Глава 5. Драки и разговоры

Мысли. Поместье. День. Много времени прошло. Работаю. Господин уезжает на карете куда-то. Возвращается уставший. Злой. Не на меня (странно), на кого-то другого. Но вечером всё равно говорит «молодец». Даже если мало сделал. Непонятно. Сегодня. Конюшня — чистая. Чищу стойла. Углы. Щели. Чтобы ни соринки. Лошади — купаю. Они фырчат. Довольные. Даю им хлеба. Чёрная меня не любит. Но хлеб ест. Понимаю. Еда всегда хорошо, неважно от кого. Глупо не есть. Устал. Солнце высоко. Работа сделана. Свободное время. Не знаю, что делать. Хожу по двору туда-сюда. Скучно. Все внутри, в доме, один я на улице. Решаю посмотреть внутри. В доме. Можно? Не знаю. Но господин зовёт ужинать внутрь. Утром ем в столовой. Значит, можно. Наверное. Чуть-чуть. Стою перед дверью. Большая, деревянная. Тяжёлая. Дверь-господин, главная. Обычно через другую дверь захожу, не такую важную. Пытаюсь открыть — скрипит. Страшно. Отбегаю. Прячусь за дерево. А если спросят: «Что ты тут ходишь»? Что сказать? Я плохо говорю, всегда боюсь. Проще убежать. Ну вот и убегу. Они не господин, не буду им рассказывать. А если господин спросит — отвечу. Что… Что в первый день господин показывал комнаты. А Кай уже забыл. Надо запомнить теперь. Для порядка. Вот. Хорошо звучит. И почти правда. Подхожу снова. Открываю медленно-медленно. Дверь скрипит. Вхожу. Осторожно, как вор. Страшно. Внутри как-то по-другому. Запах — воск, дерево, что-то сладкое. Всё чистое. Дорогое, но старое. Пол — скрипит. Иду на цыпочках. В коридорах пусто-пусто. Здесь никто не живёт? Там, где столовая, всегда шумно. Все ходят туда-сюда, ругаются. Говорят. А тут — никого. Боюсь. Здесь ходить нельзя. Таким, как я, точно нельзя. Но господин, наверное, снова уехал… Иду дальше. Стены в картинах. Одна — с оленем. Господин любит охоту? Запомнить. Хочу потрогать раму — золотая, красивая. С узорами. Но руки грязные. Нельзя. Просто смотрю. Иду дальше. Другая картина. Женщина. Красивая. Кто? Снизу написано. Наверное, имя. Не могу прочитать. Рядом ещё одна. Мужчина. Похож на господина. Но другой. Господин — строгий, но добрый. А этот злой. Убегаю от него. Комнаты большие, коридоры длинные. Поворачивают туда-сюда. Иду. Иду. …Заблудился. Иду назад, но двери на улицу нет. И картины другие. Всё другое. Снова иду — снова всё другое. Может, прыгнуть в окно? Тут невысоко. Пытаюсь открыть — не получается. Вдруг голоса. Из-за угла. Пугаюсь: сейчас меня увидят, накажут! Прячусь за шкафом. Голоса ближе. — ...