Глава 10. После.

В дверь стучали. Адам поднял голову, с трудом соображая, где он и что происходит. За окном было уже совершенно светло. Адам не знал, спал он или нет. Словно бы просто застыл, глядя в никуда, на несколько часов. Стук повторился. Адам неловко поднялся, дошёл до двери и открыл её. На пороге стоял Эван. Такой же, как и всегда — с горящими зелёными глазами, задорной улыбкой и растрёпанной чёрной чёлкой, лихо зачёсанной на бок. Он был словно единственное чёткое пятно, когда смотришь на улицу сквозь запотевшее окно. Потому что в этом сером, туманном утре всё было совсем не как всегда. — Слава Мерлину! — воскликнул Эван. — Я уже начал волноваться. Ты проспал, что-ли? — весёлость в его голосе показалась Адаму какой-то нереальной, словно была из другого мира. — А... — он не сразу сумел собрать слова. — Сколько времени? — Почти девять. Эван внимательно посмотрел на Адама и сразу же посерьёзнел. — Эй, ты как? — он осторожно коснулся плеча друга. — Выглядишь неважно. Всё в порядке? Адам покачал головой. — Нет, не всё в порядке. — Я так и знал! — в голосе Эвана зазвучала досада. — Это из-за этого Нотта, да? Что он тебе сказал? Адам словно начал возвращаться в реальность сквозь какую-то липкую паутину. И перед ним встала отчаянная, совершенно невыполнимая задача — как рассказать Эвану о том, что он, Адам, узнал от Дариуса, как заставить его поверить в это..? Видимо, этот вопрос, вставший перед ним во всей своей необъятности, на время лишил Адама возможности действовать. Эван тронул его за плечо, уже с настоящим беспокойством заглядывая другу в глаза. — Адам, ты вообще спал сегодня? Адам не мог бы ответить на этот вопрос. По здравому рассуждению, он не мог читать дневники матери двенадцать часов, но и хотя бы минуты, когда он выпадал из реальности — не думал — Адам не мог вспомнить. — Не знаю, — честно ответил он. Эван глубоко вздохнул, мягко отодвинул Адама на шаг назад, зашёл в прихожую и закрыл за собой дверь. Скинул ботинки и, потянув за собой Адама, прошёл на кухню. Его взору предстал жуткий беспорядок — стол был завален тетрадными листами, то тут то там прихваченными по несколько штук нитками и клейкой лентой; кухонные ящики были открыты, посуда произвольно раскидана по всей комнате, кое-где уже не посуда, а осколки; на спинке стула висело полотенце, перемазнное в крови и чём-то едко-оранжевом; остатки разнообразной нетронутой еды в пакетах и на тарелках частично стояли на столе, под столом, на кресле и плите. Эван растерялся лишь на мгновение — решительным жестом он поднял палочку, сдвинул на край стола все разложенные на нём бумаги и манящими чарами притянул маленький стеклянный чайничек и две чашки. Через пару минут Адам уже сидел за более-менее прибранным столом с чашкой крепкого чёрного чая в руках. — Рассказывай, — Эван был необычайно серьёзен. Адам набрал в грудь побольше воздуха и... так ничего и не сказал. Он смотрел на Эвана. На его сведённые в беспокойстве чёрные брови, прямой волевой нос, подвижные живые губы... Воображение само немного подправило эти аристократичные черты, вместе лица Эвана подставляя лицо мистера Розье. Как мало, оказывается, нужно изменить, чтобы из лица сына получилось лицо отца... — Адам, ты меня пугаешь. Эван осторожно похлопал Адама по руке, и Адам невольно вздрогнул — любое прикосновение, казалось, отдавалось болью в Метке. — Давай хотя бы в двух словах — что сказал тебе Нотт, что ты сейчас в таком состоянии? Адам сверхчеловеческим усилием воли заставил себя оставаться в реальности. Горячий чай немного привёл его в чувство. Он запоздало вспомнил, что не ел по меньшей мере часов пятнадцать. Он поставил чашку на стол и собрался с силами. — В двух словах... не получится. Это была чистая правда. Адам никак не мог сообразить, с чего начинать. Как подготовить Эвана к тому, что он собирается сказать? К этому вообще можно быть готовым..? Эван смотрел на него выжидающе и сочувственно. Адам глубоко вздохнул. Он должен рассказать всё. — Мой отец... — да, наверно, стоило начать с этого. — Его... убили, — каждое слово давалось Адаму с трудом. Он не мог бы сказать, что вспомнил то, что видел в Омуте Памяти, потому что и не забывал об этом ни на секунду, но картинка проступила чётче, заслоняя собой все остальные. Эван кивнул. — Ну да, мракоборцы. Адам покачал головой. — Нет. Не мракоборцы. А Тёмный Лорд. Эван тряхнул головой, будто кошка, на которую упала капля воды. — Что? — лицо его исказилось в чём-то между недоверием и удивлением. — Моего отца убил Тёмный Лорд, — повторил Адам, чувствуя, как от каждого слова внутри что-то сжимается. Лицо Эвана приняло выражение, с которым смотрят, когда опасаются резким словом обидеть человека, ляпнувшего страшную глупость. — Это Нотт тебе сказал? Адам кивнул. Он не без труда заставлял себя смотреть Эвану в глаза. — И ты ему поверил?! — казалось, это поразило Эвана много сильнее, чем слова Адама. — Но ведь это — я не знаю, как выразиться прилично — просто бред! Твой папа же был Пожирателем Смерти! Адам почувствовал, как его собственные эмоции начинают пробуждаться под влиянием эмоций Эвана. Но сказать, что именно чувствует, он бы не смог — всё сплелось в тяжёлый, липкий комок, слизью проливающийся в горло, холодом остающийся в животе и камнем ложащийся на грудь. — Да, — наконец сумел произнести он. — Да. Он был Пожирателем