Часть 4

Глава 4. Стук деревянной двери раздался гулко, перебивая музыку и смех. Лиза не сразу обратила внимание, но Леви заметил моментально. Его взгляд мгновенно метнулся к входу, и он напрягся, будто в бою. В проёме появился Давид, но не один. Рядом с ним женщина. Моложе, с нарочито кокетливой улыбкой, вцепившаяся в его руку так, будто хотела доказать всем вокруг: это мой мужчина. Давид вел себя беззаботно, словно всё происходящее его личная пьеса. Он даже не сразу заметил Лизу в зале. Леви сжал челюсть. Стакан в его руке остался на столе, но пальцы напряглись так, что те могли бы сдавить железо. Он даже не моргнул, просто следил, как Давид оглядывается, смеётся и, наконец, видит Лизу. Её взгляд встретился с его. Улыбка на лице Давида стерлась. Он на секунду замер, вырвался из руки своей спутницы и сделал неловкий шаг в сторону, будто хотел что-то сказать. Лиза стояла посреди зала её осанка была ровной, лицо пустым, как лист бумаги перед приказом на смерть. Только глаза. Там была буря. Но она не шелохнулась. Вокруг всё продолжалось смех, танцы, музыка, но Леви встал. Не стремительно, не демонстративно. Просто поднялся, готовый. Если Давид хоть шаг сделает к ней, он врежет. Не потому что может, а потому что больше не позволит ей испытывать это унижение, ни секунды. Он не сказал ни слова, но всё его тело кричало одно: ещё один шаг и я сотру тебя с лица земли. Лиза же стояла, как буря перед грозой, молча, гордо. И впервые в жизни почувствовала, что не одна. Потому что знала, что Леви рядом. Лиза не сказала ни слова. Голова гудела, вино тут же стало горьким. Грудь сдавило так, что казалось, воздуха нет. Она развернулась резко, почти рывком, и, не оглядываясь, пошла к выходу. Звук её шагов будто заглушил весь шум таверны. Она толкнула дверь с такой силой, что она хлопнула о стену. Давид спохватился. На секунду растерянно глянул на свою спутницу, оставшуюся позади, и побежал за ней, выкрикивая: — Лиза! Лиза, подожди! Но она не остановилась. Шаги становились быстрее, почти бег. Холодный ночной воздух вперемешку с каплями дождя ударили в лицо, будто оплеуха, но она не замедлилась. Он нагнал её уже во дворе, схватил за локоть. — Ты что устраиваешь, а? — раздражённо, будто это она сделала что-то неприемлемое. — Это просто коллега. Ты же сама ушла, ты сорвалась и ушла! Лиза вырвала руку, развернулась и встала перед ним лицом к лицу. — А ты даже не попытался прийти за мной. Ни слова, ни единой попытки понять. Только “бросай всё и иди домой”. — Я просто хотел, чтобы ты была в безопасности! Я устал от твоей войны, Лиза! — А я устала от того, что мой муж это чужой человек, который ничего не знает обо мне! Давид попытался что-то возразить, но она шагнула ближе и прошептала, почти сквозь стиснутые зубы: — Ты потерял меня уже давно, Давид. Просто не заметил этого, потому что был слишком занят собой. Она не кричала. Слова были тихими, но в них была вся тяжесть боли, усталости и разочарования. Давид отшатнулся, будто от удара. А за дверью таверны всё это время стоял Леви. Он не вмешивался. Не потому что не хотел. Потому что знал, что сейчас она должна закончить это сама. Но если ей снова станет больно, то он рядом. — Ты всегда выбираешь их! Этих солдат! Этих тварей за стенами! Ты не жена, Лиза! Ты солдат, и только! — выкрикнул Давид, сжав кулаки, будто пытался удержаться от собственного бессилия. — А ты что?! Муж, который даже не попытался понять, почему я сражаюсь?! Ты когда-нибудь спрашивал, что я чувствую, когда возвращаюсь с трупами в телеге? Когда я держу за руку умирающего мальчишку, чтобы он не ушёл в страхе?! — голос Лизы сорвался, но она не остановилась. — Ты же могла быть нормальной! Как все! Семья, дети, мир! —“Нормальной”? — она рассмеялась глухо, безрадостно. — Ты полюбил меня за то, кем я была