Глава 7. Ножи и камни

Мысли. Столовая. Холодно стало по утрам. Очень. Ветер сильный-сильный, как будто в кости дует. Дышишь — пар изо рта. Зима скоро? Наверное. Надо у господина спросить. Иду есть. Не люблю столовую. Слишком много всех. Слишком шумно. Запахов слишком много. Хлеб, мыло, пот, табак, духи, спирт, всё смешивается, всё в одну кучу. Все жуют, болтают, смеются. Глупо. Зачем смеяться утром? Утро для работы, не для того, чтобы разговаривать. Но господин сказал: надо есть там. Приказ. Придётся идти. Толкаю дверь, захожу тихонько — а все уже там. Сидят. Надо было прийти раньше, когда пусто. Быстро всё съесть и убежать. Но я проспал, уже поздно. Беру миску с кашей. Иду вдоль стены, быстро-быстро. Прохожу мимо всех. Быстро. Смотрю вниз, не дышу. Обычно никто не обращает внимания. Не здоровается. И хорошо, я тоже не здороваюсь. Или смеются — не понимаю, они надо мной или просто так. Но сегодня все странные. Тихие. Смотрят на меня, я чувствую. Почему? Я что-то не так сделал? Почему они смотрят? Смотрят и молчат, тихо-тихо в столовой. Странно. Ну и ладно. Неважно. Пусть смотрят. Они ничего такого не увидят. Я же не глупый, я не буду при всех воровать. Пусть думают, что хотят. Надо просто забиться в угол, поесть и убежать скорее. Стол, самый дальний. У стены. Хорошее место. Всегда там сажусь: там я всех вижу, а меня никто не видит. Если только оборачиваются. Или ближе садятся. Миска большая, горячая. Можно руки погреть. Пар от неё идёт. Странно: на улице пар от холода, а тут от тепла. Как так? Хлеб ломаю пополам. Одну половину в рот. Другую — под рукав. Для собаки. Для Грязного. Ему тоже надо. Ему никто не приносит. Он хороший. Ем. Глотаю — слишком горячо, больно. Но надо быстрее, доесть и уйти. Слишком быстро ем, подавился. Кашляю. Громко кашляю, всем слышно. Может, сейчас уйти? Нет, надо сначала доесть. Придётся ждать, когда остынет. Потом убегу. И тут — шаги. Идут. Не поднимаю голову, всё равно это не ко мне. Ем. Шаги ближе. Но всё равно ведь не ко мне. Ещё ближе. … Ко мне! — Привет! У тебя не занято? Сердце тук-тук, тук-тук. Это мне? Или не мне? Наверное, не мне. Никто со мной первый не говорит. Но я один тут сижу? Значит, всё таки мне? Не знаю. Страшно. Не знаю, что ответить. В глазах темнеет. Сначала просто точки, потом сильнее, сильнее. Моргаю — вроде прошло. Поднимаю глаза чуть-чуть. Посмотреть, кто это. Парень. Волосы лохматые, штаны в земле. Видел, как он в саду работает. Копает там. Сажает что-то. Поливает. Я смотрел-смотрел из-за дерева, боялся подойти. Вечером он ушёл куда-то. Я сходил посмотреть поближе. Смотрю — а это не еда! Цветы какие-то. Попробовал — невкусные, совсем. Зачем тогда такое сажать? Кто будет есть цветы? Никто! Глупо получается. Бесполезно. Но он всё равно лучше, чем Генрих. И имя у него хорошее, я даже запомнил. Короткое. Рен. Легко говорить, легко запоминать. Вот бы у всех такие были. Было бы лучше. — Можно рядом сесть? Ой! Забыл, что он здесь. Не отвечаю. Молчу. Не моё дело, куда ему садиться. Я не хозяин, не господин. Столы не мои, стулья не мои. Не могу решать, садиться ему или нет. Зачем спрашивать тогда? Он садится. Близко. Слишком. Хотя вроде все так садятся, но всё равно слишком близко. Хочу отодвинуться, а там стена. Слева стена. Сзади стена. Спереди стол. Справа Рен. Всё. Не могу убежать. Не могу спрятаться. Ловушка. — Ты — Кай, да? Сам же сказал! Значит, знает, зачем ещё раз говорить? Может, он тоже глупый? Ладно. Киваю. Кай я, Кай. Он улыбается: — А я Рен. Ты, наверное, видел меня, я в саду работаю. Ну, цветы, деревья, кусты, всё такое. А ты у нас в конюшне, да? Что ему надо? Надо есть быстрее. Есть и уходить. Но руки трясутся. И каша горячая. И в глазах точки чёрные. Не могу сейчас уйти. — Надо было нам сразу с