Часть 2. Врачи | Глава 8 Письма и деревья

11 ноября. Понедельник. Интересно, можно ли применять термин «отчуждение», если субъект не был связан с тобой кровными узами? Но что-то подобное сейчас и происходит. То ли часть дикости Кая куда-то выветрилась, то ли слуги наконец вспомнили, что я, между прочим, их господин, и было бы неплохо исполнять какую-то часть моих приказов. В любом случае, Кай уверенно внедрился в их маленький коллектив. До души компании ему ещё далеко, но у роли пассивного слушателя есть свои плюсы. Говорю по личному опыту. Удивительно, что они нашли общий язык с Реном. Нет, про Рена у меня не было никаких сомнений, он способен найти тему для разговора даже с сорняками, а вот Кай... Я почему-то думал, что ему не нравятся пустые разговоры и праздная болтовня. Наверное, перед ним до этого просто не ставили выбора. Хотя я бы не назвал их общение диалогом. Если судить по сценам, которые я наблюдаю в саду, это скорее монолог Рена, в который Кай периодически вставляет «да?» и «ого». Что же, это уже неплохо. Главное, чтобы садовник не воспользовался его наивностью и не начал заговаривать ему зубы. Со мной же он пытается провернуть это регулярно. «Господин, Вы же буквально полчаса назад сказали, что разрешаете мне отгул», — ага, конечно! Неужели он думает, что я не помню собственных слов? Глупец, такой дешёвый трюк со мной не сработает. Я прекрасно всё помню. Я меланхолично ожидал, что Кай закономерно начнёт отдаляться, всё больше растворяясь в толпе слуг. Скоро настанет момент, когда и наши совместные ужины станут лишь воспоминанием. Не то чтобы меня действительно волнуют причины, из-за которых какой-то мальчишка-раб станет проводить со мной меньше времени. Просто часто повторяющиеся действия быстро вызывают привычку, а от привычек тяжело избавляться. Впрочем, мои опасения были абсолютно напрасны. Кай, как всегда, непредсказуем в своих действий. И в этот раз он собрал свои новообретённые социальные навыки и решил обрушить их на меня. Был вечер. Я давился пересоленным супом и мысленно сочинял предлог, который позволил бы мне вежливо отказаться от дальнейшей трапезы, не задев при этом хрупкие чувства Лизетты. Кай опять ел в своей отвратительной, варварской манере (здесь, в отличие от социальной сферы, не заметно никаких улучшений). Закончив, он вытянулся передо мной в струнку и замер — тоже важная часть вечернего ритуала перед «докладом». Но в этот раз он выглядел более нетерпеливым. — Говори, — наконец сказал я, устав бесцельно водить ложкой по поверхности супа. Я ожидал услышать очередные достижения в выполнении дополнительных обязанностей. Или, в лучшем случае, жалобу на очередной конфликт. Я очень ошибался. — История! — вдруг объявил Кай, подняв руку с оттопыренным указательным пальцем вверх, будто собирался сделать важное заявление. — Когда я был маленький, у меня была рана на ноге. Во-о-от такая, — он показал руками длину, которая была лишь чуть меньше его голени. Надеюсь, это было артистическим преувеличением. — Это от кареты. Она поехала, а потом — бум! Прям по ноге. И потом она гнить начала. И вонять. И, когда я спал, прибежала крыса. Голодная тоже. А еды не было там. И она хотела откусить кусочек. От ноги. И!.. Кай сделал драматичную паузу. — ...