Смерти. И кто-то будто вытащил пробку из бутылки. Слова полились совершенно неконтролируемо. Захлёбываясь и перебивая самого себя, Адам рассказал всё. О маме, папе, Тёмном Лорде, Дариусе и мистере Розье. О дяде Даймонде и его лжи, о всём том кошмаре, который видел. Эван, видимо, догадался, что лучше его не перебивать и молча слушал. На его лице одно за другим сменялись изумление, неверие, гнев и почти что презрение, пока всё это не смешалось в то сострадательное выражение, с которым могут смотреть на душевнобольного. — Дядя Даймонд всё знал. Он отдал мне дневники мамы, — Адам кивнул на беспорядочные страницы и старые тетрадки на краю стола. — Там... Всё то же. Он поднял глаза на Эвана и понял, что ему не верят. Реакция Эвана была примерно такой, какую и представлял Адам. — Адам, папа же предупреждал тебя, что Нотт сумасшедший, — с видом учителя, который объясняет сложную тему, начал Эван. — Он просто повесил тебе на уши шерсть вампуса! — Нет! — воскликнул Адам, чувствуя, как внутри разгорается раздражение. — Эван, это правда! И дядя Даймонд подтвердил то же, и мама в дневниках пишет! — Но ведь твоему дяде тоже рассказал Нотт, — возразил Эван, — сам он ничего не видел. Адам опешил. — Ты думаешь... Ты думаешь, Дариус солгал дяде Даймонду?! Двенадцать лет назад? Зачем?! — Зачем? — Эван подался вперёд и глаза его вдруг вспыхнули догадкой. — Он пытается подорвать авторитет Тёмного Лорда! Может, он вовсе и не сумасшедший, а просто пытается посеять смуту в наших рядах! Адам, это очень серьёзно. Адам замотал головой. — Не говори ерунды. Дариус был лучшим другом папы! Эван словно и не слышал. — Извини, Адам, но он просто сыграл на твоих чувствах. Тебе хотелось узнать что-то и своих родителях, и он воспользовался этим в своих целях! — Да нет же! — Адам с трудом сдерживался, чтобы не закричать. Ну почему, почему всё должно быть так сложно?! — Ему нет никакой выгоды лгать, наоборот! Он просил меня даже вам с Ренгом и Вилли не рассказывать, всячески пытался убедить меня держать язык за зубами! — Потому что знал, что ты этого не сделаешь! — откликнулся Эван. — Вот и цель — как можно дальше распространить эту ложь! — Эван! — Адам почувствовал, что начинает терять контроль над своими эмоциями. — Тёмный Лорд убил моего отца! Убил! И хотел убить маму! — Этого не может быть, — произнёс Эван очень серьёзно. Адам никогда не слышал, чтобы он так говорил. — Ни один человек в здравом уме и твёрдой памяти не скажет подобную чушь. Тёмный Лорд убил Пожирателя Смерти! Адам почувствовал, как у него внутри медленно закипает гнев. — Да, именно так! Эван, открой глаза пошире! Вспомни, что мы знаем о Тёмном Лорде — ничего мы о нём не знаем! Ни-че-го! А то, что пишут в газетах?! Ты только на секунду представь, что это правда! Эван скептически скривил губы. — Ничего поумнее Нотт не придумал? Апеллировать «Пророком» — тоже мне доказательства! — Дариус показал мне свои воспоминания, — не сдавался Адам, — вот неоспоримые доказательства! Эван, ты не видел Тёмного Лорда двенадцать лет назад! — Ерунда! — безапелляционно возразил Эван. — Воспоминания можно изменить, это совершенно ничего не доказывает. Ох, Адам, ну и вляпался же ты... — Эван смотрел на него совершенно неуместным сочувствием. — Вляпались — очень верное слово! Вот только не я, а все мы! Эван, он убийца! Убийца! — голос Адама сорвался на крик. — Хватит, Адам! Как ты можешь так говорить?! — Я?! Как я могу так говорить?! Адам вскочил на ноги, чашка, которую он задел локтем, перевернулась, заливая чаем весь стол. Адам вскрикнул и, выхватив из кармана палочку, одним движением смахнул со стола дневники Анны. Все тетради и листочки зависли в воздухе, неспешно покачиваясь, и Адама вдруг озарило. Он порывисто схватил одну из тетрадей и сунул её под нос Эвану. — Вот, смотри! Или ты думаешь, что мама тоже хотела подорвать авторитет Тёмного Лорда? Дневник открылся на странице с вклееной заметкой из «Пророка». Эван притянул к себе тетрадь, а Адам выхватил из воздуха плавающую отдельно страницу — ту самую, с письмами ему и Теодору. Эван читал очень внимательно. Адам следил за ним, не отрывая взгляда. Эван поджал губы — совсем, как мистер Розье — нахмурился, и на какую-то долю секунды на его лице мелькнуло что-то, похожее на сомнение. А эта была, хоть и маленькая, но уже победа. — Ничего тут не написано, — голос Эвана, когда он отложил дневник, звучал глуховато. Адам потёр виски, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Нужно было получше продумать, что он будет говорить, как бы теперь не вляпаться в ещё более серьёзную беду... Хотя куда хуже, казалось бы. Но в одном Адам был уверен точно — он ни за что не допустит, чтобы его друзья оставались в неведении. Он будет бороться за них, чего бы ему это ни стоило. Эта мысль внезапно придала Адаму сил. — Эван, я понимаю, что ты мне не веришь, — он устало опустился на стул. — Я и сам не сразу поверил. Дай мне время, ладно? Он и сам не вполне понимал, что будет делать, но неожиданно понял, чего сейчас хочет больше всего — спать. Думать он будет позже. — Вечером приходите ко мне все вместе с Ренгом и Вилли. Эван вздохнул и поднялся из-за стола. — Ладно. Я скажу папе, что ты сегодня плохо себя чувствуешь. И заодно спрошу у него, что он об этом думает. — Нет, нет, нет! — спешно запротестовал Адам. — Это не должно выйти дальше нас четверых, я