Мемуары. Часть 2

Кухня. Вечер. Все уже давно разошлись по своим спальням, и в комнате осталось только двое. — Ма-а-а-арта, — пьяно протянул Генрих, потянувшись за второй бутылкой пива. — А ты… ик… А я тебе… ик… рассказывал историю… ик… о том, как мы с Виром познакомились?... — Рассказывал, — мрачно ответила Марта, расставляя чистые тарелки по полкам. — Ну вот знаешь… ик… Это такая… Хорошая история… Очень… ик… поучительная! — Ага. Конечно. Я в этом не сомневаюсь. Предлагаю рассказать её кому-то другому. Например, бутылке, с которой ты уже полчаса обжимаешься. — Ну куда ты такая зла-а-ая, — Генрих прислонился к стене, закинув ногу на стол. — Знаешь… ик… Я тогда был таким маленьким… И… И… И глупым… — Спешу сообщить — за почти тридцать лет ничего не поменялось. И убери ногу со стола, я его только что протерла! — И вот короче… ик… В тот день… — Не смей, не начинай, не смей, не смей- — В тот день я…

***

Ну и денёк конечно. Сидеть на рынке на цепи — тоска смертная. Я ж ещё в самой жопе, рядом только инвалиды да старики. Сиди не сиди, всё равно хрен купят. И не убежать: цепь-то тяжелая, падла. Только на обед и выпускают, но там хрен сбежишь. Следят, гады. Как-то не думалось, что я тут закончу. Всегда выкручивался же. От хозяина к хозяину мотылялся — то одного грохнули, то другого посадили, то третий обанкротился — но всегда на плаву держался, хотя раз на раз не приходилось. Ну и ладненько, я на этом рынке долго не задержусь. Не купят — так сбегу, купят… тоже сбегу, разве что попозже чутка. Наконец, ошейники порасстёгивали, цепи сняли — на обед топать пора. Но дёру давать пока рано, вокруг хоть и толпа, но один хрен быстро поймают. Ещё и из еды снова дрянь какая-то, то ли кости, то ли хрящи, то ли в тарелку кто-то проходил да наблевал. Сообразить бы себе что-нибудь съедобное, а то с голода подохнуть можно. А всё съестное, конечно, только на отдельном столике для господ, в сторонке. Хотя какие из них господа: так, рабов за медяк покупают, за два продают, и на разницу живут. Такие же нищие, как и все, разве что властью своей крошечной могут поупиваться. Ну и бабы им, наверное, не дают. И хлебушек у них, конечно, на столе, белый, мягкий, да ещё и паром тянет. Слюна аж потекла. Сидят трое, ржут, пойло себе подливают. — Слыхал? Вчера опять пацанёнок сбежал, — один сказал, пихая в рот хлеб. Вот мудак, именно тот, что с края лежал! И как мне теперь, через весь стол тянуться? — Недалеко ушёл. В канаве нашли, собаки разодрали. — И правильно, — второй хохочет, пиво проливает. — Сдох и сдох, нам же меньше возиться. А то слыхали, что они там в министерстве своём удумали? Говорят, закон подпишут, что трупаки надо отдельно хоронить, а не просто всех в одну яму да землей присыпать. Мол, речку мы так загрязняем, заразимся потом от них. — Альбрек-то? Да эта речка один хрен как болото грязная, у порта да и подавно. Поздновато спохватились, надо было ещё лет пятьсот назад запретить всякую дрянь в воду бросать. — А нам теперь думай, — третий тянется к похлёбке, — дохнут-то они быстро, а на отдельных могилах и разориться можно. И вообще, где это видано: рабов как людей хоронить? Они же… Прохожу рядом как бы между прочим: они так увлеклись, авось и не заметят. Главное с этим делом быстро… Подождал, потянулся, схватил, в карман сунул — и готово! Надо было в тот момент удрать. Но нет же ж, чёрт возьми, второй кусок захотелось. Только пальцами зацепил — и тут рука сзади за шкирку хватает. — Ах ты, падаль мелкая! — рявкнул первый. — Стащить удумал?! М-да. Ситуация. Ну, мне кто-то как-то сказал, что я обладаю этой… как её… харизмой, во! Может, если пустить её в ход… — Уважаемые господа, боюсь, вы меня неправильно поня– Ну, харизмой взять не удалось: кулак прям в живот прилетел, так, что даже договорить не успел. Били сильно. Даже смешно: из-за хлеба какого-то! Люди они, конечно, не