И? — И я её поймал и съел! Представляете? Она хотела съесть меня, а в итоге наоборот! Смешно? Повисло неловкое молчание. Кай смотрел на меня с блеском в глазах, явно ожидая моей восторженной реакции. Вопрос. Что это только что было? Какое-то странное последствие психологической травмы, которое выражается в желании поделиться ей в явно неподходящем для него контексте? Каюсь, у меня самого такое проскакивало — вспомнить хотя бы первую встречу с Маргарет, когда я не придумал, как заполнить паузу в диалоге, и начал рассказывать, как отец убил мою мать. Но сейчас это было как-то чересчур внезапно. Пока я был в ступоре, Кай, не дождавшись ответа, с энтузиазмом продолжил: — Есть ещё одна! Я наступил в медвежий капкан, и– И следующие пятнадцать минут были наполнены такими же «смешными», по мнению Кая, рассказами. Не представляю, где он жил до этого, но место явно было гораздо более жестоким, чем я мог предполагать. Особенно драматичными мне показались истории про медвежий капкан и старую бочку, нисколько не уступающие в своей мрачности истории про крысу. Вот и первый недостаток его новообретенной дружбы с Реном: он уже понабрался у него манеры безостановочно молоть языком. По крайней мере, его речь осталась обрывистой и по-прежнему не блещет деталями. Если бы повествование было наполнено ими, боюсь, впечатлительному слушателю могло стать плохо. Несмотря на желание задокументировать как минимум половину из этих рассказов, мне придётся оставить описание повседневных историй с Каем в главной роли, какое бы странное успокоение они мне не приносили. Главным образом потому, что сейчас меня должна волновать другая проблема. Две проблемы. Началось всё ровно неделю назад, в понедельник. Утро, я сидел в кабинете, рассеянно вертел в руке подаренный Каем камень (кстати, из-за его гладкой формы занятие оказалось весьма расслабляющим, гораздо удобнее, чем делать то же самое с пером и вытирать потом чернила со стола), пил принесённый Мартой кофе, слушал её болтовню, как вдруг... — И кстати, господин! Вам пришло письмо, — вдруг заявила она, положив на стол запечатанный конверт. — Август пишет. Постарайтесь до завтра ответить: мы с Лизеттой в город собрались, как раз на почту и занесём. Письмо... От Августа? Чёрт. — И ещё одно, — Марта хитро прищурила глаза и положила передо мной конверт поменьше, светло-розового цвета. — Не подписан, но тут всё понятно, — она постучала по сургучной печати с изображением двух ласточек. — Как я понимаю, это от Вашей... дорогой подруги. — Она мне не подруга. И не дорогая, — выпалил я, слишком быстро хватая письмо и пряча его в ящике стола. Надо было доверить получение корреспонденции кому-то другому: эта лисица уже наверняка успела всё осторожно распечатать, прочитать и запечатать обратно. Хотя официальное отлучение от этой обязанности едва ли её остановит. — Ну простите, господин, кто ж знает, что там между вами! Нам, простым слугам, не понять всех хитросплетениё Ваших благородных связей, — она задумалась. — Если «подруга» вас не устраивает, господин... Может тогда «поклонница»? Или «возлю»... Хотя нет, тут скорее «любовни»... — Марта! — я хлопнул рукой по столу. Немного сильнее, чем планировал — стакан с кофе подпрыгнул и брызги попали прямо на лежащий рядом конверт. — Ты не думала, что тебе уже пора идти работать? Марта фыркнула, но озорная насмешка из её глаз никуда не пропала. Значит, точно читала. Жаль, что я это уже никак не докажу. Она вышла из кабинета, оставив меня безрадостно допивать кофе. Первое письмо точно надо было прочитать, а вот второе... Я и так знаю, что там. И я сегодня для этого недостаточно пьян. Как-нибудь в следующий раз, пусть пока полежит в ящике стола. Но и другое читать не особо хотелось, так что я как мог оттягивал этот момент. Не спеша допил кофе. Немного убрался на столе, расставил