Глава 9. Обрывки прошлого.

Адам не мог думать ни о чём, кроме стопки тетрадей в руках. Он прошёл на кухню, даже не разуваясь, и бережно сгрузил свою ношу на стол. Было уже почти совсем темно. Адам взмахнул палочкой, но зажечь лампу у него получилось только с третьей попытки — она словно не слышала его. Он отметил это походя, не заострив внимания. Сейчас ему было не до того. Свет зажёгся — и этого было достаточно. Адам машинально сунул палочку в карман, скинул с плеч уличную мантию и стянул промокшие ботинки. Даже не посмотрев, где остались вещи, он поспешил к столу и жадно схватился за стопку старых, пыльных, наполовину разваливающихся тетрадей. Руки его дрожали. Казалось, что перед ним было что-то, сродни Омуту Памяти. Папу он сегодня увидел — и Адам знал, что хотя бы поэтому не жалел, что проник в память Дариуса. Теперь он сможет увидеть маму — ведь она вся здесь, в её дневниках, в этих строчках, написанных её рукой. Не решаясь сразу окунуться в этот омут, Адам сперва стал осматривать дневники, словно оттягивая момент истины. На некоторых обложках — из сохранившихся — стояли даты выпуска, на некоторых нет. Быстро стало понятно, что лежат дневники в совершенно произвольном порядке. Адам аккуратно разложил на столе все тетради, отдельные листы пергамента, блоки едва прихваченных тонкими нитками страниц без обложек и множество обрывков и вовсе без какого-либо указания на то, где они должны находиться. Он с головой погрузился в структурирование. Долгая, кропотливая работа была ему сейчас совершенно необходима. Она позволяла занять голову чем-то объёмным и угловатым, занимающим всё пространство — чтобы не осталось места другим мыслям. Адам не знал, сколько прошло времени, на часы он не смотрел. Структура постепенно выстраивалась. Он смог заключить, что несколько самых целых тетрадей относятся к последним курсам Хогвартса. Это были самые обычные тонкие школьные тетрадки, купленные, скорее всего, во Флориш и Блоттс или у Писарро. У Адама даже сжалось сердце — когда мама писала эти строки, ей было столько лет, сколько ему сейчас... Адам позволил себе прочитать несколько страниц с описанием таких близких и одновременно таких далёких школьных будней. Листы тетрадей пестрели цветными рисунками, вырезками из журналов, кое-где между страниц Адам нашёл чудом сохранившиеся засушенные цветочки. Несколько более поздних дневников оказались почти совершенно не читаемые — судя по состоянию страниц, они были залиты чем-то чрезвычайно едким. Адам потратил не меньше пары часов, пытаясь собрать пазл из искорёженных, разъехавшихся и почерневших страниц, но в конце концов должен был оставить это занятие. Составить больше нескольких слов ему не удавалось. Оставалось признать, как бы больно это ни было, что какая-то часть жизни его родителей так навсегда и останется покрытой тайной. Ещё несколько тетрадей — толстых, в твёрдой обложке, с выцветшим ляссе на боку — выглядели особенно потрёпанными, многие страницы были вырваны, корешки треснули, обложки отходили или вовсе отсутствовали, в одной тетради не хватило чуть ни половины листов. С замирающим сердцем Адам перелистал несколько страниц и понял, что эти дневники относились к 60-м годам. Он нашёл записи о своём рождении, о том, как Теодор и Анна купили квартирку в Лондоне, как он, Адам, рос там — здоровый и счастливый, в кругу семьи... Он не мог читать долго, сил хватало на страницу, а потом он уже почти не различал полные жизни и энергии размашистые буквы — слёзы застилали глаза. Парадоксально, но чем более новой была тетрадь, тем хуже она выглядела — отсутствовали иногда целые месяцы, а сохранившиеся записи становились всё более разрозненными. И вдруг сердце Адама пропустило удар — он увидел слова «Лорд Волан-де-Морт». «Я уже боюсь каждого своего предположения — они стали слишком часто сбываться. Что-то происходит. Тучи сгущаются. О Томе Реддле ходят такие слухи, что дрожь пробирает. Ещё год назад, когда всё это начиналось, Тео с Дарием лишь смеялись. Сейчас же, когда я упомянула об инциденте в Корнуолле, они побледнели и встревожено переглянулись. Дарий, конечно, постарался улыбнуться и перевести всё в шутку, но не смог. У меня кончилось терпение. Если Тео ввязался во что-то противозаконное, то это касается меня прямейшим образом! Они пытались уверять меня, что всё в порядке, но их слова только доказывают обратное. Теперь у меня нет сомнений — с Томом Реддлом что-то не так. Тео говорил, что