опять валяешься, мешок с костями! — Марта. Злая. Шипит, как кошка. — Я тут, значит, упахиваюсь, а ты только спишь да пиво с Томасом в кузнице хлещешь? — Отстань, — Генрих. Ленивый. Наглый. — У тебя что за работа — полы натереть да пыль смести. А у меня! Думать надо. Отчёты, бухгалтерия, инвентаризация… Это тебе не метлой махать, знаешь ли. Подкрадываюсь ближе. Выглядываю осторожно. Они ругаются, меня не видят. Не дышу. Подглядываю. Марта тычет пальцем в Генриха: — Слова-то умные, да ты всё равно один хрен ничего не делаешь! Вот доведёшь ты Вира однажды, и продаст он тебя ко всем чертям. И поделом будет! Продаст? Странно. Генрих же не раб. Ему жалованье платят: слышал как говорит что ему мало. Слушаю дальше. — Ну Марта, не здесь же… — Генрих говорит тихо. Оглядывается по сторонам. Прячусь обратно — вроде не заметил. Говорит дальше, тихо: — Не дай бог услышит кто… К тому же он всё равно не проверяет. Ты будто его не знаешь: он либо в бумажках своих, либо по кабакам шляется. Куда ему ещё и за мной следить? Сжимаю кулаки. Злюсь. Как так можно говорить про него? И не говорить «господин»! Так нельзя! Злюсь, сильно злюсь. Расскажу сегодня господину за ужином, пусть он их накажет. Слушаю дальше: надо всё запомнить, как они говорили. Всё-всё. — А если проверит? Опять краснеть будешь, как девка на ярмарке? — Ой, да брось ты! — Генрих отмахивается. — Куда ему за мной расхаживать? Он вот, щенка с рынка себе притащил, пусть играется. Я своё уже отработал. — Этот «щенок» хотя бы работает! А ты? Лежишь под деревом! Брал бы с него пример: весь день бегает, что-то делает, старается, помогает. Диковатый конечно, зато господину на мозги не капает, в отличие от тебя. Гляди, так пару лет пройдёт, и вы местами-то и поменяетесь: ты в конюшню, навоз чистить, а он — отчёты писать. Сердце стучит громко. «Щенок» — про меня! Хвалят! Нет... Ругают Генриха. Но из-за меня. Почти похвала. — Ну и пусть старается, — Генрих зевает. — Вир всё равно его выслугу не заметит. Этот скупой чёрт– Дальше не слышу. Кровь стучит в висках. Громко. Про господина. Плохо. Очень плохо. Очень-очень плохо. Как он смеет? Так о нём? Ненавижу его. Больше всех ненавижу. Не выдерживаю. Не думаю. Выскакиваю. — ТЫ! Генрих оборачивается — глаза круглые. Марта подпрыгивает. — Ты что, псина, подслушивал?! Лечу на него. Цепляюсь за рукав, царапаю, кусаю. Генрих орёт, Марта визжит. В ушах звон. — Сучонок! Да я тебя... Не слушаю. Его кулак летит. Уворачиваюсь. Царапаю лицо. Кровь! Пытается меня содрать, но я быстрее. Кусаю его. Бьёт локтем в живот. Больно, но не замечаю. Ещё царапаюсь. Ещё царапаюсь. Ещё кусаю. Ещё– Шаги. Быстрые. Тяжёлые. Кто-то хватает сзади за шиворот. Резко. Твердо. Пытаюсь укусить, поцарапать — уворачивается. Встряхивает меня. Знакомые пальцы, в перчатках. — Хватит. Голос господина. Тихий. Ледяной. Генрих сразу начинает что-то лепетать: — Господин, он первый напал, я просто... Но господин не слушает. Очень строгий. Очень злой. Разворачивается и идёт куда-то. Идёт быстро. Сапоги стучат. Болтаюсь, как мешок, но не дёргаюсь. Молчу. Знаю: сейчас нельзя. Страшно. Очень страшно. Он очень злится. Сердце колотится. Марта что-то кричит вслед. Генрих ругается. Господин не оборачивается. Будет бить. Точно будет бить.