сильной, бесстрашной. А потом захотел запереть в четырёх стенах, будто я какя-то вещь. Я не твоя мечта о доме, Давид. Я человек, который каждый день выбирает стоять между человечеством и смертью! — Тебе плевать на меня! — А тебе плевать на всё, кроме собственного комфорта! — Лиза кричала, как никогда раньше. — Тебе страшно жить с женщиной, у которой кровь на руках и совесть болит! А я не из тех, кто может делать вид, что всё в порядке, когда гибнут мои люди! Он шагнул ближе: — Ты никогда не выберешь меня! — Ты никогда не дал мне причины это сделать! И в этот момент тишина наступила сама собой. Их слова повисли в воздухе как выстрел. Давид смотрел на неё с ненавистью, с болью, с пониманием, что она уходит. Не физически, а морально. Леви не мог уже больше терепть это унижение в ее адрес и пошел к ним. Его шаги были тихими, но будто приглушили всё вокруг. Он подошёл, остановился между ними, взглянув сначала на Лизу, а потом прямо в глаза Давиду. — Ты понятия не имеешь, через что она проходит каждый день, — голос Леви был спокоен, но в нем звенело напряжение, будто сталь. — Ты видишь только то, как она уходит. Но ты ни разу не посмотрел, в каком виде она возвращается. Давид отступил на полшага, нахмурился: — Это между мной и моей женой, капитан. Леви сделал шаг ближе. — Твоя жена? — в голосе зазвучал холод. — Ты называешь её женой, но ведёшь себя так, будто она тебе что-то должна. Ты хочешь, чтобы она была только для тебя, чтобы не воевала, не рисковала. Чтобы стала удобной. А знаешь что? Ты выбрал женщину с сердцем воина. И ты проиграл, потому что не смог этого принять. Давид задышал тяжелее: — Ты всё это время был рядом с ней, да? Вот почему ты тут? Ты думаешь, что лучше меня? Леви не дрогнул. — Нет. Я просто вижу, что она страдает. И если ты не способен быть рядом, когда ей плохо, тогда ты не имеешь права говорить, что она должна что-то изменить. Он посмотрел на Лизу. Она просто смотрела на Леви… как на единственную точку опоры во всём этом хаосе. — Хочешь спорить? Кричать? иди домой, — Леви вновь перевёл взгляд на Давида. — А если пришёл бороться за неё, то начни с того, чтобы хотя бы попытаться понять. Гроза разразилась неожиданно, небо будто сорвалось с цепи, и капли ливня упали, как холодные иглы. Внезапный раскат грома сотряс улицу, но никто не двинулся с места. Между тремя людьми кипело нечто более громкое, чем буря. Давид сжал кулаки, его лицо исказилось от ярости. Он шагнул ближе к Леви: — Ты не имеешь права говорить так, будто знаешь нас! — Я знаю её лучше, чем ты когда-либо пытался, — Леви стоял спокойно, но каждый его мускул был готов к движению. — Закрой рот! — прорычал Давид и замахнулся, но он не успел. Леви, молниеносный, как всегда, перехватил движение и ударил первым. Быстро, точно, почти беззвучно и кулак врезался в скулу Давида с резким хрустом, от чего тот покачнулся и упал в грязь, прямо под проливной дождь. Лиза вздрогнула, будто проснулась ото сна. Но не произнесла ни слова. Просто стояла и смотрела, как Давид пытается подняться, хватаясь за землю, мокрую, липкую, как его гордость в этот момент. Леви стоял над ним, в тени собственной ярости, но с контролем в каждом дыхании. — Я не дерусь с гражданскими, — сказал он тихо, почти презрительно. — Но ты перестал быть просто гражданским, когда решил поднять руку. Он сделал шаг назад, не глядя на Лизу. — Пошли, — бросил он ей, не как приказ, а как руку помощи. — Здесь тебе больше нечего слушать. И Лиза, промокшая до нитки, с тяжестью и освобождением одновременно, сделала шаг к нему. А Давид остался сидеть в грязи под дождём — с разбитым лицом и, наконец, с ясным пониманием, что он потерял больше, чем просто спор. Молния рассекла небо, озаряя их фигуры в свете небесной вспышки, как в кадре, замершем между вздохами. Леви уже собирался идти, как