теперь он требует называть себя "Лорд Волан-де-Морт". От этого имени даже ностальгия по Хогвартсу просыпается. Мы обычно звали его Волдом. Всего лишь забавное школьное прозвище! Но если начать разбираться, забавного в нём ничего нет. Особенно в слове "морт". Что в голове у человека, который на полном серьёзе — это уже не школьная шутка! — называет себя словом "смерть"?» Адам на секунду остановился. В голове эхом отдалось хриплое «ты проиграешь, Том...» Так вот, что это значило — настоящее имя Тёмного Лорда! Адаму эта мысль показалась дикостью. Обычное маггловское — человеческое — имя у Тёмного Лорда?! Разве он человек, разве когда-нибудь им был?! Том... Это имя совершенно ему не подходило. Чтобы не позволить себе начать ничего вспоминать — ему с лихвой хватило одной фразы — Адам поспешно вернулся к чтению, походя отметив, что об этом стоит потом спросить Дариуса. «Мне давно не нравился зловещий череп со змеёй, изображённый на запястье Тео, а сегодня я заметила такой и у Дария. Если Тео не солгал, и эта — когда я спросила, Дарий обронил слово "метка" — нужна для быстрой связи с Томом, то зачем такая Дарию?! Я не разбираюсь в чёрной магии, но рисунок на коже, который не стирается и не нуждается в обновлении, по всем параметрам чёрная магия очень на неё похож...» Адам стиснул зубы так сильно, что во рту появился вкус крови. Чёрная Метка. Клеймо. У папы она — разумеется! — тоже была! Почему-то Адам не думал об этом до настоящего момента. В живота стало отвратительно, его затошнило. Стараясь подавить приступ дурноты, он склонился над тетрадкой. Какая-то часть страниц отсутствовала, некоторые Адам пролистал, едва пробежав глазами. Теперь он знал, что именно должен найти. «Тео молчит. Почти всё время молчит. Приходит вечером хмурый, усталый, полностью погружённый в себя. Разговор поддерживает вяло, только с Адамом играет, но я вижу, как тяжело ему улыбаться. Он почти перестал есть и спать— вчера не притронулся к ужину, а глубокой ночью я проснулась и не обнаружила его рядом. Вышла в гостиную — он сидел на диване. На самом краю, будто сгорбленная птица над обрывом. Несчастный, уставший. В жизни не видела его таким... потерянным. Даже в самые трудные года он шёл с улыбкой, не позволял мне опускать руки, как бы тяжело ни было. А ещё говорил. Всегда делился со мной всеми переживаниями, всеми сложностями. Чтобы справиться вместе. А сейчас молчит... И эта тишина между нами пугает меня больше всего. За последние недели ни одна моя попытка вывести его на разговор не увенчалась успехом. Конечно, во всём виновато это проклятое "дело", куда втянул его Дарий. Без понятия, что там у них происходит, но с каждым днём они оба становятся всё мрачнее и мрачнее. И молчат. Как проклятые.» Адам отложил тетрадь, соскользнул со стула, с трудом понимая, что делает, достал из духовки завёрнутый в фольгу пирог и, не чувствуя вкуса, стал есть. Абсолютно неподъёмная для человека тяжесть легла ему на плечи. Стараясь не думать (что, разумеется, было невозможно), Адам хотел налить себе воды, но не удержал стакан, и тот упал на пол, разлетевшись вдребезги. Руки дрожали. Ощущение безысходности, предрешённости навалилось, размазывая по полу и лишая последних сил. Притянув к себе тарелку и нож, Адам вернулся за стол с остатками пирога, но почти сразу же о них забыл. «Я уже начинаю думать о Непреложном Обете. Жуткий рисунок на руке Тео стал бледнее, но всё ещё заметен. Теперь он почти не снимает мантии, даже в доме. Не помню, когда последний раз видела его с коротким рукавом. Мне кажется, он прячет этот рисунок. Мне кажется, он тяготит его. Вчера, когда он снял рубашку перед сном, я заметила, что вся внутренняя сторона предплечья у него расцарапана. Он сказал, что поранился о колючие кусты, но я не верю. Вчера в ванной резко пахло бадьяном, а утром я нашла несколько капель крови на коврике. Что он сделал с собой? Уже не знаю, что и думать...» Боль пришла откуда-то с периферии сознания, Адам даже не сразу осознал её. Следом возникло ощущение холодной тяжести в руке и что-то со звоном упало на пол. Нечеловеческим усилием оторвав взгляд от дневника, Адам увидел лежащий под столом нож, которым он резал пирог и, видимо, так и не выпустил из рук. Левый рукав мантии был закатан, по руке змеилась алая струйка. Со сдавленным хрипом — чем-то средним между всхлипом и яростным криком — Адам рванул кожу ногтями, размазывая капли крови по ухмыляющемуся черепу. Затем ещё