богатые, но от двух ломтиков-то в кошельках не убудет. Жадность — это дело такое. Что у меня, что у них. Так увлеклись мужики, что нас даже из столовой выперли — мол, кровью тут всё запачкаете — так что затащили в какой-то уголок и продолжили дурь вышибать. Тогда-то я и понял, что чёрта с два они уже меня отпустят. Добить хотят, гады. Кричать и отбиваться уже не выходило, оставалось только смириться. Но руками чутка помахать и поотбиваться — это дело святое, пока не сдох я вам не мешок для битья. На языке что-то соленое — нос, видать, разбили. Время странно текло. Будто и много прошло, а вроде совсем ничего. Может, я уже умираю? Весело получается — за кусок хлеба сдохнуть. Ну, то есть за два. Не больно-то я в цене поднялся. И тут голосок. Тоненький такой, детский, слишком чужой для этого дермища. — Прекратите. Сначала подумал, что так сильно меня головой вдарили, что уже голоса чудиться стали. Но нет, мужики тоже обернулись, даже бить перестали. Сейчас бы момент использовать да бежать, но нет, сил хватило только голову повернуть. Вот он, герой стоит. Паренёк — хиленький, маленький, младше меня будет. Пригляделся получше, а он в сюртуке да в сапогах, на голове волосок к волоску уложен. Ну, точно буржуй какой-то. Щенок господский. Только что такие выродки забыли в самой жопе Медного рынка и зачем опускаются до разговора с плебейскими холопами — вопрос хороший. Смотрим мы все вчетвером на него как на идиота. Иди, мол, своей дорогой, что упёрся? Без тебя разберемся, нечего таким фифам в грязи копаться. Ан нет, не уходит. На своём стоит, ни шагу не двинулся. Как можно быть одновременно серьёзным и тупым как пробка? — Купи — тогда командуй, — наконец говорит один из мужиков. Ну, щас точно уйдет. Решил, наверное, в спасителя поиграть, драку разнять. Такие как только про деньги разговор заходит, так сразу удочки сматывают. Вот и пацанчик посмотрел-посмотрел, отвернулся. Что-то у кого-то спросил, только я не слышал, да и собеседника не видел. Потом повернулся и так же упрямо заявил: — А может и куплю, — надо же, чуть ножкой в сапоге не топнул. Смех да и только. — Сколько? У меня есть деньги. Мужики заржали. Я бы и сам присоединился, только грудь болит, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Вот это новость: господский щенок на Медном рынке закупается! Да не абы кого покупает, а какую-то шавку беспризорную да избитую, одной лапой в могиле. Даже торговаться не стал. А ведь здесь это святое дело: при должной сноровке можно цену в два, а то и в три раза сбить. Ещё и кошель полный в руки дал, будто будет кто сидеть и медяки его отсчитывать! Ну точно тупой. Хоть и выглядит как зазнайка, очков только на носу не хватает.

***

Ну, купили меня, получается. Вот уж не ожидал, чтоб перед смертью какой-то богатый хрен за меня всю сумму отвалил. Тьфу, лучше бы на рынке сам издох, или хоть на завод или стройку — всё лучше, чем до конца жизни этим мажорам прислуживать. Веревку на шею накинули, до кареты довели, внутрь посадили да поехали. Повозка, конечно, знатная: большая, чёрная, на ухабах ровно идёт, будто не едет совсем, а над землёй парит. М-да, никогда не думал, что внутри такой окажусь, разве что под колёсами. И в карете мы с господским щенком не одни. Сидит мужик какой-то напротив нас, высокий, статный. Наверное, с ним паренёк и оборачивался поговорить. И вот он уже реально жуткий. Впечатление от него какое-то гнетущее, хоть он и слова не сказал. — Виргилий. А, вот и сказал. Не мне, конечно, на меня он за всё время даже взгляда не бросил. Я бы с ним побазарил, расспросил, чё да как — вдруг он нормальный на самом деле, просто с рожей не повезло, — да страшно как-то. Я и так еле живой, по лбу щёлкнуть — и на кусочки рассыплюсь. Не, лучше пока помолчать, понаблюдать. Паренёк рядом вздрогнул, будто его плёткой ударили. — Д-да, отец? А-а-а, батя это