Мемуары. Часть 1

Дожди закончились, и я уже собирался с головой уйти в работу, но, видимо, никто кроме меня таким трудолюбием не страдал. Встречи снова отменились, но теперь под предлогами «дороги еще не до конца просохли» или «нужно ещё пару дней, чтобы перестал бушевать ветер». Было в этом безделье искусство, которое я никогда не смогу освоить. Я снова оказался в заточении, но в этот раз решил использовать для развлечения свои внезапно проявившиеся литературные навыки. Думал написать о Кае, но историями о нём исписаны уже двадцать страниц кряду, и дневник вот-вот грозится потерять статус личного. Решил написать о себе. Но только не то, что происходило последние лет двадцать пять, большинство этих воспоминаний имели статус неприятных. Хотя о каком моменте моей жизни было бы приятно писать? Ничего не приходит на ум, так что просто ткнул пальцем в небо. Какой-то день. Какой-то год. Сколько мне тогда было? Вроде десять. Да, десять, совсем недавно исполнилось — хорошо запомнил тот день рождения. Мать болела, отец был в отъезде, и праздник прошёл в молчаливом ожидании, которое так и не сменилось ничем, кроме ужина. Скучный кусок запечённой птицы и сухое «поздравляю, молодой господин» от управляющего. Впрочем, другие дни рождения не слишком отличались. Мы с отцом выехали из дома без завтрака. Он считал, что голод полезен для концентрации ума и что в такие моменты я лучше его слушаю. Цель и место поездки он не обозначил — никогда не считал нужным что-то мне объяснять — и я, наивный ребёнок, перед выходом из дома прихватил с собой кошелёк. Надеялся, что мы зайдём в книжную лавку, или хотя бы за конфетами. Ага, конечно. Мы поехали на Медный рынок. Что за прелестное место для прогулки со своим десятилетним сыном. В этом городе такое богатство выбора: если уж проводить лекцию о привилегированности моего положения на наглядном примере, можно было выбрать хотя бы Серебряный, где соотношение грязи и гнили с цивилизацией в те года было почти приемлемым. Но нет, надо было выбрать Медный. Мы пробыли там не более получаса, но запомнились они надолго. Стояла невыносимая вонь, под ногами чавкала жидкая глина, перемешанная с отходами. Даже спустя столько лет я не хочу вспоминать и предавать бумаге детали, но помню, что все окружение казалось мутным, будто смотришь через грязное стеклышко от бутылки. Ряды были слишком узкие, чтобы двое могли идти рядом, поэтому я плелся позади, стараясь не слишком оглядываться по сторонам. Хотя я при любом раскладе плелся бы позади. Не знаю, как обстоят дела сейчас — та прогулка была первым и единственным разом, когда я был в этом месте, — но в то время Медный рынок служил для продажи рабов по бесценке. Цена соответствовала названию: от одного до девяноста девяти медяков. Чем больше покупаешь, тем больше давали скидку. Да, закупались в таких местах в основном в крупных размерах — оттого наиболее популярными продавцами были «скотоводы». Скотоводами, на морвуальском сленге, называли людей, продающих и содержащих более пятидесяти рабов в одном дворе, зачастую в отвратительных животных условиях. Отсюда и название. Я успокаивал себя мыслью, что они обитают лишь на Медном рынке, но, судя по ситуации с Каем, некоторые уже смогли получить лицензию для продажи рабов и на Серебряном. Я пытался идти с ровной спиной и мрачно завидовал матери, которая снова осталась дома. Мне тоже хотелось иметь этот предлог в виде нескончаемых болезней, который всегда позволял ей остаться дома. Отец же шёл спокойно, степенно, с тем мерзким достоинством, какое бывает у людей, чрезмерно уверенных в собственном превосходстве. — Смотри, Виргилий, — говорил он, — все эти люди ниже тебя. Все эти люди — причина, почему мы можем быть так высоко. Ты верно думаешь, что мы отличаемся. Что мы и они родились разными людьми, в разных семьях, поэтому наши судьбы уже были предопределены. Меня не