раз и ещё. Боль была оглушающе приятной, отзывалась в груди полным удовлетворением. И пустотой в голове. Адам закрыл глаза, на замечая, как по щекам градом текут слёзы. Он не знал, сколько прошло времени, не знал, о чём он думал. Мыслей будто не осталось. Но рука начала неметь, кровь на раздражённой коже стала холодной, слёзы на щеках застыли солёной сеткой. Адам тряхнул головой, приходя в себя. Боль уже вовсе не казалась приятной, руку саднило. Он приоткрыл глаза. Пошарил по карманам и вспомнил, что оставил волшебную палочку в кармане уличной мантии, которую снял и бросил... он не мог вспомнить, где. Адам неуклюже потянулся к коробочке, лежащей на соседнем стуле, вытряхнул из неё терновую палочку и, едва разжимая губы, шепнул: — Акцио... бадьян. Из спальни послышался мягкий шелест и через несколько мгновений на стол опустился маленький пыльный флакончик. Оказывается, бадьян у него вообще был. Где-то на самом краю сознания проскользнула мысль, что нужно будет озаботиться аптечкой. Адам откупорил флакон и плеснул ржаво-рыжее зелье на руку. Оно сразу же зашипело и крупными пузырями начало сползать на пол. Он притянул к себе полотенце, успев даже забыть, что держит в руках не свою палочку — работала она отменно. Рассеянно промокнув руку, Адам откинул полотенце на спинку ближайшего стула и вновь придвинул к себе дневник. Читал он тяжело, медленно, иногда пролистывал несколько страниц, иногда закрывал тетрадь, не мог найти место, где остановился и начинал заново. Но история, пронизанная жутким «всё могло быть иначе» вставала перед ним, будто наяву. «Мне страшно. Перечитываю дневник, и постепенно начинаю видеть всю картину происходящего. Том Реддл Волд Волан-де-Морт — что-то замышляет. Что-то противозаконное, что-то... тёмное. А Тео с Дарием ничего не могут с этим поделать. Ничего! Они связаны с ним какой-то магией — без сомнений далеко не светлой! — и не могут ничего сделать! Тео плохо. Дарию страшно. Мне кошмарно плохо, страшно и одиноко. Я боюсь за Тео и очень боюсь за Адама. Он чувствует, что что-то происходит. Всё время спрашивает "папа, а почему у тебя плохое настроение? Вот, держи конфету, она хорошая..." Если с Тео (не дай Мерлин!!!) что-то случится, что будет с Адамом? С нами? С нашей семьёй? Я стараюсь не показывать своей тревоги — держу своих мальчиков на плаву, как могу, им и без меня плохо. Должен же кто-то сохранять присутствие духа. Но иногда например, сейчас очень хочется, чтобы этим кем-то была не я. Но больше некому.» Адам смотрел на страницу и не видел её. В голове маленьким, но смертоносным вихрем кружился вопрос. А был ли у него выбор? Мог ли он пойти по другому пути? Мог ли не повторить ошибку папы? Или всё было предрешено ещё тогда, ещё в то время, когда игрушкой в руках судьбы был не он..? Адам с трудом перевернул страницу, словно надеясь, что ответ найдётся там, хотя и знал, что этот вопрос ответа на имеет. «Середина дня, но не могу не записать этого. Поделиться, кроме дневника, не с кем. Адам с криком прибежал из ванной, сказал, что там "тумбочка прыгает". Пока шла до ванной, успела перебрать дюжину самых худших вариантов, открыла ящик... Из него вылетел Тео. Но не тот Тео, которого я проводила утром — в шоколадной мантии, накормленный и даже как будто улыбающийся — а измождённый узник за призрачной решёткой. Землистый цвет кожи, спутанные волосы, тюремная роба, безумный, загнанный взгляд... Я не помню, как справилась с боггартом. Во что сумела превратить этот кошмар наяву. Кажется, в новый костюм в клеточку, который мешком висел на нём и создавал весьма комичный образ. По крайней мере Адам, примчавшийся из гостиной на мой крик, засмеялся. Боггарт исчез — забился обратно в ящик — но вытравить из головы этот образ неспособно ничто. Теперь я понимаю, чего всё это время боялась больше всего. Несправедливого обвинения и его непоправимых последствий. Что мы можем противопоставить, если на него решат свалить чужую ошибку? Если он оступится, оскользнётся? Его пугает ему мерзко то, что происходит вокруг него — я это вижу — но это лишь ставит его в более уязвимое положение. Иногда всё это наваливается на меня неподъёмным грузом. Я так привыкла доверять Тео все свои горести, все переживания, всё — и беду, и радость — делить напополам, что сейчас меня просто разрывает. Как мы прорвёмся через это? Наша семья преодолела уже не одно испытание, но такого ещё не было. Иногда мне кажется, что выхода нет, что мы его