тобой познакомиться, но я что-то заработался, замотался… Тебе вообще как тут? Марта говорит, мол, с конюшни не вылазишь, работаешь! Это здорово, а то у нас тут рабочих рук мало. Ну, точнее рук-то достаточно, а вот как дело до работы доходит, так сразу — хоть шаром прокати! Он молчит. Смотрит на меня. Я должен что-то сказать? Что-то сказать. Странно вот так сидеть и молчать, он как будто сам с собой говорит. Надо что-то ответить. Что-то ответить. — Не знаю. Плохо сказал. Зло. Сразу стыдно стало. Он ничего плохого не делал, а я даже сказать нормально не могу. Теперь он рассердится. Поймёт, что я тупой. Может, господину расскажет: «Зачем вы такого держите, он даже разговаривать не умеет!» Но Рен не ушёл. Не разозлился. Странно. Только больше начал болтать: — Не привык к этому месту ещё? Да по началу у всех дни дерьмовые, не переживай. Не ты первый, не ты последний. Переживёшь, попривыкнешь. Работай, главное, потихоньку, сильно не напрягайся, и всё путём будет. Тем более, сам господин так за тебя трясётся! Даже попросил нас… — вдруг молчит. Думает. И потом снова: — Кхм, неважно. Вон, вы и ужинаете вдвоем, мне Лизетта рассказывала. Прям как друзья закадычные. — Нет! — не хотел говорить. Само вырвалось. — Он… Он просто сказал. Что надо так. — Да он просто не любит с кем-то ужинать, вот я и удивляюсь. Но, знаешь, это здорово! Не про ужин, а что он вообще тебя взял. Только мы не поняли сначала, зачем он тебя притащил. Не в обиду, но… Хлипенько ты выглядишь для конюха. Там же то сено таскать, то лошадь подковать, то сбрую почистить, то карету запрячь. Тяжёлая работёнка, не каждый возьмётся. Но, если что, ты хорошо справляешься, просто по тебе не скажешь! Вот прошлый конюх у нас был — да, здоровенный такой мужик, старый правда, но… Не слушаю дальше. Думаю. И правда: почему господин меня купил? Он, конечно, добрый, хороший, справедливый, самый лучший. Но Кай-то не самый лучший. И не хороший. И не добрый. Там были и другие, я видел. Наверняка лучше меня. Кто угодно будет лучше меня. Это не сложно. Надо только не кусаться и разговаривать нормально. Почему он не выбрал их? Других? Может, потому что я дешёвый? Или маленький, меньше есть буду? Не знаю. Надо подумать. — …Хотя, наверное, господин тебя пожалел. Ты не думай, это не плохо, он так постоянно делает. Вот ты знаешь, как Лизетта тут стала работать? Молчу. Не знаю. Но послушать интересно. Про Лизетту неинтересно, про господина интересно. Может, так понятней будет. — О, это моя любимая история! Только Лизетте не говори, что я рассказал, а то она обидится. Это я тебе так, по секрету. И он моргнул как-то странно. Одним глазом. Это как? У него второй глаз не работает? Странно. Тоже моргнул одним глазом. Может, так принято? Перед секретами. Рен улыбнулся. Значит правильно. Наверное. Он вдохнул глубоко, наклонился ко мне и как начал, быстро-быстро: — Сначала он нашему старосте в деревню письмо прислал. Мол, нужен ему садовник, работа такая-то, оплата такая-то, жить в поместье, отпуск раз в год, отгулы там, ну как у всех. Думали, кого послать: работа-то видная, не каждый день такую предлагают. Но уезжать из деревни не хочется никому — у кого дети, у кого внуки, так семью бросать не дело. Странно, почему «не дело»? Если бы господин меня позвал, я бы всё бросил. Хотя, у меня ничего нет. Нечего бросать. Наверное, просто не понимаю. У свободных людей всё по-другому. Сложно всё у них. — Ну вот, и я вызвался поехать. Мне всё равно в деревне делать нечего, а в городе — кто там меня ждёт? Я ничего такого городского делать не умею. А вот в цветах копаться — запросто. А тут ещё и платить за это будут! Мы с Лизеттой тогда только-только на свадьбу копить начали, каждый медяк считали, так что грех отказываться. Ну вот я и собрался, уезжаю