вдруг услышал: — Ты же с ним, да?! — заорал Давид, поднимаясь, шатаясь, с кровью на губе и грязью на ладонях. — Ты спала с ним?! Сколько ты мне врала, Лиза?! Её будто ударили этим обвинением. Она обернулась, дыхание перехватило, глаза полны неверия, обиды, боли. — Что ты сейчас сказал?.. — её голос дрожал, но был твёрд. — Не ври мне! Ты всегда бежишь к нему! Как только тяжело, то ты с ним! А я? Что я для тебя?! — он почти кричал, безумный от ревности, боли, возможно, осознания собственной вины. Леви шагнул вперёд, сдерживая желание ударить снова, но сжал кулаки так, что костяшки побелели. Лиза не позволила Леви заговорить первым. Она сама пошла вперёд прямо к Давиду. — Ты правда думаешь, что между нами было что-то? — её голос звучал уже спокойно, слишком спокойно. — Нет. И знаешь почему? Потому что я была тебе верна. Несмотря на всё. Несмотря на то, что ты не слушал. Не видел. Не поддерживал. Я всё равно возвращалась домой к тебе. И теперь ты хочешь выставить меня виновной? Слёзы, дождь — всё смешалось, стекало по её лицу, но глаза были тверды как лезвие. — Ты сам всё разрушил. Не Леви. Не я. Ты. Потому что тебе важнее было, чтобы я была удобной, чем чтобы я была собой. Давид молчал. Он не мог выдержать её взгляда, а она добавила: — И нет. Я не спала с ним. Но если бы когда-нибудь я позволила себе кого-то любить снова это был бы он. Потому что он всегда рядом, когда мне больно. А ты… ты рядом только когда тебе удобно. Гром снова расколол небо, но даже он не мог заглушить крик Давида: — Вы два лицемера! Вы оба! Всё это время вы играли за моей спиной! Думаешь, я дурак?! — он уже не скрывал ярости, брызги слюны и дождя летели с его губ, а глаза метались между Лизой и Леви. Лиза сделала шаг назад, но не от страха, а от отвращения. В ней не осталось ни страха, ни попытки оправдываться, только усталость и пустота. — Нет, Давид. Не дурак. Просто ты слепой. Слепой к тому, кто я есть, и к тому, как ты сам меня терял, каждый день, когда заставлял выбирать между собой и мной самой. Он хотел что-то возразить, но Леви шагнул ближе, впервые с голосом, от которого можно было замереть: — Хватит. — Чётко. Без угрозы, но с весом стали. — Ты не имеешь права кричать на неё. И точно не на меня. — Ах ты…! — Давид взвыл, срываясь на новое движение, но Леви перехватил его запястье так жёстко, что Давид ахнул от боли и встал как вкопанный. — Ещё одно слово, и я забуду, что ты гражданский, — тихо сказал Леви, его глаза были ледяные. — Она заслуживает покоя, а ты заслужил одиночество. Он отпустил руку, будто с брезгливостью. Давид пошатнулся назад. Лиза смотрела на них обоих, дыша тяжело. Она посмотрела на Давида и в её взгляде больше не было любви. — Ты всё разрушил, Давид. И в эту секунду ливень усилился. Грохот неба скрыл звуки её шагов, когда она повернулась и пошла прочь к Леви, к тому, кто молча встал рядом и они ушли, не оглядываясь. Ливень всё ещё хлестал по улицам, смывая лица, голоса, память, как будто сам мир пытался стереть всё, что произошло. Они свернули за угол, где не было ни людей, ни глаз, и остановились в каком-то тёмном переулке за таверной. Лиза резко остановилась, дыша тяжело, как загнанный зверь. — Чёрт... ЧЁРТ! — выкрикнула она и со всей силы пнула стоящий у стены деревянный ящик. Он с грохотом развалился, доски разлетелись, а она стояла, сжав кулаки так, будто готова была сломать всё, что попадётся под руку. — Я больше не могу, Леви! — вырвалось из неё. — Я устала! Потеряла подчинённых! Смотрела в глаза матерям и врала, что их дети умерли с миром, когда на самом деле они кричали до последнего! И он... он предал меня в самую гнилую минуту! Я просто... — она задохнулась от слов, от боли, от ярости, которую некуда было деть. Леви не стал ждать. Он подошёл и обнял её. Не робко, не аккуратно, а крепко, с