его, значит. Как-то сразу не догадался, уж больно по характеру разные. Хотя, если присмотреться, то да, внешне они похожи: волосы чёрные, нос прямой, глаза вообще как две капли воды. — Раз уж ты принял решение поиграть в благородство… — батёк сделал паузу, и даже мне стало как-то неуютно, — то вся ответственность за этого раба ложится на тебя. Я своих рук марать не намерен. Если он что-то украдёт, сбежит или проявит неповиновение — наказывать будут тебя. Учись нести ответственность за жизнь своих подчинённых. Тишина. Только копыта лошадей цокают по булыжнику. Думаю: ну ни хрена себе новости! Всю жизнь меня дубасили за других, а сейчас, получается, наоборот? Как-то странно, обычно рабов да слуг виноватыми выставляют, а тут… Чё ж он своего сына так не любит-то? Ну да ладно, это не моё дело. Важно другое. Это я, получается, могу хоть полгорода сжечь, и мне ничё не будет? Да это ж праздник какой-то! Можно что угодно творить, хоть специально, и жить припеваючи. Картина, знаешь, приятная. Воображал себе это всё, воображал, пока случайно взгляд на паренька не бросил. Какой-то он был… е такой упрямый и решительный, как когда меня от мужиков тех отбивал. Сжался в уголке, под ноги себе смотрит. Маленький, худой, словно и сам не жилец. Будто ему и без меня достаётся каждый день. Ещё и так тоненько, надрывно пробормотал: — Х-хорошо, отец. …Ну-у-у, может и не так хорошо, если его вместо меня будут бить. Он же малой совсем — вон, даже ноги до пола не достают. Не, специально косячить — это не дело. По крайней мере, не сейчас. Надо бы получше посмотреть, как там у них что устроено. А мы всё едем и едем, едем и едем. Город за окном мелькает, потом заканчивается, начинаются деревья. Подумал, что в лес меня хотят свезти и прибить. Но нет — дорога-то протоптанная, широкая, значит, в нужное место едем. Только скука смертная, даже поглазеть не на что. Я уже снова подумывал попробовать с его батей словечком перекинуться, как краем глаза замечаю — щенок-то господский взял да книгу откуда-то вытащил. Большую, тяжёлую, еле-еле держит. И уткнулся носом: сидит, в буковки свои пялит, только страницы изредка перелистывает. Ну и что в этом интересного? Картинок нет, ничего нет, слова мелкие-мелкиё, хоть под лупой смотри. М-да, странненький он какой-то. Может, болеет чем? Час я умирал со скуки, считал деревья за окном, даже чуть вздремнуть умудрился. Так бы, наверное, и проспал, но перед самым поместьем паренёк меня в плечо тихонечко толкнул. Интересно, как далеко мы от Морвуаля? Всегда думал, что все богатеи в городе теснятся, а эти вон аж куда уехали. Домина этот… поместье их. Высокое, каменное, как маленький замок. Ну, точно буржуи. А щенок, наверное, просто под маской прячется: мол, весь такой бедненький, несчастный, пожалейте меня, а на деле такая же мразота, как и все. Врать они хорошо умеют, слова нет. Внутри, конечно, тоже красиво: потолки высокие, мебель резная, пафосное всё такое. Непривычно очень — сейчас подышу не так, и развалится что-нибудь, а мне всю жизнь расплачиваться. А тут даже кисточка на шторе стоит больше, чем кошель медяков, за которые меня купили. Паренёк что-то суетился да суетился, бегал везде, что-то у слуг спрашивал, а я как дурак рядом стоял. Папашка его, кстати, сразу ушёл куда-то. Ну, скатертью дорога. Щенок наконец перестал мельтешить вокруг и подошёл ко мне. Неловкий какой-то, смущённый. — Эм… Я х-хотел сказать… — он замялся, почесал щёку. — У нас пока… нет свободной комнаты. Вот. Я бы тебе свою отдал, н-но мне отец не разрешит. Так что… тебе придётся немного подождать в сарае. Н-не навсегда! На чуть-чуть. Ты… не против? На самом деле целый сарай только для меня звучало хорошо, но нельзя было показывать, будто я в восторге от его подачки. Я ему не псина, чтобы за косточку и конуру хвостиком вилять да палку приносить. Так что я скорчил самую презрительную