***

26 октября. Суббота. Сегодня стал свидетелем, пожалуй, самой комично-абсурдной сцены за последнее десятилетие. Прогуливался утром по восточному коридору, наслаждался своим долгожданным выходным после этой сумасшедшей недели. Благо, в этой части поместья всегда так тихо и безлюдно. Ну, как правило тихо и безлюдно. В этот же раз я услышал визг вперемешку с рычаниями и отборными ругательствами. По какому-то наитию решил не сразу раскрывать свое присутствие, а сначала выглянуть из-за угла. Открывшаяся передо мной картина чуть не заставила меня засмеяться в голос. Посреди коридора стояли Кай, Генрих и Марта. Точнее, стояла только Марта. Первые двое вцепились друг в друга и предавались битве, наподобие той, что могла бы быть у слона и моськи. Хотя нет, прищурив глаза чтобы рассмотреть сцену поближе, я увидел, что это Кай вцепился в Генриха, кусая и царапаясь, как разъярённая кошка. Генрих же беспомощно размахивал руками, пытаясь отцепить от себя этого бесёнка. «Вот бы отец увидел это», — мелькнула у меня мысль. — «Управляющий, которого терроризирует полуживой подросток. Идеальный порядок в поместье». Марта визжала в сторонке, но даже не пыталась вмешаться, оставаясь на безопасном расстоянии в несколько метров. Мудрое решение. Мне бы очень хотелось последовать её примеру. К сожалению, мне не повезло быть господином в этом поместье, а наличие этого статуса автоматически закрывало за собой возможность понаблюдать за мордобоем слуг в качестве независимого зрителя. Право, мир несправедлив. Будь у нас приняты такие развлечения, я бы поставил на Кая. Все остальные бы поставили на Генриха — до сего момента никто не сомневался в его возможности уложить на лопатки любого — и я бы сорвал неплохой куш. Я бы продолжил свое наблюдение, но Кай, исцарапав и искусав всё тело Генриха, начал опасно приближаться к его глазам. Пришлось торопливо накинуть на себя образ злого строгого господина и только потом выйти из-за угла, делая вид, что я только что подошел, а не стоял там последние минут десять. Благо, Кай не обладал достаточным эмоциональным интеллектом и принял мой «гнев» (я пытался не засмеяться) за чистую монету. Я дотащил его до кабинета за шкирку, усадил в кресло, сам сел за стол. Выдержал драматичную паузу в несколько секунд, во время которых Кай выглядел как человек перед казнью. — Объяснись. Он молчит. Я жду: с коммуникацией у Кая всё ещё очевидные проблемы, надо давать ему время. — Он… Он… Ожидал услышать очередную историю о воровстве: после того шипения на Марту в первую неделю логичным продолжением была бы драка. Или какой-то личный конфликт. Ни Кая ни Генриха нельзя было назвать божьими одуванчиками, рано или поздно они должны были сцепиться. — Вы что-то не поделили? — подсказываю. — Нет! Он... — Кай сжимает кулаки, — ...он плохо о Вас говорил! Что? Слова были произнесены с такой торжественностью, будто это был доклад о государственной измене. Пока я обрабатывал полученную информацию, Кай принял мое молчание за требование деталей и яростно продолжил: — Что Вы… Скупой! Что Вы… В бумажках копаетесь! Что Вы не увидите, что он ленивый! Я поднимаю бровь. — Это всё? Кай кивает и тяжело дышит, явно ожидая, что я сейчас вспыхну благородным гневом. — И… Как это связано с тем, что ты набросился на человека, не только гораздо выше тебя по статусу, — хотя не то чтобы они сильно отличались, но Каю об этом знать не обязательно, — но и банально больше и сильнее тебя раза в три? — Потому что… Потому что… — Кай запинается, будто не может сформулировать мысль. — Потому что… Потому что нельзя! Так про Вас говорить. Замечательно. Теперь он не только решил докладывать мне о каждом убранном с дороги листике, но и назначил себя моим личным телохранителем. Что же, тогда ему придется передраться со всем моим персоналом. — Кай, — я пытаюсь говорить спокойно и медленно, хоть меня всё ещё периодически пробивает на смех. Право, кто же знал, что вместо раба по уценке я получу себе бойцовскую собаку в мешке. — Люди имеют право жаловаться. Даже на начальство. Особенно на начальство. И бить их за это нельзя. Кай теперь выглядит одновременно возмущённым и шокированным. — Но… Но он врал! Про Вас! — О чём врал? О том, что я копаюсь в бумажках? Спешу тебе сообщить, что это правда, Кай. Или ты думаешь, что все должны говорить обо мне только хорошее? — ДА! Я едва сдерживаю улыбку от осознания его наивной, примитивной логики. — А что ты сделал бы с Генрихом, будь на моём месте? — спрашиваю я, скорее из любопытства, чем из необходимости. Кай резко замолкает, его брови хмурятся так сильно, что почти закрывают глаза. В этот раз он думал дольше — минут пять, быть может, — пока наконец не начинает перечислять, загибая пальцы: — Посадить в подвал. На цепь. Без еды. На три дня. Потом... — он делает паузу для вдоха, — ...