не найдём. В такие моменты я быстро занимаю Адама чем-нибудь, убегаю в ванную, включаю воду, и плачу. Но иногда не успеваю — сил просто не находится — а иногда Адам не пускает. Он очень тонко чувствует моё состояние, подходит и обнимает за пояс. И слёзы будто сами собой закатываются обратно. Я не имею права сдаться, пока мой сын обнимает меня с испуганным детским "не плачь, мамочка, пожалуйста!" Выход найдётся — нужно только в это верить. И поговорить уже с Тео наконец.» Против всякой логики губы Адама вдруг дрогнули в слабой и горькой, но всё же улыбке. Что-то невероятно родное и понятное чувствовал он в этих строках. Осознание, приходящее с боггартом — это, видимо, что-то семейное. При воспоминании о своей встрече с этим призраком, Адаму показалось, будто он на мгновение провалился в тёплую уютную комнату, до которой не доберётся ужасающая реальность. Он даже прикрыл глаза, стараясь заново прожить это безмятежное счастье, даже если в тот момент оно таким отнюдь не казалось. Мозг отчаянно искал спасения в самых нелепых вещах. Но ничего не выходило. Адам словно бы разучился чувствовать положительные эмоции. Сбежать от реальности не получилось — она настигала его всюду. И пришлось продолжать поиски ответов на незаданные вопросы. «Тео пришёл почти в два часа ночи. Вместе с Дарием. Оба бледные, напряжённые. Тео не смог даже взглянуть на меня и молчал сказал два слова от силы. Дарий выпил чаю и почти сразу ушёл, чтобы я снова не попыталась добиться ответов от него. Выглядел он ужасно — осунувшийся, бледный, растрёпанный. Почти не улыбался, всё время мял руки и смотрел то на меня, то на Тео, словно побитая шишуга. После его ухода Тео ушёл спать, сославшись на головную боль, и у меня сил не хватило остановить его. Его ощутимо пошатывало и заснул он, едва коснувшись головой подушки. Что там, чёрт возьми, случилось?! Дарий заверил меня, что ничего катастрофического, и я ему верю — лгать он никогда не умел — но что в его понятии катастрофа? Они оба живы — уже не катастрофа. Но Тео впервые за... я не знаю за сколько лет, потерял самообладание. Не сумел справиться с тем, что на него свалилось. Я почти не спала — забывалась тяжёлой дремотой и сразу же просыпалась. Боггарт в ванной не идёт из головы... ••• Это первая наша настоящая ссора за много лет. С момента рождения Адама точно. У меня кончилось терпение. Два дня Тео почти не было дома — уходил он чуть ли ни затемно, возвращался и сразу же ложился спать. Но сегодня я не дала ему сбежать. Чёрт возьми, я имею право знать, я должна понять, что происходит, от чего мне защищать мою семью! Он сказал, что хочет оградить меня. А как донести до него, что не надо меня ограждать? Что я хочу знать, что я могу помочь! Но кое-какие ответы я всё же получила. Волд применил непростительное заклятие. Волд. Применил. Круциатус. К Тео. Потому что Тео назвал его Томом, а не Лордом Волан-де-Мортом. Мерлин, я не верю в то, что пишу. Это чушь шишуги!!! Если бы это сказал не Тео, я бы считала это бредом сивого гиппогрифа. Я не знаю, что делать. Тео утверждает, что обращаться в Министерство не имеет смысла, что Волд имеет слишком большую власть. Когда всё зашло так далеко?! Когда настолько вышло из-под контроля?! Теперь я понимаю, чего желает Волд — власти. Он готовит гражданскую войну. И, если он победит, грязнокровкам таким как я там не будет места. А Адам?! Мерлин, он ведь полукровка! Что будет с такими, как он? Это не может быть правдой! Это не может быть Том! В голове не укладывается, что я знала этого человека, что сидела с ним в одном классе, болтала по пути в Хогсмид, ездила в одном купе в Хогвартс-экспрессе, одалживала у него перо и чернильницу! Я лишь думала, что знаю его.» Адам ещё раз, внимательно, прочитал страницу. И почувствовал, как у него невольно сжимаются кулаки от какой-то безудержной ярости. Тарелка, оказавшаяся под рукой, со звоном полетела на пол. Дариус не упоминал об этом. Не упоминал, что жестокость и нетерпимость Тёмного Лорда стала видна так рано! Что она проявлялась в таком... мелочном виде. И от этого казалась ещё кошмарнее. Даже если бы захотел, Адам не смог бы уже остановиться. Не читать дальше он теперь был решительно не в состоянии. Казалось, будто от этого зависит его жизнь. «Уже третий раз за ночь тянусь к пергаменту, но останавливаюсь. Раз Тео говорит, что нельзя писать в Министерство, значит, нельзя. Я сделаю только хуже. Но я должна найти выход. Нет. Мы должны