той силой, которой хватало, чтобы остановить шторм внутри неё. — Ты не обязана всё держать в себе, — прошептал он у её виска. — Ты не железная, Лиза. И даже если бы была, то железо тоже ломается. Она уткнулась в его плечо, плечо, которое всегда было рядом. Она дрожала, но это была уже не ярость, это был страх быть слабой, боль быть непонятой, усталость от постоянной войны и внутри и снаружи. Лиза всё ещё дрожала в его объятиях, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Леви держал её крепко, не как командир, не как товарищ, а как единственный человек, которому не всё равно. Он медленно наклонился ближе, его голос звучал тихо, но твёрдо, будто якорь среди бушующего шторма. — Хватит... хватит думать об этом сейчас, — прошептал он. — Ты уже пережила больше, чем многие за всю жизнь. Остановись. Подыши. Она хотела возразить, но он продолжил, мягко, с упрямством, которое знал каждый в его отряде: — Помнишь, что Армин говорил о море? О бескрайней воде, которую не охватить взглядом? Ты же тоже хотела это увидеть... — Это будто детская мечта… — И что? — перебил Леви. — Я хочу, чтобы ты вспомнила, как ты смотрела в карту. Как светились твои глаза. Ты говорила, что когда-нибудь мы доедем туда. Все вместе. Что ты хочешь почувствовать вкус соли на губах и увидеть, как солнце тонет в воде. Она молчала, но плечи её дрогнули. — Так вот, — продолжил он, — чёрт с ним, с Давидом. Чёрт с этим днём. Он не определяет, кто ты. Ты не просто капитан и не просто сила, но ты ещё и человек, Лиза. И если хоть раз позволишь себе просто жить… Я хочу, чтобы ты поехала на то море. Я хочу, чтобы ты снова захотела мечтать. Он чуть отстранился и посмотрел ей в глаза. В них ещё плескалась боль, но сквозь эту боль проступило что-то иное. Что-то живое. — И если понадобится, я отвезу тебя туда сам. Даже если весь чёртов мир будет против. Леви смотрел ей в глаза, в эти уставшие, измученные глаза, в которых отражались все бои, все потери, вся боль, что она носила в себе годами. Он видел в них не просто командира, не просто сильную женщину… он видел Лизу. Настоящую, сломленную, но не побеждённую. Такую, каким он был и сам. Ливень всё ещё лил, капли скатывались по её волосам, по щекам, смешиваясь со слезами, которые она больше не прятала. Они оба были насквозь мокрые, но ни один из них не думал укрыться. Этот момент был важнее. — Ты опять это делаешь, — прошептала она, с лёгкой, горькой улыбкой. — Вытаскиваешь меня с самого дна. Даже когда я не прошу, даже когда молчу… Он не ответил. Просто слушал. — Почему он не мог быть таким? — голос её задрожал. — Почему, Леви… Почему он не мог просто обнять меня вот так хотя бы раз? — она подняла на него глаза, в которых был крик. — Мне бы этого хватило. Я бы выдержала всё. Мне не нужно было многого. Просто... чувствовать, что я не одна. Леви чуть сжал объятие. Его сердце сжалось, как от удара. Он хотел крикнуть, что он бы обнимал её хоть каждую ночь и каждый раз, когда она возвращалась с поля боя. Что он видел её боль, её силу, её одиночество. Что он любил её. Но он не сказал этого. Вместо этого он тихо произнёс: — Ты не одна. И никогда не была. Просто… он не видел, а я всегда видел тебя, Лиза. Она закрыла глаза, уткнулась лбом в его грудь. Леви держал её крепко, будто боялся, что если отпустит, то она рассыплется. Он чувствовал, как её дыхание постепенно успокаивается, как с каждым мгновением её тело перестаёт дрожать. Дождь стекал по его лицу, по её плечам, но им было всё равно. Этот дождь будто смывал с неё всю грязь сегодняшнего дня, всё напряжение, всю боль. Он опустил голову, мягко коснулся щекой её мокрых волос, провёл рукой по затылку, обвивая пальцами её прядь. Она прижималась к нему, и впервые за долгое время Леви чувствовал, что делает хоть что-то правильно. — Как насчёт того, — тихо