О любви

Королева-мать не видела сына неделю, если не больше, но ей исправно докладывали о его состоянии. Конечно, Екатерина, как и любая мать, беспокоилась, и не без оснований. «А если питье не помогло, а лишь маскирует признаки яда?» — подобные вопросы занимали все мысли французской королевы. Хоть флорентийка и интересовалась у слуг о самочувствии короля, те не говорили о переменах в здоровье монарха, лишь о его задумчивом состоянии, что было свойственно для стихотворной души Карла. Она с большим трудом подавляла желание увидеть его, лично убедиться, что её мальчик жив и здоров. Впадая в меланхолию от того, что ей некуда девать появившуюся уйму времени, она подумывала даже свести счеты с жизнью. С черной королевой случались приливы уныния, особенно в моменты нередких ссор с сыном, и потому никто особенно не удивлялся переменам в настроении женщины. Но только в этот раз всё было иначе. Тот, в ком заключался весь смысл её бытия, не нуждался в ней, наговорил много " приятных " слов , а наиболее существенное — мог перейти к действиям. Очевидно, что Екатерина сама виновата. Но ведь всё, что она делала, делает и будет делать, идет на благо государства Французского, как он может этого не понимать? За неожиданно появившееся свободное время королева-мать даже отказывалась от утреннего туалета, предпочитая лежать в кровати до обеда. Вся её жизнь превратилась в инертное существование. Екатерина с лёгкостью могла привести сто один аргумент, почему ей незачем жить на этом белом, а скорее черном свете. Лишь известие от старшей дочери вывело её из цепких лап грусти — Клод была беременна. Узнав об этом, Екатерина заметно оживилась и приняла решение съездить в Лотарингию. Должно быть, это будет ещё более верное решение, чем безвылазно сидеть в покоях, боясь гнева короля. В конце концов, начались приготовления к поездке. Фрейлины больше не сидели без дела, а радостно суетились над тёмным гардеробом правительницы, бережно расправляя и укладывая в сундуки. Любимые украшения мадам могла доверить только своему личному вниманию. Ей нравилось перебирать свои драгоценности: распутывая цепочки и жемчуг, она получала странное удовольствие. Женщина уважала мощь золота: имея его в достаточном количестве, она могла подкупить даже самых неподкупаемых людей. Недаром же она из семейства Медичи, тут уж не попишешь. Девчушки, красивые как на подбор, уже мечтали о предстоящем путешествии. — Ах, каких благородных и доблестных мужчин взрастила Лотарингия, — щебетала герцогиня де Ла Тур. — А главное — страстных, — поддакивала молоденькая жёнушка советника. Екатерину эта болтовня только забавляла. Себе она таких развлечений позволить не могла, искренне считая, что мужчина будет стиснять её свободу. Допускать одного человека к власти, что неизменно стояло бы за принадлежностью к фавору, было нельзя. В конце концов, в любви дворянина Екатерина разочаровалась ещё в молодости, когда, несчастная от нелюбви мужа, она хотела простых человеческих отношений. Но судьба-злодейка не дала ей зайти дальше глупых мечтаний — граф де Монтгомери предпочёл ей дочь Дианы де Пуатье. Любовница мужа была фатумом, который заполонил все отрасли жизни королевы, не давая ей продохнуть очень много лет. Потому королева-мать французского государства коротала вечера со своими старыми флорентийскими друзьями, которые были ей не ровня ни по статусу, ни по уму. Ничем непримечательные, разбавленные итальянской страстью связи являли собой совсем не то, что Екатерина хотела бы видеть в своей жизни. Скоро поутихли игривые речи девчушек, которых полностью поглотила работа: стоило всё подсчитать и несколько раз проверить. Именно в разгар предвыездной суеты к королеве и пожаловал долгожданный визитер. — Мне доложили, что вы уезжаете. Это так? — с порога заявил Карл, игнорируя поклоны фрейлин и, не по этикету, садясь на стол перед Екатериной. Очередная дурная привычка, чтобы привлечь внимание матери. — Полагаю, я вольна в своём перемещении и могу поехать, да вот хотя бы в Италию, — саркастически