найти выход. Потому что Волд боится Тео. Боится его противостояния. Если он разделит нас, шансов не будет. Я не позволю ему сломать нашу семью! Какой-то мальчишка, возомнивший себя лордом! Убирайся — ты слышишь, убирайся к чёрту! — не смей трогать мою семью!!! Я должна помириться с Тео.» На этом записи обрывались. Место для страниц в тетради ещё было, но они были вырваны вместе с задней обложкой. Адам лихорадочно стал искать следующую тетрадь, но тщетно. К тому, что было дальше, относилась бо́льшая часть разрозненных листов, частично сцепленных магической клейкой лентой либо нитками. Но это были крохи. Основная часть была напрочь испорчена водой или вовсе отсутствовала. Адам перерыл все остальные тетради, по сотне раз перепроверил все «неизвестные» обрывки, но тщетно — у него в руках остались лишь несколько листов, на которых кое-где чернила поплыли так сильно, что слова приходилось буквально угадывать. «Тут беспрерывно идёт дождь. Беспрерывно. Всё — одежда, стены, пол, потолок, тетрадь — мокрое постоянно, и никакие сушащие заклинания не помогают — не успеваешь наложить, вода снова пребывает. Такое впечатление, что мы не в аду Санта-Крусе, а в Венеции. Я не всегда замечаю, когда дождевая вода на щеках сменяется слезами, словно уже стала единым целым с дождём. Очень тяжело Днём здесь жарко, ночью холодно. Одеяла отсыревают, что ни делай, я сушу их почти не переставая, по несколько раз на ночь. Для Адама. Сама почти не сплю. Не могу заснуть — каждый шорох кажется мне приближающимися шагами, каждый голос на улице — заклинанием. Никто ведь не станет так далеко забираться ради меня, правда..? Не знаю. Стараюсь смотреть опасности в лицо, понимая, что, на самом деле совершенно практически бессильна перед ней. К тому же пока бодрствую, я ещё в состоянии не вспоминать думать, но над своими снами я не властна. Ещё не успевая заснуть, вижу его. Как он — под таким же проливным дождём, какой идёт здесь постоянно — шёл на смерть Нет, нет, нет, стоп. Я дала себе слово. Когда в жизни всё настолько мерзко и отвратительно, что хуже и быть не может, нужно думать о хорошем. Чтобы не потерять последние силы. Но как — скажите мне, как?! — думать о хорошем, когда любая мысль о Тео заслоняется кошмарной картиной шестнадцатого апреля?! Как я могу вспоминать нашу счастливую жизнь, когда знаю, на что он пошёл ради нас, ради меня? Как могу я вспоминать Хогвартс — извечное пристанище моих мыслей — когда ненавижу того, кто есть там неотъемлемо?! Том Реддл-Волд-Волан-де-Морт. Ненавижу Ненавижу Ненавижу!!! Приди сюда, ну же, найди нас! Найди нас — и я убью тебя! Я мечтаю об этом длинными тёмными ночами. Мечтаю, как своими руками отомщу тебе за то, что ты сделал с Тео, задушу, искалечу, заставлю тебя страдать! Если бы я только знала, что это возможно.» Адаму казалось, будто он сам написал эти слова. Да, он ненавидел Тёмного Лорда. Он хотел убить. Измучить. Отомстить. Но теперь он знал, что не одинок в этом кошмаре. Он шумно выдохнул, так, будто и вовсе не дышал за последние часы. Смутные мысли, похожие на чёрных обскуров, кружащихся в голове, легли на бумагу чернильными линиями. Адам наконец мог видеть их. И ему стало самую капельку легче. «Не теряю надежды получить хоть какие-то сведения из дома, но в то же время смертельно боюсь этого. Пока есть надежда, человек за неё цепляется, даже если сам себе в этом не признаётся. А если её отобрать, отрубить? Что останется? Только лечь и умереть Каждое утро я хожу в аэропорт, выучила наизусть расписания рейсов, которые каким угодно образом могут быть пересадочными из Англии. Каждый раз надеюсь найти среди пассажиров своего, от отчаяния перерываю мусорные вёдра — вдруг найдётся английская газета? — но всё тщетно. Я не встретила здесь ни одного мага, ни одного доказательства, что я не единственная волшебница во всей Боливии. Здесь не говорят на английском, в основном лопочут на тысяче индейских диалекте, в лучшем случае — знают два слова на испанском. Я твёрдо знаю одно — «trabajo» — и все его варианты. Обычно меня понимают, но разводят руками — ничего, мол, нет. Здесь всем нужна работа, кому какое дело до приезжей бледнолицей? Деньги кончаются.» Стараясь не вдумываться в истинный смысл написанного, Адам невольно отметил, как изменился почерк. В предыдущих тетрадях он был длинный, размашистый, твёрдый и ясный — на этих же страницах буквы стали мельче, словно жались друг к другу, иногда их линии становились совсем