сказал он, голос его был чуть хриплый от напряжения и дождя, — чтобы напиться до беспамятства? Она чуть отстранилась, посмотрела на него с этой едва заметной, искренней улыбкой такой, какую он не видел у неё уже давно. И впервые за весь день в её взгляде промелькнуло что-то близкое к облегчению. — С тобой? — спросила она тихо. Он кивнул, уголки его губ тоже дрогнули. — С кем же ещё… — выдохнул он. — Только я выдержу твои пьяные философии и танцы на столе. Она хмыкнула сквозь усталость и время будто застыло. Шум дождя стал фоном, глухим и далеким, словно мир сузился до одного-единственного момента, до их взглядов, пересекшихся в тишине. Леви смотрел на неё, не отводя глаз, и в этом взгляде не было ни сдержанности, ни холодной отстранённости, которую он так мастерски носил годами. Там была тишина, в которой рвалась наружу правда, тихая, нежная, опасная. Лиза застыла, словно её тело вдруг перестало подчиняться. Она чувствовала, как сердце стучит в груди, глухо, неровно, слишком громко. Она не могла отвести взгляд. Не хотела. В его глазах было слишком много, боль, усталость, желание защитить, быть рядом… Она опустила взгляд чуть ниже — на его губы. Незаметное движение, почти инстинктивное. Она не касалась их, но её взгляд был настолько близок, что воздух между ними стал плотнее. Всё внутри неё кричало, что это неправильно. Но в этом "неправильно" было что-то такое… невыносимо правильное. Леви видел это. Он не шелохнулся, но в его взгляде промелькнула та тень, которая всегда появлялась, когда он боролся с собой. Своими чувствами. Он не приблизился, но и не отстранился. Он просто стоял и смотрел на неё и дождь продолжал идти. Он видел её насквозь. Всегда видел. Даже тогда, когда она прятала боль за сарказмом, когда стояла твёрдо среди разрушенных мечт, когда смотрела в лица матерей погибших. он знал, что внутри неё всё рушится. Но сейчас… сейчас в её взгляде было что-то другое. Уязвимость и в то же время страх. Леви не знал, что делает. Он всегда расчётливый, холодный, сдержанный. Он, кто всю жизнь держал чувства под замком, словно они могли убить его хуже любого титана. Но с ней всё было иначе. Слишком долго он молчал. Слишком долго смотрел на неё, мечтая быть ближе. Столько лет желания, боли и запретов жили в нём, закручиваясь в тугой узел. И вдруг в этом взгляде, в этой ночи, под этим ливнем, всё будто получило трещину. Как будто мир, в котором он не имел права хотеть её, дал сбой. Он не приблизился сразу, лишь смотрел. Но внутри всё сжалось, словно тело само, помимо воли, подтолкнуло его вперёд. Медленно, почти неуверенно, как будто боялся, что если приблизится, то всё исчезнет. Но он всё же шагнул. Тихо. Осторожно. И тогда, сдерживая каждый порыв, с отчаянием и надеждой, как человек, идущий на край обрыва, он наклонился и коснулся её губ своими. Медленно, почти невесомо, будто боялся, что если надавит хоть чуть сильнее, то она исчезнет, как призрак, который он любил все эти годы. В этом поцелуе не было страсти, только боль. Долгая, тихая, вросшая в сердце. Для Леви в этот момент всё вокруг исчезло. Не было ни дождя, ни пустых улиц, ни мира, который их окружал. Остались только они двое — она и он. Она, которую он любил годами, но так долго молчал, скрывая свои чувства за тяжёлым фасадом стойкости и сдержанности. Он почувствовал, как её губы слегка дрогнули, а её тело отозвалось на его прикосновение. Она не знала, что происходит. Всё, что она знала, это что в этот момент ей не нужно быть сильной. Ей не нужно было держать всё в себе. Все эти годы борьбы, ответственность, потеря товарищей, боли и разочарования, сегодня она просто хотела почувствовать слабость, быть уязвимой, быть рядом с кем-то, кто не требовал от неё ничего, кто не судил, кто просто был здесь, с ней, без условий. Она не любила Леви, но