беспокоила предопределённость моей судьбы, меня беспокоил лишь вопрос, когда мы будем двигаться по направлению к нашей карете. Тем не менее, я кивнул. Настроения спорить и заработать себе порку за дерзость у меня не было. — …Но это не так. Мы все рождаемся одинаковыми, Виргилий, и лишь удачные обстоятельства в политике и экономики выбросили нас на вершину. Небольшой государственный переворот — и ты окажешься на месте любого из этих рабов. Что из этого следует? Я немного пропустил последние фразы, так как боролся с рвотой после того, как краем глаза случайно заметил старика со всеми гниющими конечностями одновременно, но мотив речи был знаком, и я без труда продолжил: — Власть — это нож, который нельзя выпускать из рук. — И? — Держи его у чужого горла, или однажды проснёшься с ним у своего. — Правильно, Виргилий. Лишь так мы сможем поддерживать наше хрупкое социальное положение, лишь так… Мы повернули за угол, и следующие слова отца я уже не услышал. Отчасти из-за шума, отчасти из-за того, что у меня в ушах зазвенело. Перед нами предстала сцена, довольно типичная для Медного рынка и ему подобных мест, но оттого не менее мерзкая. Мы дошли до конца торгового ряда, где даже палаток не было — просто цепи, вбитые в землю. Шагах в двадцати от нас, совершенно не стесняясь случайных прохожих, трое мужчин избивали мальчишку. Трудно было определить его возраст, но он точно был на голову выше меня, пошире в плечах, со светлыми кудрявыми волосами. Лицо, руки и подобие оставшейся одежды были грязными, возможно, из-за того, что его били сапогом прямо по рёбрам. Один держал, другой смеялся и бил, третий орал: — Будешь воровать, падаль, будешь получать! У него из носа текла кровь, размазываясь по подбородку. Он не кричал, но предпринимал не слишком удачные попытки отбиваться. По усталости его движений можно было сказать, что началось это не пять минут назад. Не помню, как подошёл. Вообще не помню, что было в этот момент в моей голове. Мозг включился лишь тогда, когда я открыл рот. — Прекратите. Мужчины повернулись. Один фыркнул. Другой — плюнул, но не на меня, а в сторону. Наверное оттого что на мне был дорогой сюртук: настолько прямо оскорблять кого-то хоть немного знатного никто не хотел. — Купи — тогда командуй, — сказал один из них, вроде бы тот, что бил, не помню точно. Помню что мальчик обмяк в их крепкой хватке, слишком ослабший для того, чтобы использовать эту заминку для побега. Я повернулся к отцу. Он стоял чуть поодаль, наблюдая за нами с холодным любопытством. — Вы… Вы ничего не сделаете, отец? — Мне всё равно. Я не мараю руки чужой дрянью. Делай то, что считаешь нужным. Я вмешиваться не буду. Это было самое милостивое что от него можно было бы услышать. — А может и куплю, — с вызовом пробормотал я, поворачиваясь обратно. — Сколько? У меня есть деньги. Мужчины расхохотались, будто я рассказал им отменную шутку. Один из них, смахивая слезу, наконец смог выдавить: — Господский щенок покупает новую игрушку на Медном рынке? Расскажешь кому — не поверят. Малыш, иди тратить деньги папаши в другое место. Вон, в часе езды Золотой рынок. Там и поищи себе зверушку. — Сколько? — Ты не слышал? Я же сказал, ищи другое место– — Сколько? Не планировал делать свой тон угрожающим, но, видимо, в тот момент проклюнулись зачатки упрямства и решимости. Мужчины посмеялись ещё пару минут, но всё-таки ответили: — Ну… Скажем, э… семьдесят четыре медяка, во! Господский щенок располагает такими средствами? — Располагает, — процедил я, пытаясь отсчитать нужную сумму из набитого монетами кошелька. Кровь стучала в висках, цифры путались, и базовое сложение вдруг стало тяжкой арифметической задачей. В итоге сунул почти всё, что было — опрометчивый поступок, вряд ли в таком месте мне бы благородно отсчитали сдачу. Вернулся к отцу я уже с рабом на поводке, с пустым кошельком и тревожно-липким ощущением в груди.