мину, которую смог выдать: ну так, чтобы не подумал что я под него прогнулся. Пацан сразу стушевался и стал ещё более грустным. Чёрт, теперь папаше своему на меня нажалуется… Надо быть поосторожней. Дотопали, короче, до сарая. Пыльный, полузаброшенный, но места много. Ящики какие-то стоят, лестница старая, вилы погнутые… О, зато бочка со свежей водой. Одежда ещё рядом на крючке висит — новая, чистая. Ну надо же, какая щедрость. Всё положили, да еду забыли. Молодцы. Ну да ладно, еду я себе соображу, главное, что вода имеется. Напился как следует, аж затошнило, умылся, переоделся. Одежда великовата слегка, но если рукава и штаны подвернуть, то пойдет. Вода аж медной стала — чёрт, теперь не попьёшь. Надо было перелить куда-то про запас, да не догадался. Устал ужасно. И ни соломы, ни кровати — пришлось в угол забиться, как собака побитая. Хотя, наверное, я так и выгляжу. Стал думать. Конечно, долго у этих буржуев я засиживаться не планировал. Всё лучше, чем терпеть их надменные рожи: хоть на завод, хоть на каторгу, хоть куда. Живут они, правда, в какой-то жопе, до города дойти та ещё задачка. Допустим, на карете мы ехали часа два-три, а пешком это… Дохрена. Очень. А сейчас я вообще не ходок: так всё болит, я до ворот-то с трудом доползу. А если и бежать, то надо в обход, не по главной дороге: там же других карет пруд пруди, словят меня — глазом моргнуть не успею. Надо через лес, а там заблудиться на раз-два. Карету бы какую надыбать, да не понимаю я в них ничего… Думал-думал, сидел-сидел, даже не заметил, как дверь со скрипом приоткрылась. О, и кто там пожаловал? А, щенок господский. Ну, красота. Его мне только не хватало. Сейчас будет ждать благодарности и раболепия. Ага, конечно. Они ж все думают, что если спасли тебя из какой-то жопы и бьют не так сильно, так сразу ты перед ними должен ниц падать. Обчитались своих книжек и побежали цитировать. «Раб, избавленный от кого-то там, что-то там видит в новом хозяине и будет как-то там служить». Параша, а не слова, зато свободным тварям нравится. Конечно, приятно быть спасителем, а не жестоким ублюдком. Как будто от количества плетей что-то да изменится. — Ты... как себя чувствуешь? Ой, он всё ещё здесь. Нет, нету у меня сил по его правилам играть и изображать уважение и почтительность. Но и хамить лучше не стоит, а то проблем не оберё- — А что, интересно? Ваше благородие пришло на спасённого взглянуть? …Как-то не так получилось. Я вообще не то хотел сказать. Да я в принципе хотел молчать: щас постоит-постоит, устанет и уйдёт. Но нет, само с языка сорвалось. Наверное, он меня слишком бесит. Говорит так запуганно, забито, будто меня боится. Аж противно. Как им не мерзко играть из себя невинность? Паренёк что-то пробормотал, голову опустил, вот-вот расплачется. А меня уже понесло: — Сама доброта, да? Защитил, купил, приютил, герой! Так о себе думаешь? — нет, в углу сидеть не дело, подумает ещё что я от него прячусь. Подошёл поближе, но не прям впритык, а то мало ли какая моча ему в голову ударит, надо иметь пути отхода. — Думаешь, мне нужна была твоя помощь, а? Что я немощный какой-то? Да я бы и сам справился! Ну, это явно лишнее было. Мы же оба не тупые, оба понимаем, что я на последнем издыхании был. Но ладно, раз уж начал, надо до последнего идти. — Я… не думаю, что… Они же хотели… — Какая разница, что они хотели? — перебиваю, а этот и замолк. Чёрт возьми, и как долго он будет притворяться добреньким и несчастным? Он что, актёришка какой-то? — Вечно вы, свободные мрази, суёте свой нос куда не следует. Хлебом не корми, дай навести свои порядки. Да лучше прямо там сдохнуть, чем такое спасение. Щенок потупился, молчит. Да что это такое?! Я его уже напрямую оскорбляю, а он всё терпит! Это ещё сильнее бесит. Наорал бы на меня, ударил, хоть бы папашке своему побежал жаловаться, чтобы тот меня выпорол, ну хоть