нечёткими, а строки шли вкривь и вкось. «Первая победа — я получила работу. Добрая почти глухая старушка взяла меня к себе в помощницы за несколько песо в день. Она зарабатывает на жизнь тем, что лепит и продаёт тарелки из глины. Она сказала мне, как называются такой тип лепки, но мне это и разобрать-то трудно, не то, что выговорить. Адам доволен — часы напролёт возится в глине, целый город себе отстроил. Но по-настоящему радостным он на самом деле не бывает бывает редко. По несколько раз в день подходит ко мне и необычайно серьёзно спрашивает, когда приедет папа. Мерлин, я бы многое отдала, чтобы избавиться от этого вопроса в собственной голове! Что мне ему отвечать? Я вижу, что он всё меньше и меньше верит моему "скоро, потерпи чуть-чуть", которое с каждым днём становится всё более неуверенным. Иногда я не выдерживаю — срываюсь на него, требую перестать спрашивать одно и то же. Мне стыдно, ужасно стыдно. Ведь он всего лишь ребёнок — ребёнок, который не должен был быть втянут в эти взрослые проблемы, не должен страдать из-за нас, расплачиваться за наши ошибки... Поэтому я и вру. Нагло вру и сама хочу верить, что это не ложь.» Адам зажмурился и отчаянно попытался извлечь из памяти хоть что-нибудь, из того, что было написано на этих страницах, но добился лишь того, что у него страшно разболелась голова. В памяти было пусто. Будто кто-то разлил у него в мозгах туманное зелье. Пытаясь разогнать этот туман, Адам принялся лихорадочно искать продолжение. На следующей странице, которую ему удалось извлечь из общей кучи, была вклеена вырезка из газеты: «Мистер Теодор Мариус Эйвери до сих пор не найден. Уже более десяти дней никто не имеет никаких сведений и его местоположении» А следом шли неровные, дрожащие, прыгающие строки: «Маги, более того — англичане — были здесь. Я нашла "Пророк" на рынке — продавщица прикрывала им спелые помидоры. Может, лучше бы и не находила. Не знаю, что думать. Ничего не знаю!!! Пропал — значит жив или мёртв? Чёртова газета едва не довела меня до обморока. Кидает от отчаяния до надежды по десять раз за минуту. Пропал — не погиб. Уехал? Смог бежать? Или просто никто — кроме тебя, конечно — не знает, что сделали с его телом с ним? ••• Наверно, это всё же к лучшему. Заметка выбила почву у меня из-под ног всего на день. И то весь этот день я спала часы напролёт, что само по себе неплохо. Проснулась — словно заново родилась. Благослови Мерлин того, кто оставил эту газету на лотке с овощами! Если бы я так ничего и не нашла, продолжала бы мучить себя догадками, если бы увидела заметку с чёрной лентой — не думаю, что смогла бы жить подняться с кровати. Загадочное существо человек — будет хвататься за самую призрачную и невозможную надежду, пока будет жив есть такая возможность. Мне, честно, плевать, насколько глупая эта надежда. Она — моё единственное лекарство, средство выживания в этом аду. Я не имею права сдаться. Я должна поднять голову и идти дальше.» Сколько отчаянной силы было в этих строках... Адам никогда не думал — не знал — о том, насколько сильной была его мама. Сколько она вынесла, через сколько прошла — и не сломалась... Сквозь отчаянную горечь и боль, словно росток неубиваемой мандрагоры пробилось восхищение. Он по праву может гордиться своей матерью. Кажется, это была первая мысль, не окрашенная беспросветным кошмаром, за многие-многие часы... Но ненадолго. Адам перевернул страницу и хрупкая опора, которую он начал было выстраивать, рухнула. «Катастрофа. У меня сломалась волшебная палочка. Едва не пополам. Я пыталась починить её, как могла — бесполезно. Ни на что не гожусь. Бесполезна дура. Неумёха. Чувствую себя совершенно голой, беззащитной и беспомощной. Одежда безвозвратно мокнет, работу я теряю одну за другой, сплю два часа в сутки — больше не могу. ••• Дождя стало меньше. Это если смотреть за окно. Но за это время, мне кажется, я сама превратилась в дождь. Работаю с утра до ночи — и ночью тоже — но денег всё равно мало. Руки загрубели, глаза воспалены от недосыпа. ••• Тео! Где бы ты ни был, я прошу тебя — помоги. Я не могу, я не справляюсь. Ты нужен мне! Я так хочу верить, что ты жив! Ты бы нашёл выход, ты бы что-нибудь придумал. Я должна быть как ты. Должна быть такой же сильной, хотя бы ради Адама! Смотри — я не сдаюсь! Я иду, я борюсь, как ты всегда меня учил! Я помню. Ты погиб не зря!» Больше всего на свете Адаму хотелось оказаться в далёкой (во всех смыслах) Боливии и