***

Вернулись домой мы днём, хотя я чувствовал себя настолько уставшим, будто прошли целые сутки. В карете отец сухо объявил, что раз уж я решил играть в благородство, то все тяжбы воспитания раба теперь будут лежать на мне. И за его неудачи и проступки, конечно же, тоже буду отвечать я. Угроза кольнула в живот — я едва мог отвечать за своё собственное поведение, что тут говорить о другом, чужом мне человеке. Я успокаивал себя мыслью, что это, по крайней мере, был правильный поступок. Мама бы наверняка поступила бы также. Поместье в то время было гораздо тише, хотя слуг было в разы больше. Не помню лица прошлых слуг, остались лишь смазанные образы. Но вот его я помню хорошо. Мальчика. Поселили его в конюшню. Хотя нет, в то время конюшня была в другом месте, кажется, там, где сейчас кузница, а сегодняшняя конюшня была полузаброшенным сараем. Раб ничего не сказал. Ни приветствия, ни благодарности, ни вопросов, ничего. Не то чтобы я ожидал оваций, но было приятно получить простое «спасибо». Вместо этого я получил взгляд исподлобья. …Несомненно, у всех купленных мною рабов есть общие черты поведения. Вечером, когда дом немного стих, я сам спустился. Он сидел в углу, подальше от двери. Выглядел уже не так плачевно, хотя все ещё очень устало. Вода и выданная одежда сделали свое дело, и теперь я имел возможность убедиться, что он и вправду примерно моего возраста. — Ты... как себя чувствуешь? — спросил я, немного запинаясь. От маленького всплеска решимости утром не осталось и следа. Он вскинул на меня взгляд. Прямой, дерзкий. Ни намека на почтительное раболепие, о котором вечно твердил отец. — А что, интересно? — бросил он с вызовом. — Ваше благородие пришло на спасённого взглянуть? — Я… Не… Я просто… — Сама доброта, да? Защитил, купил, приютил, герой! Так о себе думаешь? — он встал и подошёл ближе, сохранив дистанцию в пару метров. Не почтительную, скорее брезгливую. — Думаешь, мне нужна была твоя помощь, а? Что я немощный какой-то? Да я бы и сам справился! — Я… не думаю, что… Они же хотели… — Какая разница, что они хотели? Вечно вы, свободные мрази, суёте свой нос куда не следует, — он фыркнул, скрестив руки. — Хлебом не корми, дай навести свои порядки. Да лучше прямо там сдохнуть, чем такое спасение. Я сглотнул, но промолчал. Не нашёл, что ответить. — Будешь теперь ходить весь из себя благородный, кофе пить с утра на балконе, будто какой-то подвиг совершил, — он сделал пару шагов ко мне. — Все вы одинаковые. Сначала спасают, потом учат, потом бьют. А потом говорят: «это милосердие, будь благодарным»! Думаешь, понял меня, пожалел. Сам на цепи не был — значит, не поймёшь. Я сжал кулаки, но молчал. Он продолжал, уже почти шипел: — Ты такая же мразь, только поменьше. Ничем не лучше своего папаши, и– Я никогда не дрался. Я вообще мало контактировал с другими детьми. Но в тот момент я просто взял и со всей силы ударил его уже сжатым кулаком в лицо. Он сразу же ответил, и уже через несколько секунд мы катались по полу. Ни техники, ни навыков у меня не было, только злость. А вот у него в наличии были все три, так ещё и крепкое телосложение в придачу. Мне сразу прилетело в нос — резко, больно, хрустнуло, в глазах на секунду потемнело. В пылу битвы мы покатились к стене, глухо ударились об неё — мне попало в висок, а он