обещал Дариусу! Эван, пожалуйста, — добавил он, видя, что Эван колеблется. — Хотя бы ради нашей безопасности. Эван молча поджал губы. — Хорошо, — выдохнул он после продолжительного молчания. — Хотя я и считаю, что это неправильно — утаивать подозрения в заговоре, но я согласен подождать. Он уже направился к дверям, но Адам вскочил и схватил друга за руку. — Эван, пообещай мне, что никому, — Адам выделил это слово, — не скажешь то, что я рассказал тебе. — Ладно, ладно, не скажу, — нетерпеливо откликнулся Эван. — Пообещай! Адаму даже поплохело при мысли о том, что из-за его неосторожности с Дариусом может что-то случиться. Эван посмотрел на него в упор. В его глазах плясало раздражение. И Адаму вдруг пришла в голову странная мысль — ведь Эван всегда был лидером их компании, а сейчас Адам будто бы претендовал на это место, пытался координировать действия самого Эвана... — Обещаю, — голос Эвана прозвучал на удивление спокойно. Он осторожно оторвал дрожащую руку Адама от своего рукава и легко сжал его ладонь. — А ты ложись лучше спать. *** Дождь. Дождь повсюду. Он стекает по лбу и рукам, пропитывает одежду, которая тут же прилипает к телу мерзким холодом, хлюпает под ногами, и кажется, что ничего, кроме дождя, в мире не осталось. Серое небо, затянутое мокрыми тучами, большое и высокое. Необъятное и безучастное к тому, что происходит под ним. Адам стоит возле чего-то тёплого, прижавшись к нему насколько может сильно, и это тепло немного отгоняет царящие вокруг холод и сырость. Адам не сразу понимает, что тепло — это мама. Живая, настоящая мама. Пальцы Адама сжимают её тёмно-синее платье, словно он надеется, что это поможет ему удержаться и не утонуть в бесконечной массе дождя. Рядом появляется ещё что-то тёплое. Шоколадного цвета, большое и спокойное. Это папа. Насквозь промокший, но даже не тёплый, а почти горячий. Никакой дождь не может его потушить. Адам оказывается со всех сторон окутан теплом. Он прикрывает глаза, полностью растворяясь в чувстве защищённости, безопасности, тепла и сухости, но лишь на мгновение. К холодной, дождливой реальности его возвращает ломкий, тихий и какой-то очень далёкий голос мамы: — Тео... Неужели ничего..? — Не думай ни о чём, — голос папы тяжёлый, печальный. — Уезжайте. Билеты у тебя? — Да... Что-то шуршит. — Нет! — в голосе папы звучит страх. — Не доставай... Чтобы я... не увидел. Адам не может разглядеть лиц родителей, только слышит голоса — горькие, дождливые, застывшие на самом краю острого лезвия отчаяния. — Прости меня... — Адам едва различает эти слова. Голос мамы звучит глухо, прерывается. Она явно сдерживает слёзы, пряча лицо на груди папы. — Ты ни в чём не виновата, — его голос звучит твёрдо. — Это случилось бы рано или поздно, — в этих словах тоска. Тоска предопределённости, с которой ничего не сделаешь. — Уезжайте. Не думай обо мне. Мне он ничего не сделает. Адам слышит, что это ложь и понимает, что все это слышат. Но они молчат. А он, Адам, не молчит. Он протягивает к папе руку, цепляется за него, как утопающий за соломинку. Пальцы трясутся, всё тело колотит безудержный страх. — Папа, папочка, пожалуйста, не уходи! Не исчезай! Не оставляй нас! Не умирай! — горло сводит судорогой. Папа вдруг оказывается близко-близко, так близко, что Адам почти может рассмотреть его лицо. Почти — потому что оно беспрерывно меняется. То выглядит совсем молодым, то становится старше, с морщинками около губ, глубокие карие глаза то горят азартом, то тускнеют и западают, волосы то вьются мягкими волнами, то слипаются в бордовые от крови нелепые прядки... — Я вернусь, Адам, обещаю, — тонкие губы складываются в вымученную улыбку. — Просто подожди немного — вот увидишь, время быстро пройдёт. Я вернусь, и мы обязательно построим с тобой железную дорогу в гостиной, ладно? — в этих словах вся горечь ускользающей из пальцев жизни. Потому что никогда в этой гостиной не будет железной дороги. Папа прижимает его к груди, и его шёпот щекочет Адаму ухо: — Я люблю тебя, Адам. Помни... помни об этом всегда... — Тебе обязательно идти? — его собственный, но как будто чужой голос дрожит и срывается. Папа кивает и снова пропадает где-то в туманной завесе дождя. — Да, к сожалению, да... Несколько секунд тихо. Совершенно, абсолютно, звеняще тихо. Так, будто в этой пелене дождя уже никого не осталось. — Я люблю тебя, Анна, — голос папы дрожит. В нём отчётливого звучат сдерживаемые слёзы. — Я люблю вас... — Я люблю тебя, Тео... — словно эхо откликается мама, и её голос ломается где-то посередине. Адам чувствует, как папино тепло отдаляется, уходит куда-то, да и неважно, куда, но далеко — туда, где нет их. В холод и тишину дождя. — Тео! Мамино тепло срывается туда же, вслед за папиным. Пелена дождя вдруг разом расходится, небо вспыхивает ярко-красным, будто кто-то поджёг его заклинанием инсендио, и Адам видит их. Два силуэта на фоне горящего неба. Две фигуры, застывшие на клочке травы вплотную друг к другу. Два человека, которые не в силах отпустить друг друга. Они обнимают друг друга последний раз. Целуют друг друга последний раз. Они молчат. И молча делают шаг назад — каждый в свою сторону. Расходятся медленно, но неотвратимо, до последнего мига сжимая пальцы друг друга. Потом Адам уже не видит маму, видит только папу, уходящего в горящее небо. Поднимающегося всё выше и выше в алое зарево, будто