что-то в её душе, неведомое ей самой, всё же тянуло её к нему. Возможно, это был страх, возможно, усталость, возможно, то чувство безопасности, которое он приносил, не обращая внимания на её тяжёлый груз. Она не знала, что это. Она не могла объяснить. Но в этот момент ей не нужно было объяснений. Ей нужно было отпустить и ответить на его поцелуй и она ответила ему, хотя сама не осознавала, почему это сделала. Их губы отстранились, но они оставались так близко, что ощущение его дыхания ещё долго висело в воздухе. Дождь всё ещё лил, капли медленно скатывались по их телам, смешиваясь с потоком ощущений, который никак не хотел утихать. Лиза не смотрела на него, но оставалась в его объятиях, словно не могла найти силы отпустить. Всё вокруг растворилось, но они остались — двое, под дождём, не зная, что будет дальше. Она тихо произнесла, её голос едва доносился через шум ливня: — Прости... я не знаю, что это было. Леви молчал несколько секунд, как будто искал в её словах что-то, чего сам не мог понять. Он не мог позволить себе углубляться в её чувства, он не мог позволить себе показывать, что это для него значит больше, чем просто момент слабости. И это был момент, когда его годы молчания и скрытых чувств, наконец, встретились с тем, что было перед ним, но Леви не позволил себе распахнуть эту дверь. Он был слишком привык к тому, чтобы не давать слабину. Он тихо ответил, его голос был ровным, но в глубине души пронзённым той самой болью, что он всегда скрывал. — Ничего страшного. Сам не понимаю, зачем я это сделал. Он не хотел, чтобы она узнала. Не хотел раскрывать ей годы молчания, своих чувств, которые сжигали его изнутри. Он давно знал, что любовь — это не то, что можно просто сказать. Особенно, если эта любовь стоит на краю пропасти. Он не мог позволить себе быть честным в этом, потому что страх потерять её был бы слишком велик. Страх, что она может никогда не понять. Вместо того чтобы открыться, он просто держал её крепче, словно пытаясь защитить её от мира, который был слишком жесток для обоих. Дождь всё ещё падал с неба, будто сам небосвод не мог остановить слёз, что давно лились внутри них обоих. Мокрые волосы прилипали к лицу, одежда промокла до нитки, но всё это стало неважным, исчезло. Лиза вдруг не давая себе времени подумать, не позволяя разуму снова взять вверх, она подняла руку и положила ладонь ему на шею. Он едва успел выдохнуть, прежде чем она снова поцеловала его. Это не был осторожный, исследующий поцелуй, как прежде. Нет. Это было желание забыться, утонуть, спрятаться. Она чувствовала на его губах лёгкий вкус табака, едва горьковатый, и виски — знакомый, крепкий. Это притягивало её ещё сильнее, будто через этот вкус она чувствовала всё. Леви замер на миг, но не от страха, а от неожиданности. Сердце сжалось. Он не знал, чего ждал после их первого поцелуя, но точно не этого. Однако в следующую секунду его руки уже обвили её за талию, притягивая ближе, и он ответил не нежно, не мягко, а с силой и огнём, который копил в себе годами. Этот поцелуй был не про любовь. Он был про боль, про срыв, про внутренний крик, который нужно было заглушить хоть чем-то. Их губы сталкивались с отчаянной страстью, как у двоих, кто уже не может больше держать всё в себе. Это было не про "навсегда", это было про "сейчас", про "иначе я сломаюсь". И вдруг, будто удар молнии пронзил грудь. Леви отстранился. Резко, почти болезненно. Его дыхание было тяжелым, взгляд опущен вниз, будто он только сейчас понял, что позволил себе слишком много. Дождь все еще лился, струился по лицу, скрывая стыд. Он провёл рукой по лицу, будто пытался стереть случившееся вместе с каплями воды. Внутри него всё оборвалось, чувства, долг, совесть смешались в одну тягучую, невыносимую кашу. — Чёрт... — выдохнул он почти беззвучно, не глядя