Глава 6. Собаки и слуги

Мысли! Бегу! Злюсь! Выбегаю из кабинета. Быстро-быстро. Стены мелькают перед глазами. Злюсь! Почему господин его не наказал? Почему? Его! Не наказал! А меня наказал! Меня! Я его защищал! Я же за него! Это нечестно! Это глупо! Не должно так быть! Злюсь, ещё злюсь. Бегу. Сапоги стучат. Генрих — плохой. Он ленивый. Он врёт. Про господина плохо говорит. А Кай защищал. Кай — хороший. Кай работал. Кай не воровал (почти). Кай слушался. Почему господин не видит? Он же умный. «Кай. Слуг бить нельзя. Это правило». Нет, можно! Нужно! Меня же били. Меня всегда били. Почему сейчас нельзя? Почему Генриха нельзя? «Люди имеют право жаловаться». Не имеют! Нельзя плохо говорить про хозяев. Даже если они правда плохие. А господин не плохой, он хороший, так что тем более нельзя! Бе-бе-бе, слуг бить нельзя. Бе-бе-бе, это правило. Бе-бе-бе, имеют право жаловаться. Бегу быстрее. Стены мелькают. Забегаю в конюшню. В своё место. В угол. В солому. Почему я должен извиняться? Не хочу извиняться! Не буду! Перед господином могу, перед ним — никогда. Никогда! Пусть лучше выпорют. Много-много, как то большое число, что господин сказал. А извиняться не буду. Бью ногой по стене. Больно. Лошади пугаются. Ещё раз бью, сильнее. Злюсь, злюсь, злюсь! На всех! На Генриха, на господина, на… На господина? На господина. Злюсь. … Вдруг стыдно. Очень стыдно. Он же… Он же добрый. Он же умный! Разговаривает со мной. Говорит длинные-длинные слова, как будто я понимаю. Потом вздыхает, объясняет по-простому. Он же дал имя. Мясо. Говорит «молодец». Не бьёт просто так. А я на злюсь. На него. В груди жарко, больно. Очень-очень стыдно. Тупой. Неблагодарный. Глупый. Злой. Тупой. Отребье. Тварь. Мразь. Не бью стену. Стена ничего не сделала. Кай сделал, его надо бить. Бью по голове. Раз-два-три. Раз-два-три. Сильно-сильно. В глазах темно, больно. Он узнает. Он же умный. Он всё знает. Всегда всё знает. Он узнал про перо. Он узнал про воровство. Он узнал про драку. Он поймёт. Поймёт, что я злился. И выбросит. Выгонит. Зачем раб, который злится на господина? Я бы сам себя выкинул. Сразу. Не спрашивал бы, не разбирался, просто выгнал и всё. Бью себя ещё. Сильнее. Глаза щипят. Горячие. Мокрые. Конюшня кружится. Лошади фырчат. Солома пахнет. Прав был старый хозяин. Прав. Я — скотина. Я — мразь. Я — неблагодарная тварь. Думал, что это старый хозяин злой, плохой. Думал, что все вокруг плохие. А сейчас всё хорошо. А я всё равно злой. Всё равно плохой. Ничего не заслужил. Имя не заслужил, еду не заслужил, «молодец» не заслужил. Устал. Нога болит. Голова болит. Всё болит. Ложусь на сено. В глазах всё ещё щиплет. Может, песок попал? Не знаю. Надо пойти извиниться.