большая птица, вздумавшая приблизиться к солнцу. — Папа! — голос срывается на отчаянный крик. — Папа! Адам чувствует, что летит вниз. Он вскинул голову и... проснулся. Он лежал на полу у дивана, всё тело била крупная дрожь. Он не помнил, когда и как выполнил просьбу Эвана, но проспал он недолго — часы показывали два. Адам с трудом соскрёб себя с пола и опустился на диван, не совсем понимая, кто он и где находится. Что это было? Сон или... воспоминание? У Адама было чёткое ощущение, что он уже видел это, словно заново проигрывал пластинку на граммофоне бабушки Роуз. Бабушка. Сердце Адам сжалось. «Твой отец совершил огромную ошибку» — как, оказывается, она была права! И как он был глуп и слеп, что не видел этого. Адам схватился за голову, до боли сжимая в пальцах прядки волос. Только благодаря сонливости мысли в голове слегка притормаживали, будто под воздействием импедименты. Иначе — Адам чувствовал — они разорвали бы его голову изнутри. Он снова лёг, даже не заметив этого, но уснуть больше не мог, наоборот — всё больше просыпался. Наконец отчаявшись провалиться в спасительное забвение, Адам перевернулся на спину, уставившись в потолок. Тяжесть во всём теле была такая, что, казалось, он никогда уже не сможет подняться, ходить, говорить. Но вдруг, среди этого беспроглядного киселя серых мыслей одна блеснула, словно золотой луч. Вечером к нему придут Эван, Ренг и Вилли. Ничего не знающие, ждущие от него каких-то слов... Он должен быть готов к этой встрече, он должен знать, что будет говорить, должен защитить их. Эта мысль помогла ему встать с кровати. За окном было пасмурно и опять стал наползать туман. В комнате сгустилась тень, и Адам почти физически ощутил, как стены давят на него со всех сторон. Он будто задыхался в этой тесной квартире. Адам рассеянно, с трудом понимая, что делает, накинул на плечи мантию и, толкнув плечом дверь, вышел из дома. Прохожих было мало. Он бесцельно побрёл по улице, не зная, куда и зачем идёт. Дышать постепенно становилось легче, прохладный ветер привёл его в себя, голова немного прояснилась. Но вместе с тем осознания — одно хуже другого — вставали перед ним со всей своей жуткой яркостью. Теперь Адам понимал, как счастливо было бы вновь забыться сном... Но он больше не имел на это права. На кладбище было тихо и пусто. С серого неба стал накрапывать дождь, и Адам был этому даже рад — солнце сейчас только раздражало бы. Он медленно пошёл между рядами могил, невольно отмечая, как много было совсем новых надгробий. И почему он никогда не думал о том, сколько волшебников погибло в этой войне? А сколько ещё погибнет..? Адам не знал, как сумел выскрести откуда-то из глубины памяти путь, по которому ходил считанное количество раз в жизни. Но, поплутав по узким дорожкам, поросшим травой, он в конце концов вышел к цели своего путешествия — аккуратному надгробию тёмного камня с бронзовой табличкой, на которой золотились ровные буквы: «Анна Розетта Эйвери» и ниже: «15.03.1927 — 26.07.1966» Адам никогда не любил ходить сюда. Бабушка Роуз и дядя Даймонд обычно навещали могилу по крайней мере раз в год, но Адам почти никогда с ними не ходил. Ему всегда становилось тяжело и неуютно. В детстве надпись на камне казалось ложью — мама не могла умереть, исчезнуть из этого мира! Она обязательно приедет, вернётся к нему... когда-нибудь. Потом, когда он осознал, что всё правда, было слишком больно лишний раз видеть неоспоримое доказательство своего сиротства и одиночества. Сейчас Адам был здесь впервые за много лет. На могиле росли несколько кустиков сиреневой лаванды, у самого надгробия стояла маленькая плетёная корзиночка, в которой ещё оставались крошки теста — наверняка бабушка Роуз оставила, когда приходила в прошлый раз. Адам опустился на колени на влажную от дождя землю и до боли в глазах вгляделся в золотые буквы, будто надеясь увидеть что-то кроме того, что там было написано. Что бы сказала бы мама, узнав, что всё повторилось? Что её кошмар оказался цикличен? Что он, Адам, совершил ту же ошибку, что и папа? Почему. Почему?! Что это — случайность, злой рок, предопределённость, заложенная ещё тринадцать лет назад? Почему он пошёл по тому же пути, почему оступился в том же месте? Конечно, здесь есть вина дедушки Юлиануса, дяди Даймонда, мистера Розье, но всё это никак не отменяет того, что он совершил эту ошибку. Нет, совсем не это он имел в виду, когда думал о том, что хочет пойти по отцовским стопам! Что бы сказали родители, если бы узнали об этом? Были бы в ужасе, как Дариус, который каким-то чудом (или наоборот — кошмаром) сумел выжить и прожить эти двенадцать лет? Огорчились бы, разозлились? Адам никогда этого не узнает. — Что мне делать... — прошептал он, словно золотые буквы могли дать ответ. — Скажи, что мне делать?! Этот вопрос он задавал себе чаще всего за последние часы. Что делать? Как жить дальше? Если вообще жить — то как? Адам не знал, сколько просидел так, не понимая, слёзы или дождь струятся по щекам, не чувствуя земли под онемевшими пальцами и не видя уже проклятых букв. Между веток рябины, склонившейся почти к самой могиле, паук упрямо плёл свою паутину, порванную дождём. Адам смотрел на него, почти что ослепшими от слёз глазами, и ему казалось, что паук закутывает его в эту паутину, как в саван. И паука не остановить, ему не помешать, он, словно вестник рока, будет