Часть 2

Секретный правительственный комплекс Зона C. Бывшая военная база в Гимчоне. — "Они неподконтрольны." Голос был ровный, лишённый страха, как будто говорил не человек, а протокол. — "Они действуют вне структур. Уничтожают очаги заражения, но не сотрудничают с ЦСО. Уровень угрозы — переменный. Зависит от их воли." На экране — спутниковый снимок: двое. Мужчина с тенью крыльев, будто вырезанных из ночи. И женщина, стоящая в воде, с полурасправленными крыльями, ало-белыми, как израненные облака. — "Sirin, тип 4 и тип 7. Но аномальные. Стабильные. Самоконтроль. Эволюционная фиксация, возможно? Пока не ясно." Человек у экрана говорил без пауз. Он не рассуждал. Он докладывал. — "Предлагаю: изолировать. Исследовать. Использовать." — "Ты хочешь поймать их?" Женщина в форме с эмблемой нового мира — три перекрещённых стрелы — прищурилась. — "Нет," — сказала она, — "я хочу понять, как они не сошли с ума. Как они стали сильнее. Если получится — мы сможем контролировать вирус. Или тех, кто его носит." — "А если не получится?" Пауза. Женщина встала. — "Тогда мы уничтожим их. И всех, кто встанет рядом." Три дня до хаоса. Руины старой телестанции. Тишина. Солнце. Покой. Почти как раньше. Они жили здесь. Не выживали — жили. Смеялись, спали, пекли лепёшки в железной печке, собранной из старого бойлера. Наби пела по утрам — не магически, просто от души. А Хёнджин пытался ловить рыбу в ржавом бассейне, обросшем мхом. Сегодня был обычный день. Хёнджин ушёл рано — разведать, принести чистой воды. Она осталась одна. Наби сидела на крыше, завернувшись в одеяло, и ела персик из банок. Её крылья — ало-белые, почти прозрачные на солнце — тяжело опустились на плечи. Каждое перо было живым, чувствующим. Тепло. Ветер пах весной. И она впервые за долгое время… почувствовала себя человеком. > "Я хотела бы, чтобы этот день не заканчивался," — прошептала она, глядя в небо. Она не знала, что он уже заканчивался. --- Они пришли в дыме. Без звука. Шестеро. В бело-серых костюмах, без опознавательных знаков. Не военные. Не выжившие. Словно сама смерть решила вернуться — но в перчатках. Сначала — мелькание в окне. Потом — шаги по лестнице. Тяжёлые. Сдержанные. Наби резко встала, тело напряглось. Крылья расправились. > Хёнджин? — тихо. С надеждой. Ответа не было. Она спрыгнула вниз — грациозно, как лиса. Но уже знала: что-то не так. Земля под ногами будто звенела. Воздух был слишком плотным. Когда она вышла на главную площадку станции — они уже стояли полукругом. > Кто вы? — голос сорвался, но остался сильным. — Что вам нужно? Они не ответили. Только один шагнул вперёд и активировал устройство — круглую сферу, пульсирующую красным. > Песня-подавитель. Мир вспыхнул. Словно ток прошёл по венам. Наби закричала, но звука не было. Голос — исчез. Сила — испарилась. Крылья дёрнулись, дёрнулись — и опали, как раненые. Она рухнула на колени. Пальцы впились в бетон. > Зачем... вы... это делаете? Один из них подошёл и надел на неё кольцо-ошейник. Металлическое. Плотно прилегающее к шее. Она задохнулась. Не от удушья — от чувства, что ей снова отобрали небо. — Ты слишком опасна, чтобы жить свободно, — сказал кто-то с механическим голосом. — Ты — ресурс. Она попыталась ударить. Одного. Второго. Они не ожидали, что она будет бороться даже ослабленной. Она ранила одного — крылом. Сломала ему маску. Он закричал — и в ответ её ударили электрошокером. В грудь. Сердце сбилось с ритма. — Слишком сильная. Отключаем полностью. Её вновь ударили. И ещё. Она видела лица сквозь дымку боли — чужие, серые, без глаз. Без вины. Как будто люди забыли, что умеют чувствовать. Последнее, что она увидела — кусок неба. И птицу, летящую туда, где когда-то жила свобода. --- Позже. Внутри