крепко-крепко обнять маму. Сильную, светлую, живую... Сказать ей всё, что не успел. Но всё, что он мог сейчас — лишь смахивать с ресниц слёзы и продолжать разбирать размытые дождём строки. «Слава Мерлину!!! Какое-то провидение привело меня к магам. Степенной индейской семье с тремя детьми. Не знаю, как я поняла, что они маги, не знаю, как они узнали во мне свою, но разве это имеет значение? Скажите мне, кого благодарить за эту встречу — я вознесу молитву даже кечуанскому богу-людоеду. Палочку мне починили. За это я должна отработать ещё чёрт знает сколько, но тем лучше — на это время у нас будет кров и еда. Наконец мы среди своих.» В душе Адама шевельнулось что-то почти безумное. А вдруг..? Вдруг на самом деле всё закончилось хорошо..? Вдруг жажда жизни победила, вдруг всё было не так? Он знал, что не должен позволять себе эту надежду, но не делать этого не мог. Адам лихорадочно стал искать другие сохранившиеся записи, хотя совершенно не был уверен, что хочет их видеть. Наконец нашёл обрывок искорёженного пергамента и... словно захлебнулся. «Всё пропало. Робкая надежда, что всё наладится, обернулась крахом. Адам болен. Я уже давно замечала странные пятнышки у него на лбу и ладонях, но не придавала этому особого значения. Зря. Мерлин, как я могла закрывать на это глаза?! Ненавижу себя Я не смогла уберечь даже собственного ребёнка. Я ни на что не гожусь. Я ужаснейшая мать на свете. Прости меня, Адам, если сможешь, однажды, пожалуйста Глава индейского семейства постановил — обсыпной лишай. При этом слове все шарахнулись от нас, будто от дементоров. Снова нет ничего — ни дома, ни работы, ни денег. Ни песо на лечение. Да и где его найти? Магглы даже такого названия, как обсыпной лишай не слышали, магической медицины здесь нет. Руки опускаются Мне кажется, я схожу с ума. Сил писать нет. Пыталась продать перо — никто не взял. Отбила у каких-то оборванцев ящик подгнивших овощей. Мне должно быть совестно, но мне всё равно — это борьба за выживание. Адаму хуже. Ночью начался бред. Пойду на площадь, попрошу помощи. Если придётся — буду молить на коленях. Если придётся — хоть умру сама. Работа. Аптека. Адам. Борьба. Каждый день. Жить негде. Есть нечего. Спать некогда.» Адам машинально потёр лоб и взглянул на свои ладони. В жёлтом свете ламп они казались каким-то неестественно хрупкими. Да, вот она, эта россыпь белёсых бугорков — на костяшках, у большого пальца, на самом сгибе запястья, беспорядочными пятнами с торца ладони... И Адам неожиданно понял, что испытывал, каждый раз, когда смотрел на свою изуродованную кожу. Он винил родителей в своей болезни. Сам того не осознавая, обвинял их в насмешках однокурсников, в жарких перчатках и неудобной чёлке... Адам ощутил горячую волну стыда. Нет, нет, нет, никогда больше он не позволит себе ни единой подобной мысли о родителях! Они умерли, чтобы он жил. Они умерли, спасая его! Они отдали ему всё, вплоть до самой жизни. До последней секунды. Он не имеет права так несправедливо думать о них. Адам осторожно перевернул хрупкий лист пергамента, казавшегося даже не жёлтым, а каким-то болезненно-серым. От следующей страницы остался лишь один маленький клочок. «Это они, кажется, называют больницей. Здесь грязные стены, переполненные комнаты. Я не помню, как попала сюда. Наверно, потеряла сознание на работе. Слава Мерлину, что Адам со мной. Здесь есть еда и тепло, а это уже не мало. Почти постоянно брежу, редкое мгновение, когда с точностью понимаю, кто я и где нахожусь. Руки больше напоминают сухую пустынную корку, едва могу держать перо. Хочу провалиться обратно в дремоту. Там всё в порядке, там я с ними, там я верю. Здесь... здесь надежды нет. Я умираю. Я умру. Но не Адам. Он выживет. Он будет жить. Тео не могу умереть зря. Я не могу умереть зря. Выжить Жить Живи Жизнь Жизнь Жиз» Буквы заканчивались бессильным росчерком. Это была последняя страница. Дальше не было ничего. Адам долго — как ему показалось — сидел и смотрел на неё невидящим взглядом. Потом медленно, с трудом понимая, что делает, стал перебирать другие уцелевшие листы, но ничего не находил — он уже читал их все, некоторые не по одному разу. Как вдруг одна страница привлекла его внимание. Она была чистая, нетронутая водой, с ровными, твёрдыми строками. Наверно, потому Адам не обратил на неё внимания раньше. Это было письмо. «Милый Дарий! Не знаю, прочтёшь ли когда-нибудь это письмо. Уже много месяцев я не получаю из Англии никаких