плести свою паутину снова и снова, не обращая внимания на слабые трепыхания пойманной жертвы... Зачем вставать с холодной земли? Зачем куда-то идти и что-то делать? Зачем стараться собрать осколки жизни, если каждый ранит ладони глубже и глубже? Ради чего... жить? На кладбище по-прежнему было тихо и пусто. *** Адам едва мог вспомнить, как оказался дома. Жить его заставляла одна-единственная мысль, и он повторял её себе, как мантру — «рассказать Эвану, Ренгу и Вилли». Эта тяжёлая задача на ближайшие часы стала смыслом существования, целью, за которую лучше было не заглядывать. К приходу друзей Адам успел кое-как подготовиться к разговору и чувствовал себя намного более уверенно, чем в тот момент, когда утром стоял перед Эваном, едва имея силы держаться на ногах. Он разложил на столе дневники мамы, несколько газет, которые ему удалось найти у себя, и, меряя квартиру быстрыми, нервными шагами, вслух повторял основные пункты заготовленной речи. Тяжёлая безысходность сменилась лихорадочным возбуждением. Каким-то краем сознания Адам понимал, что обманывает себя — разговор с друзьями не только не решит вопросы, но, напротив, лишь ещё больше усложнит и усугубит ситуацию, но он позволил себе полностью погрузиться в этот самообман только для того, чтобы не думать о настоящей проблеме. Эван, Ренг и Вилли пришли в шестом часу. Адам сразу понял, что Эван уже успел обмолвиться об их утреннем разговоре — лицо Ренга закрыла та холодная маска, которая означала у него крайнюю степень напряжения и тревоги, Вилли казался очень взволнованным и почти испуганным, на лице же Эвана застыло упрямое выражение недоверия. Адам даже испытал некоторое облегчение — хотя бы сквозь первый шок ему не придётся продираться. — Проходите. Он провёл друзей на кухню и разлил по трём кружкам давно уже заваренный чай. — Адам... — неуверенно окликнул его Вилли, обхватив кружку обеими руками, будто стараясь их согреть. — Ты как..? Адам остановился у стола, глядя на них. На тех, кого, если бы пришлось подбирать слово, он назвал бы своей семьёй. Он скользнул взглядом по упрямо поджатым губам Эвана, встревоженно изогнутым бровям Вилли, напряжённо прищуренным глазам Ренга... Что будет с ними дальше? С каждым по-отдельности и со всеми вместе..? Не отвечая на вопрос Вилли — что он мог сказать? — Адам сел на стул. Неудобно, боком, так чтобы приходилось всё время держать спину. Но так он точно знал, что останется в реальности. — Судя по всему, Эван уже кое-что вам рассказал, — начал он. — И, как я понимаю, вы дружно сочли, что я в лучшем случае сошёл с ума, — он невесело усмехнулся. Вилли хотел что-то сказать, но Ренг остановил его быстрым движением руки, и Адам был ему благодарен. — Сейчас я постараюсь вкратце изложить то, что рассказал мне Дариус Нотт, — продолжал он. Адам сцепил руки в кулаки, радуясь, что под столом никто этого не видит, глубоко вздохнул и заговорил. Его слушали, не перебивая. Он старался не смотреть на друзей, боясь, что собьётся и не сможет продолжать. Но взгляды, которые он чувствовал на себе, обжигали, будто инсендио. Напряжённый — Эвана, недоверчивый — Ренга, испуганный — Вилли. К концу рассказа Адам чувствовал себя выжатым бубон-тюбером. Не дай Мерлин, ему придётся хоть ещё один раз повторять это снова! — То же самое подтверждает дядя Даймонд, — каждое слово давалось с трудом. — Он отдал мне дневники мамы, — Адам кивнул на стопки листов на столе, выигрывая несколько секунд, чтобы заставить голос не дрожать. — Там... — бесполезно. Остаток речи вылетел из головы, горло перехватило болезненной судорогой. Адам стиснул зубы, стараясь сдержать слёзы, но его буквально разрывало изнутри. Скрипнул стул, послышались торопливые шаги, и через мгновение Адам почувствовал, как его плечи обхватили чьи-то подрагивающие руки. Вилли. На какое-то мгновение Адам прикрыл глаза, полной грудью вдыхая едва уловимый свежий, летний аромат, который окутал его со всех сторон, и стало чуть легче. Будто хотя бы один из осколков разваливающейся жизни остался на своём месте. Адам поднял голову, слегка отстраняясь от Вилли, и с благодарностью взглянул на него. Вилли был бледен, рука его, всё ещё лежавшая на плече Адама, подрагивала. — Адам... — в его голосе звучали отголоски слёз. — Это... Это может быть правдой? Адам заставил себя кивнуть. — Нет, разумеется! — резко воскликнул Эван. Мир снова начал дробиться на осколки с неровными, острыми краями. Адам перевёл взгляд на Эвана. Его зелёные глаза буквально пылали недоверием. — Я уже говорил это и повторю ещё сколько хочешь раз — это глупость и выдумка Нотта! Я спросил папу... На какое-то мгновение у Адама всё помутилось перед глазами. — Я ведь просил не рассказывать! — выдохнул он, чувствуя, как его переполняет что-то, что, наверно, должно было называться гневом. — Да не говорил я про твоего Нотта, — отмахнулся Эван. — Спросил только, как начиналось дело Тёмного Лорда, и кто был с ним в самом начале. У Адама немного отлегло от сердца, пусть он и понимал, что Дариус, вероятнее всего, сказал бы, что риск всё равно был слишком велик. — И что он ответил? — поинтересовался Адам. Эван пожал плечами и отвёл взгляд. — Ничего определённого. Твоего отца упомянул. Но сказал, что никто из первых Пожирателей Смерти не был несогласен с Тёмным Лордом. — Это звучало не совсем так, — впервые за весь разговор подал