фургона. Наби лежала на металлическом полу. Тело дёргалось. Каждые десять секунд — импульс через ошейник. Чтобы не очнулась полностью. Чтобы не могла петь. Чтобы не могла быть собой. Внутри всё горело. Она чувствовала — как будто песня внутри неё царапает стены клетки, рвётся наружу, но не может. > "Они украли мой голос…" "Они сломали мои крылья…" "Я больше не Наби." --- Тем временем, где-то далеко — Хёнджин стоит на старом мосту. Он чувствует, как ветер меняет направление. Он не знает, что она уже кричит — но без звука. Он не знает, что она уже не ждёт его — она сражается. Сначала был свет. Жёсткий. Слепящий. Он бил в глаза, как плеть, жёг кожу, будто всё тело оказалось под раскалённым стеклом. Наби застонала — еле слышно. Пальцы дрогнули. Она проснулась. Но не в тишине леса. Не в безопасности. Не в его руках. Холод. Металл. Запах медикаментов. И... кровь. Её собственная. Она попыталась пошевелиться — не смогла. Тугие ремни. Кровь под ногтями. Боль в плечах. И тогда она почувствовала крылья. Они были с ней. Но… другие. Белые перья теперь были срезаны на концах, иссечены, запачканы. Порванные. Искалеченные, но живые. Она сжала челюсти, борясь с волной боли, что прокатилась по позвоночнику. > «Они тронули мои крылья…» --- За зеркальным стеклом — люди. В халатах. В перчатках. Смотрят не на девушку. На объект. — Эксперимент Сирин-01 стабилен. Регенерация активна. Уровень вируса высокий, но контролируемый. — Песня пока не активна. Но это вопрос времени. — Запуск серии стимулов через 20 минут. Стимулы. Наби закрыла глаза. Она уже знала, что это. Электроразряды. Световые атаки. Ввод химии. Давление. — Она сильнее, чем казалось. Крылья восстановились быстрее, чем предполагали. Сила — растёт. Это шанс. Снова они. Говорили, как будто её нет. Как будто ангел за стеклом — просто проект. > «Хёнджин…» — беззвучно. Она вспоминала его руки. Тёплые. Голос, шепчущий ей сказки на руинах. То, как он кормил её фруктами, сорванными с дикой ветви, как они смеялись, глядя на облака и считая звёзды. Теперь — холод. И всё, что осталось от их покоя — это белый свет больничных ламп над головой. В ней всё кипело. Гнев. Страх. Отвращение. И всё же... она молчала. Даже когда очередная игла вошла в вену. Даже когда они снова запустили импульс в нервы. Даже когда крылья содрогнулись от боли — она не закричала. А за тысячи километров от неё — он чувствовал. Хёнджин стоял среди развалин. В руке — скомканная записка. След. Остаток. Он прижал её к груди. Его лицо было камнем. Но глаза... были бурей. Он смотрел в небо. В чёрное, тяжёлое небо. И сказал: — Ты держала меня на земле, бабочка. А теперь я подниму бурю, чтобы найти тебя. --- Наби в лаборатории. Она сидела на полу, склонив голову к коленям. Её крылья были расправлены. Даже повреждённые — они казались величественными. Слабый алый оттенок начал проступать по краям. Как зарево на рассвете. Внутри — всё пылало. Она чувствовала это. Песня ещё не звучала. Но вибрации были уже в её костях. И она знала — скоро она запоёт. Но не для них. Не для спасения. > А для мести. Последний кадр — камера наблюдения. На экране — девушка с полусломанными крыльями, сидящая в углу. Сначала тишина. А потом она медленно поднимает взгляд. В камеру. И глаза у неё — как у зверя, которого загнали. Но не сломали. Прошёл год. Один долгий год. Год, как мир стал другим. Те, кто остался в живых, прятались в холодных, темных уголках, где когда-то была жизнь. Бункер, который когда-то был для них домом, теперь стал только убежищем. И этот мир — пустым и безжизненным. Мара сидела у окна, глядя в темноту. За ней не было ни светил, ни звёзд — только чёрное небо. Тишина. В этой тишине было что-то жуткое, что-то, что могло заглотить человека