что-нибудь бы сделал, как все нормальные хозяева — а нет! Стоит! Что, думает, я сам отступлю? Сам испугаюсь? Тогда он очень ошибается: оскорбляю и ору я очень хорошо. — Будешь теперь ходить весь из себя благородный, кофе пить с утра на балконе, будто какой-то подвиг совершил, — подошёл к нему поближе, может, хоть так до этого дебила дойдёт. — Все вы одинаковые. Сначала спасают, потом учат, потом бьют. А потом говорят: «Это милосердие, будь благодарным»! Думаешь, понял меня, пожалел. Сам на цепи не был — значит, не поймёшь. Ну вот, хоть что-то, хотя бы кулаки сжал. Вот-вот сорвётся, я прям чую. Надо совсем немного дожать, что-то более личное… — Ты такая же мразь, только поменьше. Ничем не лучше своего папаши, и– …И он меня ударил. С таким остервенением, будто мы на улице последнюю буханку хлеба не поделили. Как будто я этого и добивался, но… Нет, всё равно не то. Хозяева не так обычно бьют. Они как-то с размаха, с презрением. А этот коротко, чётко, как будто реально сейчас подерёмся. Ну, раз хочет — милости просим. Драться я умею. Ударил в ответ — и пошло поехало, катаемся по полу, будто две кошки сцепились. То я ему, то он мне, оба злющие. Ну у меня-то причины есть, а он… из-за папаши своего так взбесился? До этого я его чуть ли не матами крыл — и ничего, стоял терпел. А тут взял и набросился. Что-то его прям задело, только не могу понять что. Ну и ладно, не моё дело. Важнее было то, что я проигрывал этому внезапно озверевшему господскому щенку. По нему видно, что никогда не дрался: ни замаха, ни техники, ни уворотов, руками просто мельтешит да и всё. Да и этого вполне достаточно — стоит по свежему синяку попасть, и я уже в агонии корчусь. Будь я не такой побитый, не такой голодный… Катались мы по полу, катались, то в стены врезались, то в ящики, пока у меня совсем уже сил не осталось. А он как-то хоп, толкнул, запрыгнул, к полу прижал. Вот и всё. Даже рукой пошевелить не могу. Ну и денёк. Два раза подрался, два раза проиграл. Позорище. Хорошо, что этого никто не видел. Но всё равно позор, ужасный, мерзкий, несмываемый позор. Трём здоровым мужикам просрать — это дело одно, а этому хилому мальчишке… Ужасно. Отвратительно. Надеюсь, он меня сейчас добьёт, потому что жить после такого унижения я уж точно не смогу. — Слушай сюда. А. Победная речь. Ну конечно. Давай, я слушаю. Расскажи какой ты замечательный и богатый, а я грязь из под твоих ногтей. Давай, будто я этого не знал. — Хочешь меня ненавидеть — ненавидь. Мне плевать. Отца моего ненавидь, меня, всех. Но сравнишь меня с ним ещё раз — я тебе челюсть сломаю. Не потому, что ты — раб. Не потому, что я — господин. А потому, что ты меня оскорбил. Я бы и сыну императора вмазал за такие слова. «Я бы и сыну императора вмазал за такие слова.» Ха… Чутка не похоже на унизительную речь. Это он, получается, сказал, что я для него такой же, как сын императора? Ну, он бы ему тоже вмазал, а мне он уже вмазал, значит… Тьфу ты, совсем запутался. Но всё равно приятно, приятно. Так пафосно мне, конечно, ещё никто не угрожал. И сидит главное, ждёт. Ждёт, ждёт. Чё ещё от меня надо-то? Унижаться я всё равно не буду, и не проси. Ну, я тоже жду. Думал, хоть придушит уже меня, или хоть камнем башку проломит. А нет, сидит. Уже неловко как-то. Всё, мне что-то сказать надо. — Хорошо. Хорошо, — мой голос со стороны звучал как-то устало и хрипло. Ну и ладно, гордости и чести у меня всё равно уже не осталось. — Не буду. Смотрю на него, мол: «Что, этого хотел?». И он в ответ смотрит: «Ага, этого». И отпустил меня. Странный какой-то. Прям конкретно странный. И не добил меня, собака. Придётся откладывать побег: я не то что до города, я до выхода из сарая сейчас не дошагаю. Дополз кое-как до стены, уселся. Передохнуть бы, силы перевести, а то аж в глазах темнеет. А этот хрен рядом уселся. Скосил глаза — ха, по носу я ему успел вмазать! Да