уже. И она как давай реветь: «Как я тут буду, без тебя?» Ну, поехали вместе, чего уж там, может, и ей где поработать найдётся, поместье-то не маленькое. Ну, устроили её на кухню, говорят, других мест не было. Ой. Забыл, что хотел есть и убегать. Но надо дослушать. Когда там уже про господина? А то пока скучно. Но вслух не говорю, вдруг не станет дальше рассказывать. — Ну вот, а готовит она ну… — Рен почесал за головой. — …не очень. Очень не очень. А тут она так переволновалась, первый день, всё такое. Начала господину ужин готовить и всё перепутала. То ли пересолила, то ли пережарила, не помню уже. А Ви– господин какой-то уставший тогда был, злой. И, видно всё, последняя капля для него. Ругался долго на неё, мол, что это такое вообще, даже уволить хотел. А Лизетта… Ну она такая, ранимая очень. Ей слово не скажи — она сразу в слёзы. Хотя тут по делу всё сказали. А господин не знал, наверное, ну, что она по любому поводу плачет. Так извинялся перед ней, часа два успокаивал, чаем у себя в кабинете отпаивал. И с тех пор он вообще на неё не ругается, даже когда портачит сильно. И ест всё, что она приготовила! Даже невкусное. Ест, терпит, наверное, боится, что она снова расстроится. А казалось бы — с самого начала её уволить, да меня с ней заодно, и никаких проблем. А он вон какой! Киваю. Да, он такой. Добрый! И хороший. И умный. Но я вообще-то первый это понял! А Рен продолжает: — Мне у него нравится работать. Он многое прощает, особенно по сравнению с другими — я работал, я-то знаю. Только странный он иногда, как будто у него тысяча мыслей в голове и он их путает. Вот так подходишь к нему, просишь отгул. Он такой: «Да-да, Рен, конечно». А потом через полчаса подходит и спрашивает, мол, а о чём мы разговаривали с тобой? Пересказываешь, про отгул, про «да-да, конечно», и он такой: «Ерунда, не мог я такого сказать». И всё, плакал мой отгул! Представляешь? Не представляю. Но киваю. Ладно. Про господина дослушал, надо поесть и идти. Но Рен болтает и болтает, болтает и болтает. И не встает. Глупый, выпусти меня! Хотел под столом пролезть, но тут… Шаги. Опять. Что им всем от меня надо?! Поднимаю голову, смотрю. И сразу опускаю. Марта. Снова чёрные точки в глазах. Снова в ушах звенит. Боюсь её. Очень. В прошлый раз не сожгла меня глазами. Не успела. А сейчас успеет. Сейчас я уже не убегу. Рен видит, что я боюсь. Пинает меня под столом. — Расслабься, — шепчет. — Она сегодня сытая. Что это значит? Не понял. Она садится напротив. Не спрашивает, просто садится. Ну хоть понимает, что спрашивать глупо. — Ну что вы тут? — говорит. Вроде не зло. Пока что. — О чём секретничаете? — Да так, о том о сём, — Рен отвечает за меня. Хорошо. А то я бы молчал. — А ты чего пришла? Сплетен мало? Как он так говорит? Он её не боится? А если она его ударит? Или глазами сожжёт? Зажмуриваюсь. Ну, если она будет убивать, то будет время убежать. — Да какие от тебя сплетни? — пока не убивает. Странно. Может, потом. — О цветочках? О платочках Лизетты? Тьфу, хоть бы интересное что-то рассказывал! Поворачивается ко мне. Смотрит. Долго. Я смотрю в кашу. Трясусь. — Ну что, дикарь, — говорит. Медленно. Потише, чем Рену. — Говорят, ты там с Брутом команды разучиваешь? Молчу. Брут — это кто? Рен спасает: — Вообще-то, это я его научил! Он уже «сидеть» и «лежать» знает! Прям как Генрих, когда ты— Кто-то кашляет. Сильно. Поворачиваю голову — Генрих за соседним столом. Странно. Он заболел? — А вот это уже не твоего ума дело, молокосос, — Марта шипит. Рен смеётся. Марта молчит-молчит и тоже смеётся. — Сравнил тоже, Генрих и Брут. Всем понятно, что Брут сообразительнее будет. И вообще, не тебя спрашивали! Я просто видела, как Кай с господином Бруту палку кидали, вот и… А. Так это о собаке? Надо спросить. Вдруг я