целиком. Мара скрестила руки на груди, прижимая к себе ребёнка. Ханна — её дочь. Ей было всего несколько месяцев, а она уже успела стать тем светом, который согревал даже в самых холодных моментах. Минхо стоял рядом, поддерживая автомат, что в их мире стал уже почти частью тела. Он смотрел в окно, но взгляд был далеким. Это было так странно — быть рядом, но чувствовать, что мир вокруг тебя рушится, и нет ничего, что могло бы это остановить. — Мара… ты ведь понимаешь, что у нас нет больше выбора, да? — Минхо наконец заговорил, но его голос был каким-то усталым, потерянным. Мара не ответила сразу, глядя на Ханну. Девочка играла с её кольцом, и её маленькие пальчики не могли понять, что это за металлический предмет. Её взгляд был чистым, беспечным, и в этом взгляде была вся невинность, которой не хватало этому миру. Это был взгляд, который ещё не был полон боли. — Я понимаю, Минхо. — Мара наконец подняла глаза. — Но я всё равно надеюсь. Надежда — это последнее, что остаётся. Он вздохнул и подошёл ближе. — Надежда не спасёт нас, — произнёс он, но его слова были полны горечи. — Мы не можем продолжать так. Мы должны думать о будущем. Но Мара всё ещё не могла принять это. В её глазах горела искорка — она верила в то, что в этом мире всё ещё есть место для чего-то светлого. Для чего-то хорошего. Даже если её надежда была тонкой, как паутина, она не могла просто так её отпустить. Она снова посмотрела на Ханну. Девочка глотала воздух с каждым вдохом, казалось, её жизнь была как хрупкий хрусталь, вот-вот мог бы сорваться последний звук. Но она была их светом. И в этом мире, полном ужаса и темноты, она оставалась тем, что они могли бы оберегать. Вдруг в комнате появилась странная тишина. Минхо сжался, его глаза метнулись к двери. И тогда они оба услышали его. Это был смех. Слабый, но явный, почти как эхо, которое приносило с собой надежду. Мара моргнула, потрясённая, и инстинктивно прижала Ханну ближе к себе. Смех был знакомым. Но… нет, это не был смех Наби. Это был смех маленькой девочки. Девочка, о которой они с Минхо думали лишь как о маленьком чуде, которое когда-то могло бы появиться. Это была их дочь. Мара осторожно подняла глаза. Минхо тихо произнёс её имя: — Ханна… Девочка с любопытством глядела на них, и её маленькая ладошка тянулась к матери. Она была похожа на Наби, её волосы такие же светлые, как у неё когда-то были. Но она была их. Их жизнь. Их будущее. Минхо всё ещё был в шоке от того, что держал в руках самого настоящего ребёнка — маленькое чудо, которое они с Мара создали в мире, где всё погибало. — Мы её назвали в честь Наби и тебя. — Минхо тяжело вздохнул. — Я думаю, это было правильное решение. Мара смотрела на Ханну с любовью и болью в глазах. Девочка была такой хрупкой, такой беззащитной. Но в то же время она была их единственным светом в этом мире. — Она всё ещё выглядит как ангел. — Мара шепотом произнесла, и её голос чуть дрожал. Минхо тихо улыбнулся, но это была не радость. Это был уязвимый момент, когда всё, что они пытались удержать, казалось бы, выскользнуло из их рук. В мире, который стал чуждым и жестоким, они держались за единственное, что могло бы вернуть хоть какую-то человеческую связь — их дочь. Мара бережно прижала Ханну к груди, чувствую её тёплое дыхание. Девочка играла с её волосами, как бы не понимая, насколько сложен этот мир вокруг неё. Мара улыбнулась, но её глаза всё ещё были полны тревоги. Она понимала, что каждый день был как последний. Вирус продолжал расползаться. Сирины мутировали, и мир всё дальше уходил в тень. Но Ханна… она была для неё доказательством того, что в этом разрушенном мире всё ещё есть место для жизни. И она поклялась себе, что не позволит его уничтожить. Она будет защищать её.