мне нравится с ним. Доел быстро-быстро. Встал. Надо доложить что сделал. Но сам боюсь говорить. Стою, жду. Жду. Жду. Наконец говорит: — Ну, что у тебя? Сердце колотится сильно-сильно. Боюсь. Вытягиваюсь весь прямо. Вдыхаю. — Конюшнячистаялошадипоенысеноподметенодровапоколоты! — выдыхаю. Хотел как надо. «Отчеты — коротко. Не задерживай господина». А получилось всё сразу. Плохо. Глупый. Не умею говорить. Не умею докладывать. И дрова колоть не умею. Ничего не умею. И господин знает, он же умный. Сейчас скажет «плохо». Или «мало». Или «всё равно накажу». Или «вали отсюда, тварь». Или– — Молодец. Мо-ло-дец. Мо. Ло. Дец. Как будто монеты. Но не как тогда с именем, когда одна, большая. А целых три, поменьше. Мне! Мне, все три! Он дал их мне! Не Генриху, потому что он тупой и ленивый. А мне! Мне! Горло сжимается. В живот как-будто ударили, но не больно. Не знаю, что сказать. Господин дальше ест. Не бьёт. Не кричит. Сказал и всё. Стыдно. Так стыдно, что аж жарко. — Я... я... Стыдно. Горячо. Разворачиваюсь. Бегу. Нога цепляется — бах! — на полу. Вскакиваю. Бегу дальше. Бегу, стены мелькают быстро-быстро. Дышать не могу. Добегаю до конюшни, падаю в сено. Дышу. Дышу. Перед глазами чёрные точки. Теперь у меня много монет. Одна которая «Кай» и три, которые «мо-ло-дец». Вместе это… Не знаю. Забыл. Помню, что потом «пять», а после «три» забыл. Но это много. Очень-очень много. У меня никогда столько не было. … … Вспомнил, что забыл спросить, можно ли бить Генриха топором. Завтра спрошу.