всё по своим местам. Поближе рассмотрел сургучную печать — с знакомым гербом, так что точно от Августа. Марки — ого, отправить письмо из Вальтенхейма стало так дорого, когда они успели повысить тарифы? Обратный адрес — такой аккуратный почерк, Август берёт уроки каллиграфии? Вроде он упоминал об этом в предыдущем письме, но я совсем забыл. Больше рассматривать было нечего, так что пришлось распечатать. ~~~~~~~~~       Уважаемый отец,       До меня дошло известие о как всегда дождливой и сырой морвуальской погоде. Надеюсь, что это письмо не задержится из-за дождей и застанет вас в добром здравии. Тем не менее, не утруждайте себя скорым ответом, я прекрасно осведомлён что Вы заняты работой.       По наставлению дедушки считаю нужным сообщить Вам о своих скромных академических успехах. Мои оценки всё ещё далеки от идеала, особенно по меркам столичной гимназии. Однако мне удалось заработать 7 и выше по всем профильным дисциплинам в прошлом учебном году и повторить этот результат на осенних вступительных экзаменах. Дедушка не посчитал нужным рассказать мне, какие оценки получали Вы в моём возрасте, так что я смею надеяться, что не разочаровываю Вас более низкими знаниями.       Я стараюсь бороться с графоманией в своих письмах, поэтому не смею больше отнимать Ваше время ненужными деталями своей личной жизни. Надеюсь, что в Вашем поместье всё идёт хорошо и Вы свободны от лишних беспокойств.       Если у Вас появится возможность, прошу передать Марте и Генриху мои наилучшие пожелания. Не могу быть уверен, какое из трёх писем придёт первым, и, если Ваше письмо им не оказалось, очень надеюсь, что кто-то из вышеперечисленных персон передал Вам мои слова.       С уважением,       Август ~~~~~~~~~ ...И что прикажите мне на это отвечать? Я давно утратил смысл нашей переписки. Во-первых, кто бы что ни говорил, поддерживать хорошие отношения с помощью писем, без личных встреч — очень сложная задача. Уже меньше чем через год искренность исчезает и превращается в констатацию произошедших за месяц событий. К тому же, у отца было предостаточно времени, чтобы настроить сына против меня, промыть мальчику мозги своей идеологией власти и превосходства и получить того идеального наследника, которым я так и не стал. Уверен, они оба испытывают ко мне лишь презрение. Повертел письмо в руках. Надо же, бумага с тиснением, не пожалели ведь... С каких это пор отец поощряет такое расточительство? Повертев бумагу на свету, вдруг разглядел следы надписи в самом низу. Слова были стёрты, но карандаш продавил бумагу ровно настолько, чтобы под определённым углом... ~~~~~~~~~       P.S. Если Вы ожидаете от меня успеха в какой-то определённой дисциплине, прошу написать об этом в ответном письме, чтобы я смог принять дополнительные меры по улучшению своих оценок по данному предмету. ~~~~~~~~~ ...Он делает вид, что не ненавидит меня гораздо убедительнее, чем я ожидал. Наверное, притворство у Рейнандов в крови. Но каким-то странным образом эта последняя фраза мотивировала меня написать ответ побыстрее. То ли слова Марты, то ли проснувшийся стыд — в конце концов, прошлое письмо я задержал почти на два месяца и бесстыдно свалил это на перебои в работе почты. Просидел над пустым листом бумаги двадцать минут, а потом... Вспомнил о внезапно возникших неотложных делах, которые совершенно неожиданно требовали моего полного внимания. Надо же, какая неприятность. Ну что же, я совсем ничего не могу с этим поделать. Такова жизнь помещика, порой приходится жертвовать такими важными вещами, как