голос Ренг. — Он сказал «с Тёмным Лордом не спорят», — голос Ренга звучал глуховато, будто, говоря, он обдумывал что-то другое. — Одно и то же, — поморщился Эван. В голове Адама словно вспыхнул свет. — И вовсе нет! Это же подтверждение! «с Тёмным Лордом не спорят»! Конечно, не спорят! Те, кто пытался спорить — мертвы! — Глупость! — вскинулся Эван. — Мистер Розье был там! — Адам почувствовал, что начинает выходить из себя. — Он сидел за тем столом, он не дал Дариусу помочь папе! Он был готов убить моих родителей! — Не смей так говорить о моём отце! — Эван вскочил с места, и на какую-то дикую секунду Адаму показалось, что сейчас он выхватит волшебную палочку. — Эван, не надо! — поспешил вмешаться Вилли. — Вспомни церемонию у Лестрейнджей! Положа руку на сердце, она не показалась тебе... жутковатой? А если... — в голосе Вилли зазвучал отчётливый страх. — Если... — Не может быть никакого «если»! — Эван опустился обратно на стул, но лицо его всё ещё буквально полыхало гневом. — Если слов Дариуса вам недостаточно, вот дневники моей мамы, — Адам сгрёб со стола стопку листов пергамента, которая рассыпалась от резкого движения Эвана. — Вот! — он указал на обведённые карандашом места. Вилли сразу же склонился к тетрадям, Ренг, словно вернувшись наконец в реальность, тоже придвинул к себе несколько листов. Его лицо оставалось для Адама непроницаемым, но по тому, как Ренг поджал губы, Адам с облегчением подумал, что, возможно, убедить его будет проще. Какое-то время на кухне было тихо, слышалось только шуршание тетрадных страниц. Эван демонстративно смотрел в сторону, но Адам видел, что и он иногда бросает взгляд на листы пергамента в руках Вилли и Ренга. Адам откинулся на стуле, безуспешно пытаясь привести мысли в порядок. У него остался по крайней мере ещё один аргумент. — И вспомните газеты, — произнёс он негромко. — Помните все те бедствия и катастрофы, которые приписывают Пожирателям Смерти? А что — допустите только на миг! — если хотя бы половина из этого правда? Эван презрительно фыркнул и красноречиво закатил глаза, но Адам заставил себя продолжать. — Вот, например, ураган в Корнуолле, — он взял в руки сложенный вдвое Ежедневный Пророк за первое июля (неужели это было всего лишь вчера?), лежавший на столе. — А ведь Дариус, мистер Лестрейндж и ещё кто-то как раз отправлялись куда-то по заданию Тёмного Лорда! — Георгин тоже, — вдруг тяжело произнёс Ренг и, отложив половину тетради, которую держал в руках, взял из рук Адама газету. — Он прислал мне сову, — произнёс он почти с отвращением, не отрывая взгляда от «Пророка». — Хотел поговорить, — Ренг скривился, — писал, что вернётся вечером в субботу... Глаза Вилли вдруг округлились. — ...из Корнуолла... — прошептал он едва слышно. Ренг только кивнул. — Это совершенно ничего не значит! — вмешался Эван. — Вы пытаетесь натянуть сову на хрустальный шар! — Но ведь сходится! — воскликнул Адам. — Эван, раскрой наконец глаза! Я видел это сам! — Воспоминания — не доказательство! — Это важный момент, Адам, — Ренг оторвался от газеты. Глаза его потемнели, став почти серыми, всё лицо искажала какая-то гримаса, значение которой Адам не мог до конца понять. — Подделать воспоминания так, чтобы это было незаметно, очень сложно. Ты уверен... — Да. Я уверен, — Адам даже не дал Ренгу договорить. Внутри всё кипело. — Воспоминания не были изменены. Вилли коротко охнул, и лицо его стало почти такого же цвета, как выпавший из рук пергамент. Он тяжело опустился на стул, переводя полный ужаса взгляд с Адама на Ренга, с Ренга на Эвана и обратно. — Но как же так... Этого ведь не может быть... — Конечно, не может! — Эван развернулся к ним, гордо вздёрнув подбородок. И Адам вдруг понял, почему выражение лица Эвана показалось ему таким знакомым. Именно так Эван смотрел на старшекурсников, задиравших Вилли, именно этот взгляд Адам видел у него, когда они вдвоём остались против четверых гриффиндорцев, именно так выглядел Эван, отвечая профессору Слизнорту тему, которую не успел выучить. Вызов, за которым скрывалась... неуверенность. Адам пристально посмотрел Эвану в глаза, и тот с трудом удержался, чтобы не отвести взгляд. — Ты ведь сам понимаешь, что это правда, — тихо произнёс Адам, стараясь обуздать свой гнев. — Всё сходится. Слова Дариуса, подтверждённые словами дяди Даймонда, воспоминания, дневники мамы, даже то, что говорил мистер Розье. И, если подумать, нам об этом твердили уже давно, — он кивнул на газету в руках Ренга, — но мы были слишком... — Адам не мог подобрать подходящего слова. В горле запершило. Хотелось кричать и плакать одновременно. Почему, почему ему не верят?! — Это всё ничего не значит, — упрямо повторил Эван. — Есть много тех, кому выгодно дискредитировать Тёмного Лорда, в первую очередь — Министерство! И я ни капли не удивлюсь, если Нотт работает на него! — А моя мама?! — Адам даже не заметил, как вскочил из-за стола. — Тёмный Лорд приказал убить её! И почему! Лишь потому, что она была магглорождённой! — Революция не бывает без крови, Адам! — в голосе Эвана внезапно зазвучало вдохновение, глаза его вспыхнули. — Иногда для блага нужно жертвовать и даже убивать, без этого никак! На какое-то мгновение у Адама закружилась голова. Всё тело словно окатило кипятком. Он резко стиснул кулаки, но гнев было не удержать. — Ради блага?! — Адам даже задохнулся от ярости. — А