не понял. — Его... Брут зовут? Тихо. Хрипло. Не услышат, Марта слишком громко болтает. — Ну да, — Рен повернулся. Услышал! — Это я его так назвал. Хорошее имя, да? Звучное такое, и отзывается он на него всегда. А ты что, как-то по-другому его называл? — Да. — А как? — Грязный. Все смеются. Не понимаю. Тоже ведь хорошее имя. — Ну да, он у нас действительно не первой свежести... — Рен чешет за головой. — Надо будет его помыть... — Ещё чего! — Марта хлопает рукой по столу. — Мыло и воду на какую-то шавку дворовую тратить?! Ишь чего придумали! — Это не «шавка», это — член семьи! — Это — шавка! Грязная! Он два дня назад в луже у задних ворот валялся — и что, мне теперь с этой псиной родниться? — Генрих с Томасом в этой луже тоже с попойки как-то раз лежали, и что? Не мыть их теперь, из поместья выгонять? — Это другое! Ты сравниваешь собаку и человека, более того, собаку и твоего непосредственного начальника, имей уважение— — Пять минут назад ты не возражала. — Не важно! Важно, что ваше поколение совершенно не заботится о— — Бе-бе-бе бе-бе-бе, бе-бе-бе бе-бе-бе. — Не бебекай мне тут, щенок! Да я тебя... Теперь они ругаются. Глупые. Каша остыла. Ура! Можно есть и убегать. Столько времени уже пошло. Впустую прошло. Плохо так много говорить, ничего сделать не успеваешь. Вот господин тоже мало говорит. Только по делу. Я как он. Чуть-чуть как он. Ем. Ем. Ем. Эти всё спорят, спорят, спорят. Каши как будто больше сегодня. Или нет? Или я медленно ем. Не знаю. Но ладно. Ещё кто-то подходит. Злюсь! Что от меня надо? За другими столами ешьте! Там, где не я! Это девушка теперь. С кухни которая. Косички у неё. Косынка. Она вечером рано уходит и я хлеб ворую. И сыр. И мясо. Но чуть-чуть совсем! Так что ничего страшного. Наверное. И сзади неё этот стоит. Генрих. Смотрит тяжело на меня. Я тоже пытаюсь тяжело. Получилось испуганно. Надо потренироваться. — Лизетта попросила сходить с ней, чтобы ты её не съел. Нужна она мне! Она же про господина плохо не говорит. — Ну, давай, — говорит. Толкает девушку вперёд. — Я тут сто лет околачиваться не буду. Мне ещё кури— кхм, то есть, работать надо. Она стоит. Стоит. Как я, когда боюсь сказать. Садится рядом с Реном. Он её обнимает. Шепчет на ухо что-то. Она кивает. На меня смотрит. — П-привет, Кай, — говорит. Глаза большие, испуганные. Ресницами хлопает. Как будто я собака бешеная. Глупая она. — Я тебе побольше каши положила. В-вот... Ты проси добавки когда хочешь! Мне кажется, ты все время такой голодный… Ага! Понятно! Это ловушка была! Она положила больше, чтобы я дольше ел! И чтобы они меня окружили! Ха-ха, раскусил тебя, глупая! Думала, я не пойму, а я понял! Точнее, не понял. Точнее, понял, но слишком поздно. В следующий раз буду лучше следить. В следующий раз не попадусь. Теперь сидят вокруг, говорят. Уже как будто не страшно. Но всё равно как-то странно. Зачем это всё? Надо уходить. Встаю. Ухожу тихонько. Никто не заметил: говорят и говорят, на меня не смотрят. — А ты куда? Рен. Чёрт. Всё видит. Тоже встал, подошёл ко мне. — Работать. — А, ну, бывай тогда. Ещё пересечёмся, поболтаем! — Я... — молчу. Молчу. Не знаю как сказать. — Я... плохо болтаю. Не умею. — Ой, да это не важно! — он хлопает меня по плечу. Чуть-чуть. Не больно. — Зато ты слушаешь хорошо. Такое тоже уметь надо, это тебе не языком трепать. Посложнее будет. А у нас тут полное поместье говорунов, ты смотри, к тебе ещё очередь выстраиваться будет! — Слушать все умеют. Не считается. — Да нет же! Думаешь, та же Марта умеет слушать? Ага, конечно... — замолчал. Задумался. — К тому же, знаешь, сказать что-то можно не только словами. Тут кто как умеет. Иногда поступки или подарки говорят гораздо больше, чем пустая болтовня. Поступки? Подарки? Подарки. — А… А что можно подарить?