на неё. Он знал, это было неправильно. Она была уязвима. А он... он позволил себе сорваться, позволил чувствам вырваться наружу. То, чего он не должен был делать. То, чего он клялся себе не делать. Он наконец поднял глаза на Лизу и в них была буря. Не гнев, а сожаление, вина, искреннее замешательство. Он хотел что-то сказать, оправдаться, объясниться, извиниться, но слова застряли в горле. Как и всегда, самые важные слова он так и не мог сказать. Она смотрела на Леви несколько долгих секунд. Ни осуждения, ни злости в её глазах не было — только усталость и что-то едва уловимое… может, сожаление, может, растерянность. — Прости… — тихо сказала она, почти шепотом, как будто извинялась не только за поцелуй. Без лишних слов она развернулась и пошла к лошадям. Дождь всё еще не прекращался, шелестел по мокрой земле, по плащам, по их затылкам. В этой тишине извинение прозвучало громче любого крика. Леви не сразу пошёл за ней. Он стоял на месте, смотрел ей вслед, и что-то сжималось в груди. Он всё понимал. И не держал зла. Только шагнул вперёд, сначала один шаг, потом второй и пошёл за ней. Потому что несмотря ни на что, он по-прежнему был рядом, как и всегда. Дождь уже стихал, только редкие капли падали с листвы. Лошади шли размеренным шагом, словно чувствуя груз, что несли их всадники. Лиза смотрела на спину Леви. Его посадка была, как всегда, уверенной, чёткой, почти безупречной, каждый его жест говорил о дисциплине, о привычке к одиночеству и боли. Она знала его силу, уважала его, доверяла ему жизнь... Но сейчас смотрела не как на коллегу или боевого товарища. Сейчас она пыталась понять: кто он для неё на самом деле? Он, тот, кто всегда рядом. Кто молча держит её, когда вокруг рушится всё. Кто не требует ничего, но даёт всё. Кто не обвиняет, не спасает с громкими словами, а просто есть. И с каждой секундой всё больше внутри неё росло это чувство. Не ясное, не оформленное, но тёплое, настоящее. Может, она не готова признать его вслух. Может, ещё слишком много боли и вины. Но в этот момент она поняла главное , что если бы Леви исчез, если бы он отвернулся, если бы его не стало рядом… она бы просто не выдержала. Он не знал, что она смотрит, но будто чувствовал. И, не оборачиваясь, чуть замедлил шаг, чтобы она могла ехать с ним рядом. Леви только краем глаза уловил её движение и это было как вспышка в серой тишине. Лиза, с лукавой ухмылкой, резко поддалась вперёд, и её лошадь, будто почувствовав желание хозяйки вырваться, рванула с места, разрывая покой дороги. — Считай, что это вызов, капитан! — крикнула она на бегу, ветер развевал её волосы, а тихий смешок резал воздух, как глоток свободы после душного дня. Леви прищурился, но уголки его губ дрогнули в едва заметной усмешке. Он не стал говорить ничего и просто пришпорил коня. Земля заиграла под копытами, капли дождя взвились в воздух, и он помчался следом. В этом внезапном порыве Лиза не убегала, она дразнила, искала лёгкость, бросала вызов не ему, а боли, усталости, воспоминаниям. А он, не думая, рванул за ней, потому что не мог отпустить. Сейчас не было ни прошлого, ни правил, ни вины. Только она, мчащаяся впереди, и он, неотступно за ней. Леви смотрел на неё сзади, на то как она, несмотря на всё, нашла в себе силу смеяться, мчаться, бросать вызов ветру и боли. И в этом её резком рывке вперёд он увидел ту Лизу, которую он знал… и ту, которую боялся потерять. Не ту, что сломана мужем и смертью товарищей, а ту, что пылает внутри, пока не догорела до конца. Каждый скачок лошади отдавался у него в груди, но не от усталости, а от чувства, будто вот она, его реальность. Та, ради которой он живёт в этом аду. Лиза, спина которой он видел чуть впереди. Лиза, чей смех звучал как спасение. Лиза, которую он не имел права любить, но не мог перестать. И когда они ехали