ты бы пожертвовал мной? Ренгом? Вилли? Если бы он приказал тебе, ты убил бы кого-то из нас? Эван побледнел и сделал шаг назад. — Адам... — ошеломлённо прошептал Вилли. — Ответь, — Адам смотрел Эвану прямо в глаза. — Ответь, Эван, ты бы пожертвовал мной ради блага? — Адам, не говори глупостей... — пробормотал Эван. — Отчего же это глупость? — Адам чувствовал, как каждая клеточка его тела наполняется холодной яростью. — Мы все полукровки! Чем мы лучше моей мамы?! — Но я ведь не об этом, Адам! — воскликнул Эван, всё ещё смертельно бледный. — Ты... да и все вы с нами... на нашей стороне... — Да? — перебил его Адам. — А папа не был на стороне Тёмного Лорда? — Хватит! — Вилли вскочил. В его голосе звучал почти панический страх. Адам осёкся на полуслове, Эван вздрогнул, будто от удара. Ренг неожиданно поднялся, кинув «Пророк» на стол, и в несколько порывистых движений обошёл всю кухню. — Если мы допускаем, что слова Нотта — правда... — пробормотал он. — Не допускаем! — взвился Эван. — Но Эван, вспомни слова мистера Розье! — почти взмолился Вилли. — Помнишь, когда Адам спрашивал его про Нотта? Он ведь что-то недоговаривал, пытался скрыть! — Не смейте оскорблять мою семью! — Эван сорвался на крик. — Не смейте! Обвиняя Тёмного Лорда, вы обвиняете нас! — Тихо! — Ренг не повышал голоса, но его шёпот, больше похожий на шипение, без труда перекрыл крик Эвана. — Сейчас не время для ссор, если мы хотим что-нибудь понять! Эван без сил рухнул на стул и обхватил голову руками, будто стараясь удержать разваливающуюся на куски колбу. На несколько минут стало совершенно тихо. — Но если... — Вилли явно безуспешно старался собраться с мыслями. — Если это действительно так... Что нам делать? Этот вопрос, который впервые прозвучал вслух, повис в воздухе свинцовой тяжестью. — Адам прав! — голос Вилли задрожал и сорвался. — А если... если следующими будем мы? — Не будем! Конечно, не будем! — Эван вскинул голову. — Мы ведь с ним! С ним заодно! — Да?! — Адама затрясло. — После всего, что ты слышал, ты с ним заодно?! Ты веришь в его слова о светлом будущем? Такого будущего ты хочешь? Опомнись! Нам лгали всё это время! Лицо Эвана вспыхнуло. — Ты, ты... — он задохнулся, не в силах говорить от переполнявшей его ярости, — ...ты обвиняешь папу?! — рука Эвана дёрнулась к карману мантии, но раньше, чем он успел достать палочку, перед ним кинулся Вилли. — Остановитесь! — он широко развёл руки, закрывая Адама, стоящего по другую сторону стола. — Пожалуйста, хватит! Но Эвана было не так-то просто остановить. — И ты тоже? — глаза его сузились до яростный щёлок. — Ты тоже считаешь виноватым моего отца? Да вы все тут с ума сошли! — закричал он неожиданно. Вилли отпрянул, пошатнулся и наверняка упал бы, если бы Ренг его не подхватил. Он закрыл Вилли плечом, будто загораживая его от Эвана, и Адам увидел, как в его глазах мелькнула злость. И его будто облили ледяной водой. Адам словно увидел эту ситуацию со стороны — Эвана, рука которого всё ещё лежала на кармане с волшебной палочкой, Ренга, стоящего напротив него, низко опустив голову, будто ящерица, готовящаяся атаковать, и испуганного, дрожащего Вилли, явно не знающего, что ему теперь делать. Неужели... Неужели они могут стать врагами..? Одним движением Адам оказался между ними. — Давайте не убивать друг друга раньше времени, — он старался говорить как можно спокойнее. — Вилли прав, мы сейчас все в одной лодке. Эван сделал шаг назад, но выражение его лица ясно говорило, что он не отказывается от своих слов. — Я думаю, нам пора, — произнёс Ренг, не давая Эвану заговорить. — К этому вопросу предлагаю вернуться завтра. — Завтра! — вдруг воскликнул Эван совершенно с другой интонацией. — Заморочили мне голову, едва не забыл! Завтра мы получим первое задание от Тёмного Лорда! Мне папа утром сказал. В комнате стало тихо. Ренг переводил взгляд с Эвана на Адама и обратно, и Адам видел в его глазах сомнение. — Мы можем... отказаться? — робко подал голос Вилли. Адам хмыкнул. — Папа пытался. — «С Тёмным Лордом не спорят», — сумрачно откликнулся Ренг. — Но вы ведь не пойдёте, правда? — Адам встревоженно заметался взглядом по лицам друзей. Все молчали. — Можно же придумать предлог, как-нибудь объяснить! Что угодно, только не..! Адам не мог поверить в происходящее. После всего, что он им сказал, они готовы идти на задание Тёмного Лорда?! Продолжать поддерживать его?! — Хорошо бы знать, с чем имеешь дело, на практике, — наконец заговорил Ренг. Вилли отвёл взгляд и стал нервно заламывать руки. — А если он догадается, что мы... имеем что-то против? Что будет тогда..? — в его голосе звучала почти что паника. — Ничего хорошего, — фыркнул Эван. — А о глупостях, которые говорит этот Нотт, нужно рассказать папе. — Нет! — одновременно вскрикнули Адам и Вилли. — Эван, ты обещал! — вскинулся Адам. — Это небезопасно и для Адама тоже! — взмолился Вилли. Эван поджал губы, и впервые в жизни Адам увидел в его взгляде настоящую враждебность. В животе что-то болезненно скрутилось. — Делать выводы рано, — вмешался Ренг. — Вы как хотите, но это без меня, — выдохнул Адам. Говорить становилось всё тяжелее. — Мы скажем, что ты всё ещё плохо себя чувствуешь, ладно? — Вилли словно невзначай коснулся локтя Адама. — Не то, что бы это будет ложью, — пробормотал Адам. — Идите, вам завтра рано вставать, — он не хотел, чтобы это