***

3 ноября. Воскресенье. Перечитал эти свои «мемуары»... Нужно бросать пить и писать одновременно. Почерк становится ужасным, а он и обычно далеко не каллиграфический. И сама идея идиотская. Какие, к чёрту, мемуары? У меня что, настолько интересная жизнь? И слог отвратный. Будто писал не я, а студентка-второкурсница педагогического университета с французским уклоном. Слава богам, что дневник личный. Из-за того, что всю ночь я был занят своими жалкими потугами в писательство, а день потратил на похмельный сон, прийти в нормальное состояние удалось только ближе к вечеру. Пришлось даже выпить лауданум от этого шарлатана, хотя он едва ли мне помогает. Сидеть в душной спальне невыносимо, стены меня медленно душат. В кабинете не лучше: груда неоткрытых писем напоминает, что уже пора бы вернуться к работе, а это последнее из списка того, на что есть силы после половины бутылки коньяка. Решил прогуляться. В прошлый раз был в восточном крыле, и вместо уединения пришлось разнимать драку, так что в этот раз решил пойти в западное. Сразу же понял, насколько это решение нелогично: там шумно, полно людей и постоянно кто-то донимает расспросами и вежливыми приветствиями. Почтительность приятна, но сейчас каждое слово — раскалённое клеймо. Сбежал… ушёл оттуда обратно в восточное. Ушёл и сразу заподозрил неладное. С первого взгляда просто мечта: тихо, безлюдно, немного прохладно. Но нет, что-то явно было не так. Какие-то посторонние звуки. Я бы и не заметил, но сейчас голова раскалывалась от каждого шороха. Сначала списал всё на усталость и ещё раз прошёлся по этажу в надежде успокоиться. Нет, странное ощущение осталось. Как будто за мной кто-то следовал. Причём кто-то достаточно опытный, чтобы делать это незаметно. Обычно я не такоё мнительный, но… Рейнанды, без сомнения, всё ещё очень древний и уважаемый, пусть и обедневший род. Прошёл почти век с тех пор, как мои предки стояли во главе рабовладельческой отрасли в стране, но ведь кто-то до сих пор может точить на нашу семью зуб. Может, звучит несколько параноидально, но основания подозревать покушение у меня были. Ещё и эти ожившие воспоминания о словах отца… Как бы я к нему ни относился, эта фраза прекрасно олицетворяет наше общество. Власть — это действительно нож, и его действительно стоит держать у чужого горла, чтобы не проснуться однажды с ним у своего. Надо было что-то с этим делать. Почему-то я не подумал, что лучше будет просто вернуться в людное место, где меня будет сложнее достать. Вместо этого я зашёл в какой-то полупустой зал. Ставка была на то, что теперь, оказавшись в месте без узких коридоров, злоумышленник себя обнаружит. К слову, у меня не было при себе ни револьвера, ни хотя бы ножа, и я всё ещё ощущал себя на редкость гадко. О да, замечательная кондиция для дуэли с посланным убийцей. Отступать было поздно, поэтому я с самым безучастным лицом неторопливо начал пересекать зал. Так, ещё, ещё, ещё немного… Вот! Я резко обернулся и успел заметить шмыгнувшую за тумбочку тень. Значит, это не параноидальное расстройство! Марта вечно твердила, что я слишком мнительный, но она просто не была единственной наследницей знатного и не очень богатого рода. От внезапно нахлынувшего адреналина у меня даже перестала болеть голова. Итак, осталось только узнать, кто мой преследовать. Я подошёл к тумбочке, полностью уверенный в своей победе. Отсюда уже некуда бежать, остаётся только сдаться прямо— О. Это был Кай. Кай? Я моргнул. Нет, это совершенно точно был он. Скрючился за этой тумбочкой и смотрел на меня гигантскими испуганными глазами, будто застигнутый врасплох на месте преступления. Хотя, почему «будто»? — Кай, — я сделал максимально строгий голос, стараясь не выдать своего шока, — что ты тут делаешь? Ответа не последовало. Ну, это было ожидаемо, как и то, что он не изменил своего скрюченного положения, видимо, надеясь схорониться за этой тумбочкой. Пришлось снова взять его за шкирку — черт, я слишком часто это делаю… Но в случае с Каем это довольно удобно — и поставить на ноги рядом с собой. Спустя несколько минут молчания и моих грозных взглядов я наконец получил