общение с семьёй. Именно эти события привели меня к тому, что, начиная с понедельника, я сижу в кабинете в окружении всевозможных бумажек. Поводом в этот раз стала Ежегодная Перепись Населения — которая, кстати, была совсем скоро, что делало мой внезапный трудоголизм почти не выдуманным предлогом. До официального конца сдачи документов ещё почти три недели, но лучше начать это заблаговременно. Ах, Перепись Населения. Уважительно пишу Её имя с большой буквы в слепой надежде, что в этот раз она пощадит меня и сохранит мне здравый рассудок после своего окончания. Глупая надежда, но я не перестаю тешить себя ей каждый год. Будь тут человек из столицы, он бы задался вопросом, почему у помещиков из наших краёв это событие вызывает столь бурные эмоции. Ну конечно, в Вальтенхейме уже давно оптимизировали всю бухгалтерию. Перепись населения там никогда не была чем то большим, чем поставить подпись в паре бумажек, даже если ты владел тысячами рабов и имел в услужении сотни слуг. А в Морвуале... Второй по величине город, главный порт империи. «Теневая столица». Место самых крупных и многочисленных торговых сделок — казалось бы, тут просто обязана быть налаженная административная система. Ха-ха. Конечно нет. Что вообще из себя представляет это событие? Ну, во-первых, само его название уже скрывает в себе обман. Помимо переписи самого населения ещё необходима опись строений, кадастровая опись земли, ведомость посевов и урожая, ведомость природных ресурсов, опись движимого имущества и справка о достоверности всех вышеописанных сведений, которую нужно привезти в имперскую канцелярию вместе с остальным письменным хламом. И плевать, что я в другой части страны! Если в бумажке с законом написано, что я должен лично передать эту макулатуру в потные ручки заведующего архивом, значит, придётся бросать все дела и ехать. «Ordo et Obedientia», чёрт возьми. Не дай бог ты попробуешь воспользоваться своим (в теории) привилегированным положением, чтобы увильнуть от этой муторной работы — твоей судьбой будет гнить до конца в жизни в бесконечных штрафах, арестах счетов и ежедневных визитах инспекторов и ревизоров. В этот раз ситуация была настолько плачевной, что мне даже пришлось привлечь к работе Генриха. Если говорить начистоту, половина её плачевности вытекала из отсутствия ежемесячных отчётов и сводок, написание которых было его прямой обязанностью. Даже в четыре руки работа шла медленно. Если говорить совсем честно, в этом есть часть моей вины — хотя бы в том, что я сейчас строчу этот тест вместо заполнения реестров. Но в конце концов, надо периодически отдыхать, менять деятельность. С писательства бюрократического на писательство недохудожественное, да. Вышеупомянутый Генрих сидел рядом и театрально страдал от необходимости помогать мне в заполнении бумаг. Ещё и трубкой своей надымил на весь кабинет. Как вообще можно курить такую дрянь? Я же привожу ему прекрасный, дорогой табак из города. Ан нет, лучше курить эту смоль, от которой слипаются лёгкие и темнеет в глазах. Доверил ему оформление метрик на тех слуг, с кем я контактирую не так часто. Кучер, прачки, младшие горничные — я, конечно, знаю всех лично, но многие детали могу пропустить. Особенно с младшими горничными, там такая текучка кадров, что раз в месяц приходится учить с десяток новых имен. К счастью, я решил не полагаться на доброчестность моего управляющего и проверить сам. — Генрих... — медленно сказал я, перебирая бумаги. — А кто, позволь спросить, Грета, Адель и Марлен? — Как кто? — Генрих похлопал глазами