вестей, но хочу верить, что ты жив. Потому что без этой мысли я не выживу. А я и так умираю. Я не питаю никаких надежд — я не проживу больше нескольких месяцев. Всё, о чём я думаю сейчас — это Адам. Он очень серьёзно болен, но у него есть шанс, которого нет у меня. Если ты когда-нибудь прочтёшь эти строки, прошу тебя, позаботься о нём. Знай, тебе я доверяю, как никому. Тебе — только тебе и тёте Роуз — я могу доверить единственное, что ещё имеет ценность в этом мире — моего Адама. Я знаю, ты сделал всё, что мог, чтобы помочь Тео, и верю, что сделаешь то же самое для Адама. Пусть его жизнь будет лучше. Он не должен платить за ошибки своих родителей. Я хочу верить, что тебе легче, чем мне, но не могу. Слишком хорошо тебя знаю. И я прошу тебя только об одном — живи. Пожалуйста, Дарий. Если не ради себя, то хотя бы ради Адама. Он нуждается в тебе. Сейчас, как никогда, но и потом тоже. Это наш с тобой последний разговор, и я многое должна сказать тебе, но нет сил держать перо. Потому прости меня, Дарий. Прости за всё, что я говорила тебе. Не вини себя. Хотя бы постарайся. Знай, что ни я, ни тем более Тео никогда не винили тебя. Ты заслуживаешь жить без этой тяжести. Спасибо тебе за всё. Живи и не забывай. Анна.» Адам перечитал это письмо несколько раз. Составленное в кошмарном аду болезни, так и не отправленное, не попавшие в руки адресата. Адам аккуратно отложил его в сторону. Ему вдруг вспомнилась картинка из старой детской книжки — лазурные волны выносят на берег покрытую водорослями и илом бутылку со свёрнутым внутри письмом неизвестно какой давности. Запоздалая сова. И этой совой придётся быть Адаму. С письмом оказался сцеплен ещё один лист пергамента, исписанный с двух сторон. Это тоже были письма. Не отправленные. Не дописанные. Не имеющие и не могущие иметь адресов. «Тео! Я знаю, ты услышишь меня. Знаю, что, где бы ты ни был, почувствуешь, как я зову тебя. Я скучаю. Нет, это неверное слово. Я тоскую. Мне невыносимо тоскливо и как-то остро под рёбрами, как подумаю, что ты... не могу даже написать это слово. Хочу верить, что мы ещё увидимся. Не хочу думать, что тогда, на крыльце нашего дома мы прощались последний раз. Прости меня. Это всё из-за меня. Если бы я не повела себя, как последняя дура, тебе не пришлось бы ломать себя, страдать, рисковать... умирать. Я не могу даже утешить тебя тем, что тот, кого ты считал другом враг уничтожен. Прости меня, Тео, я не смогла отомстить за твои страдания. Всё, на что ещё хватает моих сил — защищать нашего сына. Ты отдал мне всё до последней капли и я никогда, никогда не смогу отплатить тебе тем же, я не могу просить у тебя больше, чем ты дал, я прошу не ради себя. Ты нужен Адаму. Я молю об этом каждый день — вернись к нему, чтобы занять моё место, когда меня не станет. Это всё, что имеет для меня значение. Я люблю тебя, Тео. И всегда буду любить, даже когда никого из нас уже не останется.» Слёзы капали на желтоватый пергамент. Где-то глубоко в груди отчаянно защемило от жуткого осознания — никакая сова уже никогда не доставит это письмо. Сам не зная, на что надеется, Адам перевернул лист пергамента и... замер. «Адам!» — он едва сумел разобрать первое слово, так дрожали буквы. «Сыночек мой, маленький улыбчивый лучик. Ты сейчас спишь, а я смотрю на тебя. Не могу оторваться, заставляю себя не засыпать. Потому что не знаю, какой взгляд будет последним. В этом мире. Я не оставлю тебя, Адам, никогда не оставлю. Буду смотреть на тебя, вот как сейчас — только буду где-то высоко-высоко — выше облаков. Если тебе однажды станет грустно и одиноко — подними взгляд, посмотри на небо — ты увидишь меня. И папу тоже увидишь. В самых ярких звёздах, в солнечных лучах, в каплях дождя и снежинках. Ты вырастешь, мой сыночек. Мы с папой сделали всё для этого. Иди по жизни с улыбкой — с ней можно пережить, что угодно. Так часто говорил твой папа. Может быть, иногда мы сможем подсказывать тебе что-то — оттуда, где будем находиться. Мы не сможем прийти к тебе так, чтобы ты увидел нас или почувствовал, но мы сможем заглянуть в твою душу. Слушай и чувствуй, Адам. Мы будем всюду. С тобой. Всегда.» Адам едва сумел дочитать. Слёзы струились по щеках, жгли веки, застилали глаза, разрывали горло. Он уронил голову на сцепленные руки и замер, едва успев отодвинуть в сторону пергамент. В уши отчаянно било тиканье наручных часов, упирающихся в висок. Адам, не глядя, сорвал их с руки и отшвырнул в сторону. И стало тихо.