Часть 1

Мир был серым. Не белым, не чёрным — серым. Как пепел. Как рубашка, выцветшая от слишком долгого горя. Как небо перед бурей, когда не знаешь — будет ли дождь, или просто сгорит всё к чертям. Наби открыла глаза. Сначала — боль. Не физическая. Не сразу. Сначала — другая. Та, что приходит раньше тела. Боль в груди, в голове, в самой сердцевине. Как будто внутри что-то мёртвое пошевелилось. Как будто ты проснулась в теле, которое уже не твоё. Она попыталась пошевелиться. Плохо. Очень плохо. Спина — как после пытки. Тяжесть. Ломота. И… пустота. Она замерла. Резкий вдох. Не поверила. Подняла руку. Дотянулась. Пальцы скользнули по ребрам. По коже. По… — Нет… — шепот сорвался с её губ. Крылья. Её крылья. Их не было. Точнее… они были. Но не до конца. Только основание. Изорванные перья, сожжённые обломки того, что когда-то делало её… ею. Белоснежное, теперь запекшееся алым и чёрным. Как будто кто-то вырвал из неё часть души и бросил в грязь. Она вскрикнула. Не от боли. От того, что почувствовала себя ничем. Пустой. Беспомощной. Как тогда — в той школе. До всего. До Сирина. До песни. — Хёнджин! — сорвалось у неё, хрипло, в панике. Он был рядом. Тихий, как всегда. Сидел у стены, голова опущена, чёрные крылья сложены, будто защищают небо от её взгляда. Он поднял глаза. Мягко. Но в них была ярость. Не к ней. К миру. К тем, кто это сделал. — Ты жива, — сказал он. Просто. Почти по-детски. Она посмотрела на него. Его руки были в крови. Не её. Она знала это. Он держал её, когда она теряла сознание. Нес. Убивал. Защищал. Но ей было всё равно. — Они… — прошептала она, — они сломали меня. — Нет, — он подошёл ближе. Осторожно, как будто она была стеклом. — Они просто забыли, кто ты. Она отвернулась. Горло сжало. Перед глазами всплыли лица. Минхо. Его руки, что когда-то поднимали её на смех. Мара. Её глаза, полные молчаливой поддержки. Ребёнок. Кимёль. Смех. Дом. И вот теперь — шрамы. Не только на теле. На душе. Она закрыла глаза. Одна слеза скатилась по щеке. Он не стал её стирать. Просто сел рядом. Не говорил. Просто был. Ночь падала на руины. Ветер играл с обрывками перьев. Её крылья умерли. Но внутри, в самых глубинах — что-то шевелилось. Что-то, что не умрёт просто так. Потому что бабочка может и сгореть — но если она оживёт, её крылья станут огнём. Прошёл месяц. Они спрятались в руинах старого города — там, где даже Сирин не поёт. Среди выцветших граффити, заросших виноградом бетонных конструкций и когда-то ярких вывесок, чьё неоновое сердце умерло ещё до апокалипсиса. Наби не вставала. Её тело было целым, но изломанным. Внутри — будто пусто. Иногда она просто смотрела в потолок, не моргая. Иногда — кричала во сне, зовя тех, кого уже не простит. Часть крыла — отрублена. Восстановиться быстро она не могла.Крылья… росли медленно. И больно. Белое перо тянулось из лопатки, а следом — алое. Цвет крови, цвет памяти. — "Скоро," — говорил ей Хёнджин, — "они снова будут сильными. Как ты." Он заботился. Он готовил еду. Он приносил ей музыку — старый плеер с остатками батареи, тихие аккорды, что лечили. Он шутил. И даже улыбался. Она почти не отвечала. Но в её взгляде появилась искра. Она видела, как он сжимал её ладонь, даже когда она была холодной. Видела, как его крылья укрывали её по ночам. Как он шептал ей сказки, выдумывая их на ходу, будто снова были детьми. Прошёл год. Вирус охватил всё. Человечество — исчезающее слово. Но