***

Стою перед людской. Боюсь заходить. Уже долго стою, прячусь. Надо зайти, но ноги тяжёлые. И в глазах всё ещё щиплет. Тру рукавом. Не проходит. Чёрт с ним. Вдыхаю, захожу. Вижу краем глаза: Генрих на диване сидит. Лежит, развалился. Марта рядом стоит. Протирает тряпочкой царапины, перематывает. Белая тряпка. Чистая. Глупо! Мне после ножа не перематывали. И после пули тоже. И ничего, живой. Толкаю дверь. Захожу тихонько. Они говорят, не замечают. Не слышу, что говорят, в ушах шум. Думаю: надо сделать строгое лицо, как у господина. Пытаюсь встать как он. Прямо. Твёрдо. Но ноги дрожат. И руки сложить как он. Тоже плохо выходит. Надо было в конюшне попробовать. Генрих замечает меня. Ухмыляется. — О, смотрите кто пришёл! — говорит. Лицо в царапинах. Одна щека раздута. Хорошо получилось. Марта оборачивается. Сразу встаёт. Шипит: — Ты чего тут, гадёныш? Встаёт между нами, руки в боки. Злая. Защищает что ли? Странно, Генрих же больше. А Марта маленькая: если встану на цыпочки, буду почти как она. Наоборот должно быть. Генрих машет рукой: — Оставь, Марта. Пусть подойдёт. Она фыркает, отходит в уголок. Руки скрестила, брови нахмурила, смотрит. Господин смотрит холодно, спокойно, а она по-другому. Как будто чем-то горячим дырку в голове сверлит. С ней не дрался бы. Вдруг подожжёт ещё. И ногти у неё острые. Молчу. Смотрю в пол. Потом вспоминаю: они же не хозяева, можно смотреть в глаза. Но боюсь. Поднимаю голову, смотрю Генриху в подбородок. Выше не получается. Молчим. Не получается сказать. Надо, а не получается. — Чё это у тебя, щенок, глаза красные? Хозяин уши надрал? — Нет! — кричу. Громче, чем хотел. Но хотя бы сказал. — Я… Я… — смотрю снова в пол. Кулаки сжимаются. Не хочу, не хочу не хочунехочунехочу- «Найдёшь его в людской и скажешь „извиняюсь“. И всё». — Из… извиняюсь… — пищу. Слишком тихо. — Что-что? — Генрих прикладывает ладонь к уху. — Не слышу, малец! Марта хихикает. Горло сжимается. Уши горят. — ИЗВИНЯЮСЬ! — ору, в ушах звенит. Как старый хозяин. Громко. Чтоб все услышали. А господину не надо бы было кричать. Его бы и так послушали. Значит, я похож на старого хозяина больше, чем на него? Плохая мысль. Грустная. Тишина. Все молчат. Долго. Потом Генрих хлопает себя по колену. Смеётся. Бинты развязываются, морщится, но смеётся. — Ну ладно, щенок. Прощаю, — как будто он такой важный! Как будто может не простить! Разворачиваюсь. Бегу к двери. Они что-то кричат. Не слышу. Злюсь. Иду по двору. Топаю. Ветер дует в лицо. Холодный. На небе тучи, тёмные. Тоже злятся. Как я. Вдруг шорох из кустов. Оборачиваюсь. Собака! Большая, мохнатая. Грязная. Стоит, смотрит. Жёлтые глаза. Замираю. Боюсь. Старый хозяин держал таких. Травил на рабов. Кусали. Рвали. Никогда не получалось убежать. Они быстрые, я медленный, слабый. Эта не рычит. Не бросается. Просто стоит. Нюхает воздух. Хвост чуть шевелится. Делаю шаг назад. Собака — шаг вперёд. Злюсь! И боюсь. — Пошла вон! — шиплю. Собака не уходит. Садится. Вываливает язык. Глупо. — У-уйди! Не уходит. Надо что-то кинуть. Камней под рукой нет, веток нет: я тут всё убирал, чистил. Плохо. Роюсь в карманах. Нашёл кусок хлеба — старый, твёрдый. Почти как камень. Кидаю. Попал! Но хлеб лёгкий, просто в шерсти застрял. Собака наклоняет голову. Как господин, когда я глупое говорю. Подходит. Медленно. Осторожно. Останавливается в двух шагах. Нюхает. Я не дышу. Уже поздно убегать. Зажмуриваю глаза. Трясусь. Готовлюсь. Слышу — подходит близко-близко. Дышит громко. Не кусает. Тычется мордой в мою руку. Мокрый нос. Тёплый. Я стою. Она тычется и тычется, не уходит. Странная, не знает,как кусаться, что ли? Глупая собака. Открываю глаза. Собака хвостом виляет. Снова тычется носом. Стою. Не знаю, что