и изобразил саму невинность. — Горничные! — Вообще не помню таких. Почему я их не видел? — А... Ну... Кто Вас знает... — он сильнее задымил своей проклятой трубкой. — Ну Вы весь такой из себя... Занятой... Может и проглядели... — Сколько они у нас работают? — Ой, ну... — Генрих почесал за головой. — Недавно же только устроили. Устроил, то есть. Я. Месяц как уже. Как раз Вам хотел сказать, мол, надо бы уже им и жалованье заплатить… — Жалование. Ага, — потихоньку стало понятно, что к чему. — И ты хочешь, чтобы я дал деньги тебе в руки и ты их передал, так? — Да! — радостно воскликнул Генрих с торжествующим блеском в глазах. — А то что Вам ходить ещё, искать их, тем более Вы так заняты. Лучше я схожу и передам. Они, кстати, так работали хорошо, прям не нарадуешься, им можно и побольше заплатить. Ну, знаете. Поощрение такое. Да. — Конечно. Какая хорошая идея пришла нам одновременно в голову, Генрих, — я сладко улыбнулся. — Может лучше пригласим их сюда? Мы с тобой оба заняты, негоже заставлять тебя так бегать из-за всякой ерунды. — Нет-нет-нет! То есть... Эм... — Генрих нервно постучал пальцем по столу, подбирая подходящий ответ. — В отпуске они сейчас! В отгуле. Нету их тут. — Надо же? Прям все три, да? — Ну... Да... Подруги наверное... Пошли куда-то... — Генрих. Признайся уже, что ты их придумал и хотел забрать жалование себе. — Ну нет, господин, как Вы могли такое сказать! Да я никогда, никогда в жизни, не стал бы Вас так обманывать, да чтобы я хоть раз, да я бы никогда себе такого не позволил, да я бы– Ещё через десять минут «да я бы никогда», он понял, что приступа сентиментальности от его пылких речей я испытывать не собираюсь, и наконец сознался. Надо же, с каждым разом схемы становятся всё изобретательнее. В некоторой мере завидую живости его фантазии. Следующие полчаса пришлось потратить на нотации и нравоучения, во время которых Генрих принял своё фирменное скучающее выражение лица «да-да, я слушаю тебя, но если бы ты знал, как мне всё равно...». А вот сокращение жалования и угроза его последующей полной отмены сразу же возымело должный эффект: управляющий мгновенно перевоплотился в образец послушания и старательной работы. Можно сказать, я вышел в ноль, ведь та прибавка, что я обещал ему за поддержания общения с Каем, нейтрализовалась о сегодняшнюю убавку. В любом случае, из-за этого пришлось взять оформление метрик на себя. Всё шло неплохо — нет ничего особо сложного в переписывании прошлогодних характеристик с изменением чисел в строках «возраст» и «стаж работы». Пока дело не дошло до Кая. У него не было документов. Совсем. В тоненькой папке с его именем нашёлся только договор купли-продажи (с той самой мерзкой припиской о возврате средств, если раб умрёт слишком быстро. Неужели ещё месяц назад я был настолько бессердечным?) и бумага с характеристикой, где на проверку половина данных были или полностью лживы или значительно преувеличены. Ни точного возраста, ни происхождения, ни предыдущего места работы. Чисто теоретически, можно было бы направить запрос в имперскую канцелярию, но это может затянуться на несколько месяцев, если не на полгода. И не факт, что это будет иметь смысл: Вальтайн может строить фундамент своей экономики на рабском труде, но вот оформляет и хранит документы об этих самых рабах империя крайне неохотно. Можно было бы вписать случайные данные и заняться сбором информации уже после всей этой суматохи, но мне отчаянно хотелось отвлечься от этот бумажной волокиты хоть на полчаса. Придётся спросить у него самого.