и по лицу пару раз попало. Ну, вроде не так унизительно. Надо ему только сказать, а то мало ли, подумает, что я всегда такой слабый. — Вы, господин, видно, никогда на улице не дрались. Бьёте слабовато. Если бы я был в форме, Вы бы и полминуты не продержались, Можете считать, что я подарил вам эту победу, ха. Блин, а к чему это «Вы» и «господин»? Сам не знаю, как-то само выскочило. Нет, не то что бы я его вдруг зауважал, просто… наверное, не в моём положении сейчас характер показывать. Ну и мало ли, вдруг снова оскорбится и драться полезет. Мне это пока не надо. — Ага. Конечно. Рассыпаюсь в благодарностях, — холодно пробормотал он, и я чуть в голос не заржал. Реально, господский щенок, ничего не скажешь. — Во, сразу видно, воспитание! Будь на Вашем месте кто-нибудь другой, сказал бы просто: «Пошёл нахуй». А я бы ответил что-то вроде: «Нахуй не в моде, пиздуй по погоде». Так бы и разошлись. — Я… — он как-то смутился, будто первый раз мат услышал. — Я не знаю, что говорить после драк. Я присвистнул. — Да Вы и как драться не знаете. Он спорить не стал, только отвернулся и платок к носу приложил. М-да, кровь конечно из него так и хлещет. А у меня всегда сама останавливалась. Хиленький он какой-то. Молчали, молчали. Думаю: когда он уже валить-то собирается? И тут: — …Как тебя зовут? Ага, конечно. Нашёл, что спросить. Может, тебе ещё и фамилию назвать, а? Хотя вопрос хороший. Имя вроде когда-то было, но из памяти ускользало. Но ведь мать меня как-то называла, должна была… Нет, не помню. Всегда так обидно: вроде что-то есть, какое-то то ли воспоминание, то ли ощущение, а всё равно ничего. — А никак. Рабам редко имена дают. Кликухи есть, но это другое. Тут зависит от того, кто на тебя орёт. Ему это всё вообще необязательно знать. — А если бы мог выбрать? Какое имя хотел бы себе? Которое было. Я хочу которое было. Но я его не помню, значит никакое не хочу. — Почём мне знать? — я отвёл глаза. — Я что, свободный человек, чтоб такой хернёй голову забивать? — Это не ерунда! — он выглядел очень возмущённым, аж руками замахал. — Имя это… ну… важно! Если у тебя всё отнимут, то имя всегда останется. Это то, кто ты есть. Самый умный, ага. Будто я не знаю. Надо ему что-то сказать, чтоб отстал. Имя, имя, имя, имя… Имя. Имя. — Не знаю… — какие вообще имена бывают? Сразу из головы всё вылетело. Лукас какой-нибудь, Карл, Марк, Феликс, Генрих… Во, пойдёт. — Генрих, может. Слышал где-то. Пафосно звучит. Как будто для кого-то с родословной, не для меня. — Генрих, — ну, господскому щенку явно понравилось. Выглядел очень он довольным. — Хорошее имя. Тебе подходит. Твёрдое. Ну дебил. «Твёрдое» — нет, блин, мягкое. Слова ещё трогать удумал. — Это слово, а не камень, чтобы твёрдым быть. Но ладно. Твёрдое так твёрдое. А тебя самого как звать? — Вир. — Твой папашка всю дорогу тебя Виргилием называл. — Это… Ну… — он как-то смутился. — Мне не нравится. Он всегда так говорит, поэтому и не нравится. «Вир» лучше. И короче. Странно, думал, богачи любят длинные вычурные имена. Ну ладно, Вир как Вир. Меньше запоминать, и то хорошо. Снова посидели, помолчали. И потом…

***

— …и потом вы всю ночь о какой-то ерунде проболтали, проспорили, стали лучшими друзьями навек и ля-ля-ля, — Марта раздражённо постучала пальцем по столу, явно ожидая, когда эта тягомотная история закончится. — Это трогательное воспоминание ты мне рассказывал уже раз сто, я скоро ядом от него начну плеваться. И этот дурень ещё пытается скрывать, что он раб! Да ты за бутылочкой пива любому встречному свою душещипательную историю расскажешь! Сил моих больше нет, иди спать! — Ну Ма-а-арта… А как же… ик… Там про этих… ик… Как их… Крыс… — Ничего не знаю, никаких крыс! Только одного балбеса, который в десятом часу ночи пиво хлебает. Давай, руки в ноги и пошёл, или мне тебя за шкирку тащить? — Ну Ма-а-арта… — Я сказала быстро!