напоролся лбом на какую-то острую железку — и покатились в другую сторону. Он почти меня прижал, но его истощение было видно невооруженным глазом — в таком состоянии проиграть хиленькому господскому сыночку было вполне возможно. Я почти случайно выбрался, оттолкнул, перехватил его за плечо, прижал к полу. Это определённо была победа, хотя с таким же успехом можно было бы похвастаться успешным избиением умирающего. — Слушай сюда, — прошипел я, сплёвывая в сторону льющуюся из носа кровь. — Хочешь меня ненавидеть — ненавидь. Мне плевать. Отца моего ненавидь, меня, всех. Но сравни меня с ним ещё раз — я тебе челюсть сломаю. Не потому, что ты — раб. Не потому, что я — господин. А потому, что ты меня оскорбил. Я бы и сыну императора вмазал за такие слова. Он моргнул. Долго молчал. Настолько долго, что я успел начать чувствовать себя неловко. А потом медленно, тяжело выдохнул. — Хорошо. Хорошо. Не буду. Я отпустил его, стараясь не обращать внимания на то, как кружится голова и хлещет кровь из разбитого носа. Он сел рядом, отряхнулся. Устало прислонился к стене и я, не осознавая этого, уселся рядом. — Вы, господин, видно, никогда на улице не дрались. Бьёте слабовато. Если бы я был в форме, Вы бы и полминуты не продержались, — ворчливо сказал он, но без настоящей злобы. — Можете считать, что я подарил Вам эту победу, ха. — Ага. Конечно. Рассыпаюсь в благодарностях. — Во, сразу видно, воспитание! Будь на Вашем месте кто-нибудь другой, сказал бы просто «пошел нахуй». А я бы ответил что-то вроде «нахуй не в моде, пиздуй по погоде». Так бы и разошлись. — Я… — я замялся. — Я не знаю, что говорить после драк. — Да Вы и как драться не знаете. Не стал спорить, отчасти потому, что боялся, что от криков у меня усилится кровотечение из носа. Какое-то время молчали — я безуспешно пытался заткнуть ноздри платком, а он просто расслабленно сидел, прикрыв глаза. Будто не подрался, а просто притомился. — …Как тебя зовут? — наконец сказал я, прерывая неловкую тишину. — А никак. Рабам редко имена дают. Кликухи есть, но это другое. Тут зависит от того, кто на тебя орёт. Я кивнул. Потом подумал. Это было как-то странно, вот так говорить с человеком и даже не знать его имени. Неправильно. — А если бы мог выбрать? Какое имя хотел бы себе? Он фыркнул: — Почём мне знать. Я что, свободный человек, чтоб такой хернёй голову забивать? — Это не ерунда! — горячо возразил я. — Имя это… ну… важно! Если у тебя все отнимут, то имя всегда останется. Это то, кто ты есть. Он посмотрел на меня искоса. С подозрением. Потом пожал плечами. — Не знаю. Генрих, может. Слышал где-то. Пафосно звучит. Как будто для кого-то с родословной, не для меня. — Генрих, — повторил я. — Хорошее имя. Тебе подходит. Твёрдое. — Это слово, а не камень, чтобы твёрдым быть, — огрызнулся он. — Но ладно. Твёрдое так твёрдое. А тебя самого как звать? — Вир. — Твой папашка всю дорогу тебя Виргилием называл. — Это… Ну… — я замялся, подбирая слова. — Мне не нравится. Он всегда так говорит, поэтому и не нравится. «Вир» лучше. И короче. Снова помолчали. Кровь из носа наконец остановилась, и я с радостью убрал от лица платок, только для того, чтобы в ту же секунду она брызнула вновь. Генрих, тем временем, решил, что теперь его очередь развивать диалог. — У вас тут крысы есть? — Есть, наверное… В