***

Мысли. Устал. Устал. Даже не думал почти. Только работал, работал — и спал. И ещё. И ещё чуть-чуть. Странно всё. Раньше весь день работать заставляли. Тяжело, плохо, но я справлялся. А сейчас чуть-чуть совсем — и всё. В глазах темнеет. Руки дрожат. Ноги не ходят. Сердце быстро бежит. Почему? Потому что холодно? Но я в куртке тёплой — господин дал, сказал носить. Вспоминаю — всегда так было. Всегда слабее, всегда в глазах темнело. Но работал. Потому что били. А сейчас не бьют. Наверное, поэтому сил меньше. Надо ещё много сегодня сделать. Дорожку подмести, сено положить. Воду поменять, а значит, до колодца дойти. Но голова кружится, глаза закрываются. Сами! Пытаюсь открыть, а не получается. Плохо. Надо отдохнуть. Чуть-чуть. И потом сразу всё доделать. Чуть-чуть же можно? Глупый, конечно нельзя, нельзя, никогда нельзя. Может, другим можно, но тебе точно нельзя. Надо спрятаться. Чтобы никто не видел, что я бездельничаю. Но чтобы не очень далеко. В конюшне нельзя — я же там живу, там сразу найдут. Внутри тоже нельзя. Можно у Брута в конуре — Рен мне показал, они с Генрихом сколотили. Домик такой маленький, теперь он там спит! Но вместе мы там не поместимся. И если найдут, то это будет очень глупо. Как объяснить почему я в конуре? Не знаю. Надо другое место. Иду по двору. О, дерево! Старое. Большое, много веток. Листьев нет, но если высоко забраться — будет не видно. А мне всех будет видно. Хорошее место. Главное — не упасть. Лезу, лезу. Сучки царапаются. Больно. Ветки хрустят, но вроде крепкие. Залез. Высоко-высоко. Как я, но три раза. Нашёл толстую ветку, сел. Удобно. И видно всё! Даже поместье. Интересно, а в какой комнате господин работает? Щурю глаза, но окна блестят, ничего не видно. Грустно. Вот бы посмотреть как он работает. Решил на другое посмотреть. Окна-окна-окна. Кры-ы-ы-ыша. Внизу — кусты-кусты-кусты. Цветы-цветы-цветы. Дорожки. Бельё белое висит. И всё. Даже Рена нет. Или не видно отсюда его. Скучно просто так сидеть. И слезать не хочется. Вспомнил! Можно в игру поиграть. Называется «а что если». Раньше часто играл. Лежишь на полу — и думаешь. «А что если бы меня кормили каждый день?» «А что если бы меня не били?» Ну и всё, других «а что если» я не придумал. Попробовал о них подумать. Нет, тоже скучно. Сейчас и так это есть. А надо загадывать то, чего нет. Например... А что если бы я был господином? Я был бы таким же умным? Но я же глупый. Но был бы господином, не собой. Сложно. А кем тогда был бы господин? Мною? Ну нет, он бы сразу понял, что что-то не так. И что я — это я. И всё бы стало как было. А что если бы я умел читать? Сейчас не умею. Слишком сложно. Но если бы умел — смог бы посмотреть, что господин пишет в своей маленькой книжечке. Интересно, он пишет что-то про меня? Глупость какая. Конечно нет. А что если бы господин умер? Если бы господин умер, то... нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет нельзя о таком думать, нельзя-нельзя-нельзя-нельзя, плохой Кай, плохой, плохой, плохой– А что если бы я умер? Не знаю. Ничего бы не поменялось. А что если бы я был собакой? Как Брут? Я бы бегал за палкой. И спал в конуре. Или дома у камина — слышал хорошим собакам так можно. Господин сидел бы в кресле, читал, а я у его ног бы спал. Хорошо бы было. ...