выпороть. Солью раны посыпать. Глаза его горят мрачным энтузиазмом. Кажется, между ним с Генрихом есть гораздо больше разногласий, чем я предполагал. — Кай… — я пытаюсь сформулировать тезис о том, что использование средневековых пыток не является стандартизированной практикой в поместье, — …мы так не делаем. — Но– — Нет. Кай выглядит… обиженным. Явно новая для него эмоция, с которой он не знает, что делать, поэтому выбрал скрестить на груди руки и смотреть на меня исподлобья, как в тот первый день на рынке. Благо пальцы кусать пока не стал. Нужно подумать, что с этим делать. Нельзя позволять ему свободно ходить и нападать на каждого, чьё поведение он сочтет недостаточно почтительным. — Итак, — я сделал паузу, давая себе время подумать. — О твоём наказании. — О, я принесу, господин! — Кай сразу вскочил и попытался выбежать из кабинета, видимо, за кнутом. Признаюсь, я и правда планировал его выпороть, но тот энтузиазм, с которым он был готов принять наказание, заставил меня пересмотреть своё решение. Порку он знает, ожидает и, возможно, в каком-то смысле жаждет, так что воспитательный элемент наказания полностью теряется. — Нет, — я позволил себе звучать чуть резче обычного, и Кай мгновенно пригвоздился обратно к креслу. — Ты должен будешь извиниться перед Генрихом. И, разумеется, больше не драться, тем более по таким пустякам, как защита моей мнимой чести. Лицо Кая исказилось так, будто я предложил ему съесть дохлую крысу. — Может... может лучше плетью? — выдыхает он, и в его глазах читается мольба. — Десять ударов! Два раза десять! — Это «двадцать». И нет. — Тогда... тогда без воды на сутки! Или... — Кай, — прерываю его поток мыслей, потому что понимаю, что идеи для чрезмерно жестоких по сравнению с преступлением наказаний он может изобретать бесконечно, — слуг бить нельзя. Это правило. Он поджимает губы, но сдерживается. — Найдёшь его в людской и скажешь «извиняюсь». И всё. И… — задумываюсь. Запрет на драки явно не усмирит его пыл. Нужно направить это в другое русло. — И если что-то такое ещё раз случится, ты докладываешь мне. Только мне. Без драк. Ясно? Глаза Кая вспыхивают таким восторгом, что я невольно задумываюсь, не поощряю ли я низменное стукачество? Но что поделать: с его-то понятиями о морали… Любой коллектив не слишком поощряет доносчиков, но всё лучше, чем постоянные стычки. Кстати про коллектив. Каю ведь, если верить внешним данным, около шестнадцати. В его возрасте я только и делал, что пропадал на гулянках с друзьями, напивался до беспамятства в самых злачных тавернах и ухаживал за каждой юбкой в округе. Конечно, мы были безбашенными идиотами с отсутствующим инстинктом самосохранения, но это не мешало мне вспоминать о тех временах с теплой ностальгией. А Кай? На что он тратит свои лучшие годы? Подозреваю, что его единственным развлечением остаются наши короткие вечерние разговоры. — Кай, — начинаю я осторожно, — ты... общаешься ли с кем-то из слуг? Он морщит нос, будто от запаха тухлятины: — Нет. Они... — ищет слово, — ...глупые. Ленивые. Плохие. Особенно Генрих. Затем, внезапно осознав возможный подтекст моего вопроса, выпрямляется и добавляет с жаром: — Я предан только Вам, господин! «Ах вот как он это воспринял», — с грустью отмечаю про себя. — Тебе нужно научиться ладить с ними, Кай. Находить общий язык. Дружить. Это важно. Кай хмурится, явно не до конца понимая последних двух слов — каждый раз поражаюсь ограниченности его словарного запаса. Приходится объяснять: — Дружить — значит… М... Делиться едой, например. Разговаривать. Помогать. Он не выглядит впечатленным, поэтому приходится добавить: — И это приказ, Кай. Это подействовало лучше, но он продолжал выглядеть как хмурая туча. Дождавшись моего увольняющего жеста рукой, он сбежал из кабинета в своей привычной манере.