улыбнулась та, прекрасно зная, как сын реагирует на её отлучки. Она старалась не отвлекаться от сборов драгоценностей в шкатулки, ведь недавняя ссора до сих пор отзывалась острой болью в груди. — Вы собрались в Италию!? — он мгновенно соскочил со стола, схватив Екатерину за холодную руку. Мужчина ненавидел отлучек матери, чувствуя себя безумно незащищённо, хотя при ней он яростно настаивал на том, что вовсе не нуждается в советах и внимании. Он был зависим от матери, и от осознания этого приходил, по меньшей мере, в раздражение. — Я очень давно желаю проведать любимую Флоренцию, — мечтательно протянула женщина, а затем рассмеялась, видя мгновенно побледневшее лицо сына. — Бог с вами, Карл! Я еду поздравить вашу сестру. – Катрин с усмешкой мотнула головой, увидев, как облегчённо разгладился лоб Карла после её слов. Он всё ещё ребёнок. — Пошли все вон! — неожиданно скомандовал король, не сводя с матери пристального взгляда. Когда шорох парчи был неслышен и они остались одни, Карл присел на колени у ног чёрной королевы. Та наконец оторвалась от своего занятия, обратив взор ясных васильковых глаз на сына. — Матушка, я... — нужные слова застряли в горле удушливым комком. Он вмиг растерял всё заурядное красноречие. — Простите меня! — на одном дыхании выпалил он, а следом уткнулся ей в колени, скрывая брызнувшие из карих глаз слёзы. Екатерина выдохнула и провела рукой по его вьющимся волосам. Наконец, пытка кончилась. С неё будто свалился непосильный груз, который не давал ей возможности жить. Он пришёл. Карл сидел перед ней и с искренним раскаянием извинялся, покрывая поцелуями её руки. — Матушка, молю вас, простите! Я сам не нахожу себе оправдания... Как мог бы я отправить вас, искренне любящую меня женщину, которая всё делает для моего счастья, в Бастилию!? Я бываю с вами груб, но потом сам не нахожу спокойствия! Этот трон, эта грязная власть тяготят меня, мама! Я недостойный сын, но я так хочу, чтобы вы полюбили меня... Екатерина простила его давно. Осталось лишь лёгкое послевкусие огорчения. Разве она могла не простить? Как может мать не простить ребёнка? — В детстве я взирал на вас с немым почтением и трепетал от плавных движений: тогда я познал идеал женщины, но никак не мог заслужить вашей любви! – продолжал он. — Вся моя любовь ваша по праву... — она опустилась на колени рядом с ним, продолжая гладить по светлым кудрям. — Если бы могла, я распяла бы тело и отдала вам в руки душу и сердце, чтобы вы увидели, насколько дороги мне. Флорентийка старалась остановить непрошенный сентиментальный порыв — слёзы, пока Шарль в бреду покрывал жарким водопадом поцелуев её ладони, твердя слова безграничной любви. Тонкую кожу даже через атлас обжигало щекотливое, приятное чувство. — Как вы себя чувствуете?.. — она взяла сына за подбородок, вглядываясь в лицо. Признаков нездоровья не было. По крайней мере, отличающихся от привычных. У нее всегда щемило сердце от болезненности своего потомства, и сейчас было не исключением. Лицо Карла было, по обыкновению, бледным, под глазами стали появляться тёмные круги. Он не спал несколько ночей — это женщина могла сказать точно ещё при первом взгляде на короля. Вероятно, он много думал перед тем, как прийти к ней. Екатерина вздрогнула: её пробрало чем-то более сильным, чем материя. Ей казалось, что вся любовь сына разом хлынула в неё, перехватывая дыхание и застревая где-то в районе рёбер тупой болью. — Хорошо, всё хорошо... — заверял её Карл. — Я увидел вас, и болезни отступили! Я люблю вас, мама... — А я люблю вас больше... — прошептала Екатерина ему в ответ, поцеловав в щетинистую щеку. Краткая боль прошла, а женщина улыбнулась непривычно ласково и нежно. Её мальчик уже давно стал мужчиной, чего она не могла никак понять, всё время стараясь править за него. Карл не был глуп, но ему не хватало опыта в делах государства, зато хватало самодурства и желания быть принятым как полноценный правитель. — О, мамочка, если бы мог я забрать вас и увезти подальше от трона, чтобы все