Но я не смог бы говорить. Ладно, всё равно не умею. Но и работать бы не смог — у меня же были бы лапы вместо рук. Тогда плохо. Пусть будет что-то одно от собаки. Хвост. Вилял бы им — и сразу всё понятно. Когда радуюсь, когда злюсь, когда боюсь. И говорить не надо. Удобно. Думал-думал. И заснул. Прям на ветке — она большая, удобно лежать. Забыл, что снилось. Но что-то хорошее. Может, про еду. Люблю еду. Снилось-снилось, снилось-снилось а потом– — Кай! Кай! Твою ж мать, куда этот щенок схоронился? Зовёт! Кто-то! Они увидели, где я? Они уже нашли? Испугался. Подскочил — забыл что на ветке. И... БАХ. Упал. Летел-летел, и потом ка-а-ак об землю! Больно. Очень. В глазах всё тёмное. Дышать не могу. Больно-больно-больно. Хоть в траву упал, не на камень. Всё равно больно. И кружится всё. — Ну ты и артист, — снова этот голос. Противный. Значит, Генрих. — Ты что там забыл, малец? Для каштанов уже не сезон. Не отвечаю. Голова болит, как топором по ней ударили. Генрих говорит, и только больше болеть начинает. И табаком воняет. — Чё, сильно пришибло? Дай помогу. Не надо мне помогать! У меня все хорошо! Но он всё равно под руки подхватил, на землю поставил. Тупой, я же сказал что не надо, что я сам! ...Ой, или это я про себя сказал. Не важно! Не могу сам стоять. На дерево опираюсь. Всё ещё кружится, но поменьше. — Тебя там это... Господин к себе зовёт, — говорит Генрих. — Злой как псина, так что по голове гладить не будет. Ты натворил что-ли чего? — Нет. Да. Очень много всего. Но ему я ничего не расскажу. — Гм. Ну, топай тогда. Удачной головомойки, — молчит секунду. Потом ухмыляется: — Лучше бы ты сразу с ветки в окно влетел. Быстрее было бы. Там же та ветка — аккурат рядом с его кабинетом. Чуть прыгнуть — и у него! — Да? Правда? — вскидываю голову. Вон ветка, вот окна… Много окон, непонятно. — А где? Где его окно? Вот это? — Да-да, вот это. Давай, полезай. Господин уже ждёт! Опять лезть?... Ну, если так надо... Если быстрее... Генрих захохотал. Даже дымом подавился. — Чего лезть-то сразу начал? У него же кабинет вообще в другом крыле! На первом этаже. Ты ж там был, не помнишь что ли уже? Нельзя быть таким доверчивым, Кай, ой нельзя... Он хлопает меня по плечу. Хочу откусить ему руку. Или выцарапать глаза. Жаль, что господин не разрешил. Ну ничего, из этого можно сделать «а что если». А что если взять кусок стекла и воткнуть его ему в– — Чего помрачнел сразу? Это называется дружеская шутка! Ты давай, привыкай, не бери всё за чистую монету. И давай, двигай к господину, а то он от этих бумажек всё злее и злее. К вечеру дойдёшь — он тебя сожрёт. Разворачивается. Уходит. И как с ним «ладить»? Господин, наверное, не понимает, какой Генрих ужасный. Наверное, рядом с ним он притворяется хорошим. А рядом со мной — нет. Поэтому я понимаю. А господин– Господин. В кабинет. Сейчас.

***

Стою у двери. Стою. Стою. Боюсь заходить. Поднимаю руку чтобы постучать — и опускаю. И снова стою. «В кабинет» — это же плохо, да? Это же не просто поговорить? «В кабинет» значит что-то плохое. Как в тот раз, когда подрался. А сейчас что? Он сразу понял, что я ленюсь? Руки трясутся, не могу постучать. Сжимаю в кулаки. Но как он узнал так быстро? Неужели он правда мысли читает? Или ему кто-то рассказал? Меня теперь накажут? Или выгонят? Или– Случайно задеваю кулаком дверь. Получилось почти как стук. Нет-нет-нет, я не хотел, нет, нет– — Кай? Проходи. ...Всё. Уже поздно. Открываю дверь. Медленно. Скрипит. Захожу. Кабинет такой же, как в тот раз. Только на столе бумажки, много-много. Даже не сразу господина видно за ними. Зачем ему столько? Это всё он написал? — Присаживайся, — голос тихий, спокойный, как всегда. Но всё равно боюсь. Он всё равно может злиться, просто не кричать. Он так умеет. Сажусь на стул напротив. В ушах звенит. Ладони потеют. Он сейчас скажет как меня накажет? Или надо, чтобы я сам признался? — Мне нужно задать тебе несколько вопросов. Глотаю. Киваю. Всё равно деваться некуда. Он кивает в ответ, берёт ручку, чистую бумажку. Смотрит на меня внимательно. — Итак... Сколько тебе полных лет? ... Лет? Тишина. Долго. Слишком долго. Молчу, не знаю, что ответить. Я и цифр таких длинных не знаю. И сколько лет не знаю. Почему это важно? Наверное, чем больше, тем лучше. Взрослые лучше работают. Но не слишком много — старики болеют и умирают. Даже так, нельзя же врать. — ...