они — жили. Не выживали. Жили. Они смеялись, прятались от дождя под обломками крыши, готовили еду на костре из книг, читали друг другу страницы, пока те не сгорали. Иногда — просто танцевали под музыку ветра. Он называл её бабочкой. Она — называла его домом. Никто не приближался. Даже мутанты обходили эти руины. Они чувствовали: здесь живут два Бога. Один белый. Один чёрный. И между ними — покой. --- Мир не умер. Он просто стал тише. И в этой тишине, среди обломков некогда великого города, где вывески «SALE» теперь читаются как «SILENT», они нашли то, что никто не ожидал: покой. Наби проснулась раньше него. Луч солнца пробрался сквозь трещину в крыше и лёг на её лицо. Крылья — уже почти выросли. Новые. Странные. Почти живые. У основания — чисто-белые, почти небесные. Но по краям — алый цвет, будто огонь прошёлся по перьям, оставив память о боли. Она поднялась, босая, и на цыпочках прошла мимо Хёнджина, укрывшегося под её старым плащом. Он спал, как ребёнок. Один глаз приоткрыт — привычка, как у зверя. Но она знала: он ей верит. Во сне он всегда беззащитен. Наби вышла на крышу. Пыльный город потягивался под утренним светом. Вдалеке — покосившийся билборд, где всё ещё виднелась фраза: “Better Future Starts Today”. Смешно. Она закрыла глаза и вдохнула. Воздух был тёплый. Спокойный. Сзади — лёгкий шорох. — Ты не умеешь вставать тихо, — сказала она, не оборачиваясь. — Я умею. Просто хочу, чтобы ты это замечала, — голос Хёнджина был всё ещё сиплый после сна. — Доброе утро, бабочка. Она чуть улыбнулась. Он подошёл ближе и обнял её сзади, опираясь подбородком на её плечо. — Пахнешь солнцем и пеплом, — пробормотал он. — Это ты про меня или про мир? — И то, и другое. Но ты — вкуснее. Она тихо рассмеялась. Он прижал её сильнее, и на секунду они замерли. Словно всё, что существует — только это утро. Только эти руки. Только этот город, который больше никто не требует спасать. --- Позже он готовил завтрак. На огне из старых книг и досок. Сковородка, покрытая сажей, шипела, пока жарилась консервированная фасоль с луком. Он пел — фальшиво, но с душой. Наби сидела на разбитом окне, ногами наружу, и рисовала что-то на обрывке бумаги. Каждый её рисунок — как фотография из памяти: лицо Кимёль, смешной смех Мары, строгий взгляд Минхо. Но рядом с ними — он. Хёнджин. Всегда рядом. — Ты любил их? — вдруг спросила она. Он замолчал. Потом пожал плечами. — Я не успел. Всё время думал, что будет время. — А ко мне когда успел? — Ты просто пела, — сказал он просто. — А я захотел слушать. --- Они ели на крыше. Болтали. Он рассказывал, как пытался приготовить омлет, но спалил весь нижний этаж. Она рассказывала, как однажды хотела стать учительницей, но боялась детей. Они вспоминали старое. Смеялись. Жили. Позже они играли в карты. Он жульничал. Она делала вид, что не замечает. Потом танцевали. Под тишину. Просто кружились среди пепла. В её крыльях запутался солнечный свет. В его глазах — она. — Если бы мир не умер… — начала она. — …я всё равно выбрал бы тебя, — перебил он. Она замерла. Потом медленно прижалась к нему лбом. — Ты не боишься, что я снова стану птицей? Он провёл рукой по её крыльям. — Если ты улетишь — я пойду за тобой. Даже в огонь. --- Вечером они лежали на старом матрасе, под открытым небом. Наби лежала на его груди, слушая его дыхание. Он гладил её волосы, а на губах играла слабая улыбка. — Ты знаешь… — прошептала она. — …я почти