прозвучало грубо, но говорить спокойно сейчас не мог. И друзья поняли его. Собрались быстро, молча и стараясь не смотреть друг на друга. Адам проводил их до дверей. — Доброй ночи, — Вилли попытался улыбнуться, но безуспешно. Ренг только рассеянно кивнул, явно думая о чём-то другом. Адам перевёл взгляд на Эвана, отчаянно желая, чтобы тот что-нибудь — хоть что-нибудь! — сказал, но Эван опустил голову и, махнув рукой в знак прощания, трансгрессировал. Через несколько секунд за ним последовали Ренг и Вилли, и Адам остался один. Он закрыл дверь, тяжело, держась за стену, дошёл до дивана и лёг, даже не расстелив кровать. Что будет с ними? С ними четверыми? Неужели их пути могут разойтись? Неужели всего, что сказал Адам, недостаточно? С другой стороны — что он может предложить им? Сопротивление? Бесполезно. Побег? Невозможно. Что остаётся? Смерть либо служение. Разве это выбор? Нет, это выбор без выбора. Выбор, в котором нет правильного решения. И всё же им всем придётся его сделать. *** Адам проснулся от громкого, почти оглушительного стука. Он вскочил, едва продрав глаза, схватил с прикроватной тумбочки сразу две палочки, одну тут же выронил неловкими после сна пальцами и наконец огляделся. Стучали в окно. На наружном подоконнике Адам увидел большого песчаного цвета филина с огромными ярко-оранжевыми глазами, укоризненно глядящими на заспанного Адама. Наконец придя в себя после внезапного пробуждения, Адам взмахнул палочкой и открыл окно, впуская филина в комнату. Тот шевельнул мягкими ушками, тяжело перелетел на письменный стол и, балансируя на самом краю, протянул Адаму лапку с привязанным к ней письмом. Адам не без опаски отвязал письмо и развернул явно спешно сложенный вчетверо лист пергамента. В первую секунду он показался ему пустым, но потом на самом краю листа появились, будто их быстро написала чья-то невидимая рука, неровные торопливые буквы «обнаружь». Почерк показался Адаму смутно знакомым. Он лихорадочно заморгал, спросонья не в силах сообразить, что происходит, но филин, видимо, решив помочь, пребольно клюнул его в руку. Адам коротко вскрикнул, но зато пришёл в себя. — Апарекиум, — произнёс он, направив палочку на пергамент, и на нём в то же мгновение появились несколько строк, написанных наклонным летящим почерком: «Адам! Знаю со слов Блейна, что ты плохо себя чувствуешь, но тебе нужно прийти в Лестрейндж-патримон. Обязательно! Приходи к трём пополудни. Я встречу тебя. Ничего не предпринимай, ни с кем не заговаривай. Ответ не пиши, письмо сожги. Буду ждать тебя ровно до десяти минут четвёртого, больше не смогу. Дарий.» Адам медленно отложил письмо, колеблясь, следовать ли совету. Но во всём кошмаре, творившемся вокруг, Дариус был единственной фигурой, вызывающей доверие. Если Адам не мог положиться на него, значит, не мог положиться ни на кого. — Инсендио, — шепнул Адам, и письмо Дариуса вспыхнуло, через мгновение став горстью пепла. Филин, словно только этого и дожидался, довольно ухнул и вылетел в окно. Адам тяжело опустился на кровать. Часы показывали почти двенадцать. Он наконец стряхнул с себя дремоту и начал соображать. Он совсем не был уверен, что хочет ещё раз оказаться в Лестрейндж-патримоне. Воспоминания о толпе безликих ничего не выражающих костяных масок и лице Тёмного Лорда, похожего на череп много больше, пусть оно и было открыто, вызывали страх, гнев, отвращение... ненависть. Чёрная, жгучая, поглощающая всё ненависть вдруг всколыхнулась в душе Адама, заставив его до боли впиться ногтями в собственные ладони. Искалечить. Разорвать. Уничтожить. Убить. И не важно, будет ли он жив после этого. Какая разница! Жизнь, смерть — всё едино! Чем жизнь лучше смерти? Она не имеет ровно никакого смысла. А умрёт он хотя бы с осознанием того, что сделал хоть что-нибудь. Адам рывком поднялся с кровати, обшаривая взглядом комнату и стараясь вспомнить, куда дел волшебную палочку. Его ивовая палочка почти сразу нашлась на полу у кровати, но только что он явно пользовался не ей... При вторичном осмотре на столе обнаружилась другая — терновая — палочка. А он даже не заметил, что держал в руках не свою палочку, а палочку отца... Адам поднял ивовую палочку и положил её на стол, рассматривая обе в косых лучах солнца. Тёмная терновая палочка с утолщением у рукояти плавно изгибалась, становясь тоньше к притуплённому концу, чем невольно напомнила Адаму старую, крепкую ветку дерева. Он прикоснулся к ней кончиками пальцев. Прочная. Надёжная. Она помнит, каково это — сражаться против Тёмного Лорда. Она помнит папу. Она столько пережила... Адаму казалось, что вся сила и мудрость этой палочки входят в него через кожу. Ивовая палочка в сравнении с ней казалась совсем тонкой и маленькой. Наивно светлая, ровная, правильной формы, с острым концом и каким-то странным, алеповатым, совершенно ненужным украшением рукояти. И как Адам раньше не замечал, какая она неказистая, почти игрушечная..? Когда он держал её в руках, он был совсем другим человеком. Адам даже не мог вспомнить, что думал и чувствовал тогда, до вчерашнего дня (неужели только вчерашнего?), когда реальность превратилась в сплошной кошмар. Игры кончились. Чем поможет ему теперь игрушечная палочка? Пальцы Адама решительно сомкнулись на неровной рукояти терновой палочки. Ивовая, нелепая и одинокая, будто сломанная игрушка, осталась лежать на столе.