бок о бок, и она обернулась к нему с этой своей ухмылкой, вызывающей, яркой, живой и что-то в нём сжалось. Это был миг, где боль и любовь, вина и желание переплелись в один бесконечно острый ком. Но он поехал рядом, не отводя глаз, потому что знал, пока она бежит вперёд, он будет рядом. Всегда. Даже если это всё, что ему позволено. Они въехали на территорию штаба почти одновременно, но Леви, как всегда, оказался чуть быстрее на пару шагов, но Лиза всё равно закатила глаза и с усмешкой сказала: — Ну конечно… Как всегда. Он слез с лошади и, не оборачиваясь, спокойно бросил: — Ты просто слишком много говоришь в момент старта. — Да-да, это всё твои профессиональные навыки «молчаливого убийцы», — с легким смешком ответила Лиза, спрыгивая со своей лошади. Лошади фыркали, в конюшне пахло сеном, дождём и кожей. Внутри было спокойно, даже уютно, и будто бы все, что произошло в последние часы, растворилось в этом тёплом, привычном запахе. — Тебе не надоело всегда побеждать? — спросила она, снимая седло, будто между делом. — Побеждать это единственное, что у меня хорошо выходит, — сдержанно ответил он, вешая снаряжение на крюк. Его голос был спокоен, почти холоден, как всегда, когда он прятал слишком многое под этой внешней невозмутимостью. Они на секунду замолчали. Поцелуй не вспоминался вслух. Не обсуждался. Не существовал по крайней мере в словах. Но воздух между ними был другой юолее насыщенный, плотный, натянутый как струна. — Хорошо хоть, что ты снова рядом, — тихо добавила Лиза, будто бы случайно, но глаза её скользнули по его лицу, задержались на мгновение. Леви кивнул, без слов. Просто смотрел на неё. И всё в его взгляде была вся глубина, которую он не произнёс. Они стояли в конюшне, с волос стекала вода, одежда прилипла к телу, ботинки хлюпали от влаги. Лошади фыркали в стойлах, а вокруг было тихо, только стук капель по крыше. Лиза провела рукой по мокрому лбу, откидывая пряди назад, и с усталой, чуть кривой улыбкой посмотрела на Леви: — Ты ведь сказал… напиться до беспамятства, да? — её голос был низким, слегка охрипшим от холода и напряжения. Леви посмотрел на неё вверху вниз, чуть приподняв бровь, будто притворяясь, что не помнит. — Мог и сказать, — хрипло ответил он, — но я думал, ты пошутишь про вино и уснёшь на третьем бокале и все. Лиза усмехнулась, выдохнула. — Сомневаешься во мне, капитан? — Не в тебе, а в твоей печени. Она посмеялась и в этом смехе была усталость, боль, и, может быть, какая-то отчаянная жажда хоть на миг забыть всё, что висело на плечах. — Ладно, — сказала она, подходя ближе, — не хочу думать. Не хочу говорить. Только пить. — Тогда неси вино и мы напьёмся прямо тут, в седельном отсеке. — А что? Романтично. Промокшие, уставшие, на сене. Ещё пару бокалов и можно писать балладу. Леви чуть дернул уголком губ, почти улыбка. Лиза подошла к двери конюшни и, поворачиваясь к Леви, бросила с улыбкой: — Через час у меня в комнате. Нужно скинуть с себя этот дождь и переодеться. Леви слегка наклонил голову, насмешливо глядя на неё. — А я-то думал, что ты захочешь пить одна, — сказал он с легкой усмешкой. — Что, даже без меня не обойдешься? Она остановилась на мгновение и в ответ отправила ему взгляд, полный вызова. — Хочешь сказать, что ты такой ценный для моего бокала? — В её голосе звучала игривость. Леви шагнул немного ближе, облокотившись на дверь. — Если ты так считаешь, то я точно не позволю тебе пить в одиночестве. Иначе кто же тебе потом расскажет, как ты пела на столе? Лиза усмехнулась и наклонила голову. — Ну что ж, тогда через час, капитан. Не опоздай, а то буду вынуждена сама себя развлекать. Она повернулась и пошла в сторону штаба, оставив его с той же игривой улыбкой. Леви наблюдал за ней, его взгляд оставался серьезным, но в глазах уже отражалась какая-то скрытая теплота.