забыла, как звучит страх." Он поцеловал её в лоб. — Потому что ты стала тем, чего сам страх боится. --- Они заснули, обнявшись. А где-то вдалеке, на горизонте, начали дрожать огни. И шёпот снова проснулся. Мир готовился напомнить о себе. Но пока… был только этот день. И больше им ничего не нужно. Бункер — Смотри, она улыбается… Голос Мары дрожал, но пальцы были уверенными. Она держала крошечные пальчики в своей руке. Девочка на её руках шевельнулась, как будто понимала, что в этом месте всё слишком хрупко. Она родилась среди бетона, среди гниющей воды и серых стен. Но всё же — родилась. Минхо стоял рядом, не зная, что сказать. Он просто смотрел. На её лицо. На маленький нос. На слабую грудную клетку, которая едва заметно поднималась. Живая. Она была жива. Это было уже чудом. — Как мы её назовём? — спросила Мара, не отрывая взгляда. Он сглотнул. — Не знаю. Как ты хочешь? Она посмотрела на него. Глаза — уставшие. Красные. Но в них было что-то… решительное. Почти угрожающее. Как у волчицы. — Наби и я… когда-то дали обещание. Если однажды у нас появится ребёнок — мы дадим ему имя друг друга. Тишина. Он кивнул. Понял. — Значит... её зовут Наби? Мара закрыла глаза. — Нет. Ханна. --- Снаружи бункера умирал мир. Внутри — он гнил. Запасы воды почти кончились. Фильтры не менялись уже больше четырёх месяцев. Запах в коридорах держался, как упрямый призрак. Еда была на донышке. Буквально. Последние упаковки риса — под замком. Многие уже не вставали с коек. Не потому что болели. Потому что смысла не было. А Наби и Хёнджин… ушли. И с их уходом всё посыпалось. Караваны больше не возвращались. Выходы наружу — становились приговором. А недавно один из бойцов вернулся, дрожа как осиновый лист. Он сказал: > — "Они… они больше не такие, как раньше. Это не просто Сирин. Они… они говорят." Молва ползла, как плесень по стенам. --- Минхо сидел в темноте, смотрел в никуда. У него больше не было привычек. Не было ритуалов. Он просто просыпался — если просыпался. И ждал. Чего — сам не знал. Мара подошла и села рядом. Девочка спала в корзине рядом с ними, укутавшись в куски старого пальто. — Ты всё ещё винишь себя? — тихо. Он не ответил. — Минхо… — Я… знал. Я знал, кем она становится. И всё равно не остановил. Потому что боялся. Потому что хотел, чтобы она сделала это за меня. — Она не винила тебя. Никогда. — А я себя — да. Пауза. Мара смотрела вперёд. Потом сказала: — Я видела, как они ломали её крылья. И я ничего не сделала. Я просто смотрела. Замерла. Я . Я должна была… но не смогла. Тишина. Только дыхание спящей девочки. И сдавленные рыдания внутри них обоих. — Я часто думаю, — продолжил Минхо. — " если она придёт… Наби. Не та, что была раньше, а та, кем стала… — …Станем ли мы на колени? — закончила Мара за него. Они посмотрели друг на друга. У обоих в глазах — слёзы. Не от страха. От признания. Да. Станут. --- Позже, в одной из секций, зажгли свечи. Люди собрались — немного, может, десятка три. Кто-то читал вслух старую книгу. Кто-то молился. Мара держала Ханну на руках. Рядом — Минхо, крепко сжав её плечо. И вдруг… кто-то сказал: — "Они идут. Я слышал. Они — уже в городе. ОН сжёг Сеул." Никто не поверил. Но каждый — понял. Это не слух. Это — предупреждение. --- В ту ночь Минхо не спал. Он сидел, прижавшись к двери, с винтовкой в руках. А внутри, за спиной, спала его семья. Он знал: если она придёт — стрелять не получится. Он не сможет.