она хочет. Вижу свой хлеб в шерсти. Надо забрать, нельзя просто так едой бросаться. Медленно опускаю ладонь. Дрожит. Касаюсь шерсти. Жёсткая, грязная. Но тёплая. Собака толкается головой. Просит ещё. — Глупая ты, — говорю. Собака гавкает, как будто отвечает. Может, сказала, что я тоже глупый? Вот бы понимать собачий. Чешу за ухом. Она прикрывает глаза. Виляет хвостом. Довольная. Странно. Сажусь на землю. Собака ложится рядом. Кладет морду на колени. Тяжёлая. Носом тыкается: мол, чеши ещё. Чешу, глажу. Глаза у неё умные. Не как у тех, что кусались. Добрые. Сидим. Молчим. Ветер шевелит её шерсть. Злость куда-то уходит. Остаётся только… тихо. — Меня зовут Кай, — говорю. Собака лижет руку. — Тебя… как? Молчит. — Будешь… Грязный. Она фыркает. Хвост стучит по земле. — Грязный. Ты грязный. Что-то капает сверху. Дождь! Надо идти в конюшню. Иду. Грязный со мной. Думаю, можно собаке в конюшню? Она же не лошадь. Но лошадей мало, а конюшня большая. И Кай тоже не лошадь, а в конюшне. Значит, можно. Наверное. Дождь капает сильнее.

***

1 ноября. Пятница Дождь. Снова. Уже седьмой день кряду. Все планы сразу же сорвались. Поместье находится в той части пригорода Морвуаля, где уже который год не могут проложить мощёные дороги (какая ирония, а вот чтобы поддерживать в рабочем состоянии ТРИ рабских рынка, деньги всегда есть), так что о поездках дальше собственного порога не может быть и речи. В первые два дня я уже закончил все дела и познал всю скуку заточения в четырёх стенах. От этой же скуки я обнаружил себя наблюдателем за театром бытовых дрязг между существами, которым ты платишь за спокойствие и отсутствие забот, а получаешь лишь отсутствие финансов и новые проблемы. За слугами, проще говоря. Описание несколько драматично, но мне так скучно, что кроме писательства занятий не остается. Марта успела поцарапаться с Лизеттой по какому-то мелкому бытовому вопросу, вроде спора, кто сегодня должен мыть посуду. За правдивость отвечать не могу: доложили мне уже постфактум, в виде сплетни, а не официального отчёта (ожидать оформления отчётов от кого-то кроме меня было бы совершенной дикостью). Генрих, как обычно, бесполезен. Марта — громка, ворчлива и надоедлива, но по-своему незаменима. Остальные преуспели в том, чтобы не попадаться мне на глаза. Вот и все мои захватывающие домашние хроники. Даже не могут затеять что-то интересное, черти. Хоть бы подрались ещё разок. На фоне общей суеты как обычно выделяется Кай. В отсутствии внешних дел стал невольно уделять ему гораздо больше внимания. Удивительно, но он не находит мою компанию тягостной. Скорее наоборот, выглядит искренне радостным каждый раз, когда я появляюсь на горизонте. Какая-то уж больно долгоиграющая лесть. Не может же он искренне получать удовольствие от того, что начальство всегда стоит где-то над душой. Прогресса в его социальных инициативах почти нет. Удивительно, но факт: нельзя сказать затравленному асоциальному пареньку «дружи со всеми» и ожидать, что это действительно произойдёт. Особенно если эти «все» — та ещё компания. Слухи в закрытом коллективе распространяются быстро, а симпатии — нет. Все уже сто раз слышали чрезмерно приукрашенный пересказ драки Кая с управляющим, так что не могу винить их в желании держаться подальше от главного героя этой истории. Да даже если оставить драки, никто толком не понимает, как с Каем общаться. С ним не выпить чаю, не посплетничать, не обсудить чьи-то нескромные связи. Даже наши с ним диалоги выглядят ужасно натянуто, хотя сейчас он выплевывает слова чуть быстрее чем пару недель назад. Но в целом все это действо напоминает сценку: «а давайте поставим друг напротив друга двух самых социально неадаптированных людей во всем