кладовке где-нибудь. А тебе зачем? — Ну-у-у, — задумчиво протянул Генрих, — мне же надо чем-то питаться. Как будто вы меня чем-то будете кормить после этой драки. — Нет! В смысле… В смысле будем! Я же первый ударил. Это я виноват. — Вы чё, первый день господин? Плевать, кто начал, главное, что я продолжил. Не обманывайте меня, я прекрасно знаю, что за такое бывает, — его голос звучал очень устало, да и выглядел он не лучше. Видимо, сил после драки совсем не осталось. — Я буду носить тебе еду. Крысами можно отравиться. Генрих хихикнул. — Было бы обидно пережить всё то дерьмо, что со мной приключилось, чтобы в конце умереть от уже дохлой крысы. — Вот именно. А ты вообще… Часто дрался? — Чаще, чем ем, наверное. Достаточно. В местах, где я жил, сначала бьют, а потом уже разбираются зачем. — Глупо. — Глупо, не глупо — тут ничего не попишешь, — развёл руками он. — А ты, я вижу, не особо махачами живёшь? Я покачал головой. — Я болею часто. Меня и на улицу-то не особо выпускают, какие там драки. Учусь дома тоже, школа далеко. Читаю много. Генрих скривился: — Фу, читаешь? Типа чё, сам? Тебя не заставляют? — Сам. — Это же скукотень! А ты сам себя закапываешь! Всегда знал, что господы странные, но чтоб настолько… — Вообще-то, если ты не знал, через книги можно кучу всего узнать! И в куче мест побывать! Вот, например, ты был в Вальтенхейме? В столице? — Ну, не был. И что? Как мне твой бумажный булыжник поможет? Билет на поезд что ли купит? Или на карете довезёт? — Нет, но ты можешь прочитать, как там всё устроено! Какие там дома, какие улицы, какие магазины, животные, растения, какие истории у людей, неважно, слуги это или знать. Ты можешь почитать историческую книгу и узнать, как там было очень давно, сто, двести лет назад… — Заумный Вы больно, господин. — …или даже прочитать книгу про будущее, ну, конечно, не факт, что так на самом деле будет, но можно представить, как будто ты путешествуешь на много лет вперёд, и как там всё на самом деле будет! — я выдохнул свою тираду и тут же смутился, поняв, что болтал слишком много. Нужно было срочно сменить тему. — Кхм. Вот когда я вырасту, я поеду в столицу и тоже книгу напишу. Свою. — Звучит жутко скучно, — Генрих почесал голову. — Книжки пишут только мёртвые дядьки и монахи. — Не обязательно! — Ну хорошо, мёртвые дядьки, монахи и ты. Всё равно скучно, — он показательно зевнул. — Я вот хотел бы стать вором. Ну, то есть, я уже, но чуть-чуть. А я хотел бы быть свободным вором. Вот представь: делать ничё не надо, работать не надо, хозяина у тебя нет, дома нет, никого нет, иди куда хочешь, делай что хочешь, бери что хочешь. Не жизнь а сказка. — Это глупо и опасно, — помотал головой я. — Тебя поймают и посадят в тюрьму. — Ну посадят и посадят, я возьму и сбегу. Всё равно лучше, чем до конца жизни сидеть книжки писать. — Эй! Вообще-то, профессия писателя престижная, и творческая, и тебе платят много денег, и- Не помню точно, о чём наш спор шёл дальше, но помню, что проболтали мы всю ночь, с таким же жаром обсуждая всё новые и новые темы: начиная от того, кто лучше, кошки или собаки, и заканчивая тем, насколько долго человек сможет прожить без еды. Зато помню, как доковылял до своей комнаты уже под утро, уставший, но ужасно довольный, и заснул беспробудным сном, едва коснувшись кровати.