Не знаю, — выдыхаю. Шёпотом. Он хмурится и что-то пишет. Пишет. Пишет! Что? Что он написал? Наверное: «Глупый. Не знает сколько живёт». Или: «обманщик». Или просто: «не подходит для службы. Выбросить». — Ладно... Как тебя звали до того, как я дал тебе имя? Смотрю в пол. На ковёр. — Никак. — Не помнишь? — Не было. Снова что-то пишет. Сердце стучит сильнее. — Хорошо... А родителей помнишь? — А у рабов бывают родители? Он молчит. Потом вздыхает: — Конечно, Кай. У всех бывают родители. Разница в наших сословиях не означает, что мы принадлежим к разным биологическим видам. Я не понял. Но господин уже записал что-то, длиннее чем до этого. Что? Что? Почему столько слов? Наверное: «ничего не знает, бесполезный, отдать обратно». — Где ты работал до того, как оказался у меня? Глотаю. Вспоминаю. На это надо ответить, надо! Хоть на что-то! — Там... Много где... Не помню всё. Нам не рассказывали. В последний раз — где корабли. И рыба. И море. Там ещё всё таскать надо было. На корабли эти. Или с кораблей. Он кивает. Что-то дописывает. — Ты болел раньше? Вот! Вот! ВОТ! Я знаю! Тут скажу! — Да! Да! Один раз — рана гнила. Ну, я Вам рассказывал. Где ещё крыса была. Но потом прошло. Однажды глаза гноились. Но я не трогал, и прошло. Ещё с детства... — стоп. Про это не надо говорить. Этим же я сейчас болею, значит, нельзя рассказывать. Надо про другое. — ...спину ломило. Это я упал тогда с повозки. Но я выжил! Ещё было, что не чувствовал руки. Долго. Но потом чувствовал. Всё прошло. Всё! Я сейчас здоров! Правда! Всё хорошо! Мне можно работать! Я работаю! Я... Господин постучал ручкой по столу. Посмотрел на меня странно. — Ты рассказываешь про травмы, а я спрашивал про болезни. — А! Ой. Простите, господин. Это тоже было. Кашель был. Такой, что даже кровь. Но тоже прошло. И ещё... — Так, ладно. Достаточно, — теперь господин выглядел раздражённым. Наверное, у меня были неправильные ответы. Я никогда не знаю какие правильные. — А прививки тебе делали? — он увидел как я молчу и моргаю и добавил: — Это уколы шприцом. Раз в год их должен делать врач, чтобы ты не заболел смертельной болезнью. — А разве это не только для свободных людей? Нет-нет-нет, снова неправильный ответ! Теперь господин ещё сильнее злится. — Нет, Кай. Это для всех, — с нажимом говорит он. — Кто угодно может заболеть и заразить других. Ты... Ты вообще был у врача? — Нет! — говорю гордо. Ну, это же хорошо, да? Это же значит, что я сильный. Что я сам справлялся, что всё само проходило. Хоть это господину должно понравиться? Но нет. Не понравилось. Теперь он был каким-то грустным и уставшим. — Я... Я сейчас не болею, господин, — шепчу, тихо-тихо. — Честно. Всё прошло. Если темнеет в глазах — это просто солнце. А дрожу — это от холода. Я не болею. Я могу работать, я даже могу больше работать, я больше не буду лениться, честно, простите, я... Он не отвечает и я замолкаю. Наверное уже поздно. Он уже всё понял. Понял, что от меня одни проблемы. Что я больной. И ничего не знаю. Сейчас он скажет, что я должен уйти. Что он меня выкинет. Скажет, что... — Будь добр, подойди к карете через два часа.