наши проблемы и чаянья остались в этом замке, а нас самих не обременяло ничего, кроме любви, — пылко зашептал тот, чувствуя сбивчивое дыхание женщины на своих губах. — Устраните Наваррского, сын мой, и все ваши неприятности разом исчезнут... Послушайте меня хоть раз! Не может быть другом тот, кто хочет забрать ваше по праву! Шарль усмехнулся. Что сказать — королева. Даже сейчас не оставляет бедного Анрио в покое. Но теперь он не сомневался — она любила его. Екатерина целует, обнимает и плачет из-за него одного. Монарх вглядывался в черты её лица, испытывая волнующий трепет: она была прекрасна, словно статуя Мадонны в абатстве Сен-Жермен. Когда-нибудь он обязательно напишет в честь неё стихи. — Ты не представляешь, на сколько сильно я дорожу тобой... — женщина стянула надушенные перчатки, откинув в сторону. Ей хотелось ощущать тепло его кожи, хотелось касаться бледных щек. — Мой дорогой Шарль... Я жить без тебя не смогу! — она прижала его к себе и крепко-крепко обняла, поглаживая по голове, спине и волосам. — Я знаю, что не лучшая мать... Знаю, что никогда не говорила подобного, но я прошу лишь понять меня.. — флорентийка обняла того ещё сильнее, всей душой и сердцем не желая, чтобы этот миг кончался. Мужчина целовал её щеки и лоб, вдруг неожиданно почувствовав неизвестное до того желание: ни на что не похожее и ни с чем не сравнимое. Ему захотелось сбросить привычные маски холодности и раскупорить ещё сильнее, как настоявшуюся бутылку вина, вихрь сладостных чувств Екатерины. Он в одночасье прижал затылок рыжих волос к себе и впился ей в губы: пьяно и страстно. Касаясь носом её щеки, губами её губ, языком её языка, Шарль ощущал себя самым счастливым человеком на свете: прямо как во снах. Но никакой сон нельзя сравнить с явью. Карл никогда не испытывал настолько бурных чувств. Первый поцелуй был обрывочным и условным: Екатерина почти сразу же отпрянула. — Нельзя, Шарль. Подожди... Перестань! — Я ведь люблю тебя, мама! — шепчет он, прижимаясь к её лбу и продолжая целовать горящие огнём щеки. — Нет, — отрицательно мотает головой она, — это порочная любовь! — Я теряю голову от вас, матушка... Уже тогда в детстве, я не только познал идеал женщины, но и понял, какую женщину хочу видеть подле себя... — О! Молчи! Молчи! — Катрин скривилась не только от того, что он говорил эти слова, но и от того, что ей были приятны не по-детски любовные касания. — Тебе же нравится! Не отрицай! — Мне... — ей нужно было прогнать его немедленно.. — Да. — сдается та, не в силах этого сделать. Услышав взаимное признание, чувства захлестнули его настолько, что король с новой силой набросился на мать, впечатав спиной в холодный мраморный пол. Екатерина же упивалась ласками и любовью. Никто и никогда не любил её так сильно, как он: ревностно и страстно. Так сильно, что доходил до бешенства и припадков ярости, в которых никто не мог привести его в чувство. В такие моменты он напоминал ей Генриха II Валуа: тот тоже готов был горы свернуть ради этой старухи Дианы и явно не отличался уравновешенным характером. С самого детства Екатерина ощущала глубокую пустоту внутри. Она не познала ни материнской ласки, ни любви мужа. Всю жизнь она искала любовь, пытаясь понять, где же она настоящая. И она поняла. Она познала, наконец, всю величественную силу этого чувства. Никогда бы не смогло бы её пылкое воображение нарисовать подобного. Всё происходило будто во сне. Разве Екатерина могла представить, что мягкие руки сына будут сминать её платье? Разве могла предположить, что он станет нежно шептать ей на ухо признания, а тело от этого будет бросать в дрожь? Но самое страшное: могла ли она представить, что ответит взаимностью на все эти ухищрения? Что она будет касаться мягких губ сына своими губами, что будет запускать ладони ему под колет, ощущая жар молодой кожи, что сама потянется к застежкам, а потом снимет рубаху? Королева разрешила ему всё. — Мама, мамочка! Мне никто не нужен, кроме тебя! — шептал тот, касаясь хрупких ключиц королевы. Карл целовал её