поместье и посмотрим что из этого получится». Все это наводит на мысль... Собственно, какого чёрта я вообще столько об этом пишу? Быть может, от скуки: ещё пару дней без дела, и я бы опустился до классификации тараканов в кладовой. Но нет, это всё началось раньше. Когда? Полистал страницы — а, во время покупки на рынке. Но даже так, в первые дни я не переводил на это столько бумаги, как сейчас. Это проснулась мёртвая со времён университета тяга к писательству? После смерти Маргарет я не был способен выдать на бумаге что-то кроме односложных сухих предложений. Записи до покупки служат тому подтверждением: 11 июня. Вторник Лизетта перепутала соль с сахаром в каше на завтрак. Удивляет её талант испортить то, что уже было испорчено изначально. 29 июля. Понедельник Письмо от соседа. Снова пограничный спор. Надо разбираться. 4 августа. Понедельник Лошадь заартачилась, кузнец обещал подковать к завтрашнему дню. «Завтра» идет уже третий день. Так или иначе, надо это прекращать. Сначала перешагиваешь через отношения господина и слуги, а потом они садятся тебе на шею. А ты уже не сможешь уволить или хотя бы как следует выпороть, сдерживаемый жалостью, сочувствием и чувством вины. Я уже допустил эту ошибку… Сколько раз? Не хочу документировать где-либо точное число, иначе потеряю остатки самоуважения. В любом случае, таких сентиментальных исключений уже полное поместье, еще одно я не потяну. Память услужливо подкинула мне фрагмент из недавнего вечернего диалога: Ужин. Я лениво кидал в его сторону вопросы, не надеясь услышать на них новые ответы. Что-то вроде: — Ну как, общался с кем-нибудь? Пауза. Долгая — …С собакой. Это считается? Эта фраза абсолютно не вызвала у меня ни малейшего чувства жалости. И сейчас, вспоминая её, я определённо не испытываю ни капли сочувствия. Ни одно из этих чувств не стояло за моими следующими действиями. Начал с Марты. Застал её в кладовой, где она чистила серебро. — Марта, — начал я, опираясь о косяк, — Каю нужна помощь. Она даже не удосужилась обернулась, только брякнула ложкой о поднос: — А мне нужен жених да поместье побогаче, господин, но чего-то не видно, чтобы Вы над этим работали. Даже спустя столько лет она периодически начинает говорить со мной так, будто я всё ещё тот двадцатилетний болван, ухаживающий за Маргарет. Право, это так раздражает. — Он не привык к обществу. Его предыдущий хозяин систематически подвергал его физическому и психологическому насилию, что привело к нарушению базовых механизмов социализации. Я сделал ставку на то, что умные слова запудрят ей мозги. Марта медленно повернулась, подняв бровь: — Это он вам так и сказал? «Господин, у меня, видите ли, нарушение механизмов»? — Нет, — вздыхаю. Это будет несколько сложнее, чем я думал. Довольно ироничной сейчас кажется строчка из первых записей о Кае. «Велел одной из горничных за этим проследить: наблюдать за пареньком доставляло мне странный интерес, но не настолько сильный, чтобы контролировать каждое его действие». Ага, конечно. Не настолько сильный. — И какая разница, кто конкретно это сказал? Это просто факт. И, как старшая горничная, ты должна заботиться о том, чтобы новые слуги вливались в коллектив. Она фыркнула, скрестив руки: — Коллектив, господин, — это когда люди не кусают друг друга за лодыжки. А Ваш щенок живет вообще по другим понятиям, уж боюсь спросить, где он такие понабрал. Одиночество — вполне разумная плата за такое поведение. Зачем Вы вообще его оставили? Ну да, работает вроде ничего, но зачем держать… Где-то в висках начала появляться знакомая тяжесть. Это невыносимо. Как отец мог поддерживать здесь идеальный армейский порядок? Быть может, я просто не создан для такого. — А зачем мне держать