намёк на членораздельный ответ: — Я… Я просто… — он сглотнул. — Я за Вами следил. — Спасибо, я заметил, — сухо сказал я. — Потрудись объяснить, зачем? Он неопределённо дёрнул плечом. Руки, кстати, он упорно держал спиной, что было довольно нехарактерно: обычно он или заламывал их, теребил подол рубашки, сжимал в кулаки или держал по швам в своей солдатской стойке. На секунду погасший приступ паранойи снова обострился. А что, собственно, мешает быть Каю тем самым загадочным подосланным нападающим? Я всё ещё знаю его слишком недолго, чтобы полностью доверять. Следил он за мной с профессиональной точностью, и, если бы не похмелье, я бы и не заметил за собой хвоста. Я был бы занят своими мыслями, и ему ничто бы не мешало вонзить мне нож в спину — до горла он бы не дотянулся, так что я, вдобавок ко всему, умирал бы долго и мучительно — и также незаметно скрыться. И не этот ли нож он прямо сейчас держит за… — Кай. Покажи, что у тебя за спиной. Он так яростно замотал головой что чёлка сбилась ему на глаза. — Н-нет! Я… Я не могу! Ну вот, все факты налицо. Всё-таки интуиция никогда меня не подводила. Ну, почти. Точнее, сейчас был первый раз, когда она меня подводила. — Кай, — я сделал голос строже и подошёл на шаг ближе. — Немедленно пока–— Стоило мне приблизиться, как он резко отпрыгнул на несколько метров назад. Хм, довольно странное поведение для человека с ножом. Было бы логичнее ударить меня сейчас: я как раз был в невыгодной позиции, нависал над ним, оставляя горло открытым. — Вам… Вам нельзя смотреть, господин! — пробормотал он, выглядя ещё более испуганным. …Ладно. Возможно, у него был и не нож. Если так, но велика вероятность, что это было что-то украденное. Или просто опасное. В любом случае, мне нужно было это увидеть и немедленно изъять. Я вздохнул. Было довольно тяжело играть авторитетного господина в таком плачевном состоянии, но ничего не поделать. — Кай, — я протянул руку. — Немедленно отдай. Кай потупил глаза и сгорбил спину. Потом медленно достал руку из-за спины, сжимая что-то в кулаке, и так же медленно поднёс к моей протянутой ладони. Чёрт, это точно не нож. Даже немного обидно: в моей голове история с покушением звучала удивительно складно, но слишком увлекательно, чтобы произойти в моей скучной жизни. Наконец, Кай разжал кулак и уронил что-то в мою руку. — Это… — прошептал он так тихо, что я едва услышал. — Это Вам. На моей руке лежал камень. Маленький, чёрный, с тонкими белыми прожилками. Со сточенными водой краями, явно с речки. Он был тёплый и немного влажный от пота — видимо, Кай долго держал его в кулаке . — Р-рен… Он сказал, ч-что… Не надо… Словами… Всегда… Что м-м-м-можно подарить… Вам… Ч-ч-что-то… Вот… Я молчал. Не то чтобы я был тронут, конечно нет. Просто такая нестандартная ситуация требовала чуть больше времени для формирования нужного ответа. — И мы п-п-пошли… Н-на речку… И я… Н-нашёл… Там… В-в-вот… — Кай пытался говорить быстро, но из-за постоянных заиканий получалось даже медленней, чем обычно. — П-подумал… Что он п-похож. Н-на вас. К-камень. В-вот. Х-хотел от-т-тдать, н-но боялся. П-п-поэтому ш-шёл. П-простите. Г-господин. Странно, обычно в голове складная речь появлялась сама собой. Наверное, это всё из-за алкоголя. Ещё и в груди какое-то странное чувство. Наверное, ещё и сердце дало сбой. Больше не буду пить коньяк этой марки. Как ни странно, Кай не стал убегать в своей привычной манере, а стоял и ждал. Впервые я жалел что он не унёс ноги при первой возможности — на ум всё ещё не приходило достойного ответа. Ладно, придётся говорить то, что есть, а то это затянется надолго. Я прочистил горло. — Спасибо, Кай. После этого, наконец, он поклонился и убежал из зала. Не разглядел выражения его лица — в ушах как-то странно шумело. И сдавленное ощущение в сердце не уходило. Чёрт, не знал, что моё здоровье так ухудшилось. Ещё раз посмотрел на камень у себя в руке. «Похож на меня»? Я поднёс его к окну, на свет. Абсолютно обычный чёрно-белый речной булыжник. Гладкий, но такие сотнями валяются на берегу. И чем он на меня похож? Ерунда какая-то. Положил его в карман сюртука. Не выбрасывать же.