бездельника-управляющего, вороватую горничную, никчёмную кухарку, пьющего кузнеца и… — чёрт, я не смог подобрать достаточно оскорбительный эпитет к описанию Рена, — и садовника? Вы тут все не святые. И Кай отлично впишется в ваш разношёрстный коллектив. — Ну уж нет. Пусть сначала научится… — Это не просьба, Марта. Это приказ. — Но… — Видимо, половина жалования за этот месяц тебе не нужна? — мягко поинтересовался я. — Учитывая, сколько серебра вы не досчитались в прошлом квартале… А если пересчитать за весь год, кто знает, может выйдет побольше, чем половина. Марта замерла, прищурившись. На несколько мучительных секунд мне показалось, что на неё не подействовало. Потом резко развернулась к полкам, яростно перекладывая приборы: — Ладно! Но если он хоть раз оскалится на меня... — Тогда можешь оскалиться в ответ, — пообещал я и удалился, пока она не передумала. Наш диалог ясно давал понять, что за тринадцать лет я так и не смог завоевать её уважение. Было ли это из-за того, что она видела мои самые позорные моменты с Маргарет? Вряд ли можно считать кого-то авторитетом после того, как видел его отвратительный пьяный флирт. Генрих потребовал более тонкого подхода. Я нашел его в кузнице: он «инспектировал» работу Томаса, то есть, пил с ним пиво. Первые пару минут они усиленно делали вид, что не замечают меня в дверном проёме (пришлось идти к кузнице прямо по дождю, чёрт возьми), так пришлось подойти. — Генрих, поговорим. Он неохотно оторвался от бутылки и вышел за мной во двор, под козырёк. Томас на фоне с комичной поспешностью спрятал бутылки и стал изображать напряжённую работу. — Касательно Кая, — начал я. — Вам нужно найти способ уживаться. Генрих посмотрел на меня так, будто я предложил дать амнистию его заклятому политическому врагу. — Он же дикарь, господин! Псина неадекватная! Вы уже забыли, как он на меня набросился? — Он извинился. — Кто угодно бы извинился после того как его выпороли, — отмахнулся Генрих. — Сам бы он ни в жизни не пришёл. Я поднял одну бровь. — Что? Я его не трогал. Просто сказал извиниться и всё. — А, да? — Генрих выглядел удивлённым. — Просто он такой зарёванный пришёл, вот я и подумал… — В любом случае, — продолжил я, отгоняя навязчивую мысль о том, что случилось с Каем. Конечно, он выглядел обиженным в тот день, но чтобы настолько… — Это уже какой-никакой прогресс. И, если ты поможешь ему адаптироваться, я добавлю к твоему жалованию. Генрих задумался. Я буквально видел, как он пересчитывает в голове монеты и раздумывает, стоит ли сделка того. — ...А если я откажусь? Не хочу я к нему подходить, знаете ли… Мне мои глаза пока дороги. Я выдержал паузу, давая себе подумать. Затем тихо, чтобы не услышал Томас, произнёс: — Тогда мне придётся вспомнить, что по статусу у тебя гораздо меньше прав, чем у кого угодно в этом поместье. Генрих прищурился. — Не надо этих дешёвых трюков, Вир. Я знаю, что ты меня не продашь. — Продать-то не продам, но… Могу, например, решить, что не стоит держать наших дорогих слуг в неведении, и поделюсь с ними всеми подробностями твоего происхождения. Уверен, всем будет очень интересно послушать. Вот оно. Всегда работает безотказно, главное — не использовать слишком часто. Генрих сглотнул, потупил взгляд. Пару секунд он пытался придумать достойный ответ, но быстро сдался, осознав безвыходность своей ситуации. — Ладно, — пробормотал он наконец. — Но это всё нечестно. Не стал дальше с ним спорить: я сам порядком вымотался после этого диалога. Сбежали мы друг от друга примерно с одинаковой скоростью, так что моё достоинство пострадало не так сильно. Вернувшись в дом (и промокнув за это время до нитки), я решил завершить «кампанию по социализации Кая» более лёгкой частью — поговорить с Лизеттой и Реном. Молодые, к счастью, оказались куда сговорчивее. Нашёл их на кухне, где они, как обычно, занимались чем-то средним между готовкой и флиртом. Быть может, в этом крылась причина плачевных кулинарных способностей девочки... Рена, впрочем, можно понять: из-за непогоды его обязанности садовника улетели в ту же топку, что и мои планы. А Лизетта… Что с неё взять? — Лизетта, Рен, — окликнул я их, и оба моментально выпрямились, как застигнутые врасплох школьники. — Господин! — Лизетта аж подпрыгнула, роняя половник. — Мы... Мы просто... — Я не об этом, — поспешно прервал я её лепет. — Я хотел бы поговорить с вами о Кае, — решил обойтись без драматичной паузы и перейти сразу к делу: — У него проблемы с общением, вы должны ему с этим помочь. Я не прошу становиться закадычными друзьями, просто постараться сделать первый шаг. И по возможности смотреть сквозь пальцы на его выходки. Лизетта, видимо, спутала мой уставший тон со строгим и закивала так рьяно, что её косички захлопали по щекам: — К-Конечно, господин! Если В-Вы приказываете! Он всегда такой грустный за завтраками… П-Просто я его боюсь… Немного… Н-Но я попробую! Честно! Рен, прислонившийся к дверному косяку, лишь рассмеялся: — Да он же просто диковатый парнишка. Я с такими в деревне рос: забитые они просто, запуганные. Я к таким подход знаю. В социальных навыках Рена я ничуть не сомневался, так что решил оставить всё как есть. Лизетта, конечно, продолжит шарахаться от Кая как от огня, но от чего она не шарахается? Сложно сказать. За время моего крестового похода дождь успел прекратиться, и я поспешил выйти на улицу: уж больно люблю погоду после дождя. Нашёл относительно сухую скамейку во дворе и позволил себе расслабиться. Именно тогда я заметил Кая. Он сидел на траве у конюшни, склонившись над старым дворовым псом (это о нём он рассказывал за ужином? Вообще не помню его, должно быть кто-то подкармливает, вот и прибился) и сосредоточено чесал тому живот. Пёс лежал на спине, задрав лапы, и глупо ухмылялся, бешено дёргая хвостом. Картина была настолько мирной, что я невольно улыбнулся. — Кай! Он моментально вскочил, отряхнул колени и побежал ко мне, приняв свою привычную армейскую стойку. Пёс, не понимая, почему ласки закончились, пустился вслед, тычась мокрым носом в ладонь Кая. — Сиди смирно! — прошипел Кай, дёрнув рукой. — Перед господином стоим, веди себя достойно! Пёс, естественно, проигнорировал возмущения и начал лизать ему пальцы. — Это с ним ты подружился? — с любопытством спросил я. Кай кивнул. В принципе, они с собакой неплохо подходили друг другу. – Играете с ним? Кай покачал головой: — Он мне только пальцы лижет. И ходит. Это «играть»? Я вздохнул и поднял палку с земли. Собака конечно дворовая, но с такой нехитрой командой должна разобраться… — Апорт! Я швырнул палку — пёс рванул за ней, подняв тучу пыли. Кай выглядел таким радостным, будто палку кинули не собаке, а ему. Он едва смог устоять на месте, восторженно подпрыгивая, когда пёс прибежал обратно. Право, неужели его настолько просто впечатлить? — Даже собаки Вас слушаются, — прошептал он. — Вот какой Вы... Все Вас уважают... Я едва не рассмеялся. Ага. Уважают. Особенно Марта с Генрихом. Сколько же в них уважения, из всех щелей лезет. — Ты тоже так можешь, — заметил я. Кай испуганно затряс головой: — Н-нет! Я... Я не господин, чтобы командовать! И, не дожидаясь ответа, рванул прочь. Пёс, вернувшийся с палкой, тут же бросился вдогонку, видимо решив, что это новая игра. А всё таки, что плохого в конспектировании таких моментов? Это же мой личный дневник. Не то что бы эти сцены вызывали у меня какие-то чувства, ни в коем случае. Но писать об этом почему-то довольно приятно.