грудь, вслушиваясь в сбивчивый стук сердца. Порой ему казалось, что сердца у матери нет. Что за плотью и малиновой кровью у неё пустая, звенящая дыра. Но теперь он понял, как сильно заблуждался. В этой женщине было прекрасно всё. В ней не было того напускного холода и равнодушия, которые она отчаянно выставляла на показ: была только никому не нужная, страстная любовь. Женщина была готова даже не снимать платье. Хватило бы просто задрать её тяжёлые юбки, и прямо на полу, отдаться желаниям плоти. Но исходящий от мрамора холод чуть остудил её пыл. — Что скажет народ, что если пойдут слухи? — шептала королева, как завороженная, водя рукой по обнаженной груди сына. — Дьявол... — выругался тот, недовольный тем, что его вновь отрывают от приятного занятия. — Ну так, пошлем их в Преисподнюю или ещё куда подальше, — отмахнулся Карл, вновь хватаясь за спелую, выдержанную годами грудь. — Народ — опора любого государства. Нельзя позволять, чтобы чернь допускала мысль о том, что в Лувре творится одна ересь да разврат, — чистейшим материнским тоном пояснила та. — Мы уже допустили это. Она шумно выдохнула после того, как он снова прикусил часть её бледной кожи, от которой исходил лёгкий запах трав и настоев. Нет, Екатерина не в силах отказать, да и сама и не хочет. Катрин подняла его голову на себя, смотря в затуманенные желанием и безграничной любовью глаза. Ей овладело безумие. Безумие в чистейшем его проявлении. Оно много лет клубилось в душе, разуме и теле, а теперь всем этим потоком за раз, страстью обрушилось на неё. Конечно, флорентийка не могла не поддаться ему. Такому сладостному, терпкому и желанному. Но теперь, в этой спальне, пусть так пошло, неправильно и грязно, она воплотила в жизнь всё то, что называли тянущимся, блаженным словом «безумие...». И, видимо, воплотила не одна она. Шарль, сын, король, Генрих, мальчик — она путалась, кто он. Быть может, сейчас её так сладостно и жадно ласкает какой-то мальчишка из личной прислуги, а это лишь её разыгравшаяся больная фантазия. Беспорядочные поцелуи, краткие и долгие, отзывались ноющей болью внизу живота, а король, словно нарочито, решал продлить её пытку, перенося с холодного пола на кровать, на что она лишь недовольно стонет, кусая его шею и оставляя багровые отметины. Карл раздевает её и не может скрыть восхищённого вздоха. Королева была безумно хороша собой. Казалось, время лишь слегка тронуло её, проведя коготками по стройному животу, на котором красовались бледные полосы после многочисленных беременностей. Мужчина впервые касается её ниже, чувствуя, как пальцы вязнут в теплой влаге. Женщина толкается бедрами навстречу, ощущая, как женское естество хочет, требует достичь удовольствия. Она сжимает бедра и ноги, извивается и стонет — пока сын умелыми круговыми движениями почти доводит мать до блаженства. Королева вглядывалась в него своими голубыми глазами, которые были словно застелены пеленой. Она вновь поцеловала его в припухшие губы. Поцеловала, и в одночасье почувствовала требовательный толчок внутри. — Тебе нравится...? — шепчет тот, а следом задыхается от обволакивающего мягкого чувства, которое дарит только женщина. — Мама! Женщина ахнула и слегка полоснула ногтями по гладкой спине сына. Екатерина откинула голову назад, а ноги закинула мужчине на талию, чтобы чувствовать ритмичные движения ещё сильнее, ещё глубже. В какой-то момент, когда темп стал в край быстрым, дыхание сбитым, когда оба готовы были ощутить то самое волнующее, несравнимое ни с чем чувство, женщина усилием воли оттянула сына от себя, желая отсрочить момент окончания. Несколько секунд Екатерина тяжело дышала, поумерив пыл и свой, и сына, а потом резко перевернула Шарля на спину, устроившись сверху. Хотелось продолжать бесконечно, чтобы никогда не чувствовать разочарования от окончания, которое должно прийти после. Впрочем, пара движений бедрами, пара глубоких поцелуев — и безвозвратно стали явью те мысли, которые он презирал в себе, в бреду просыпаясь посреди ночи; свершились те желания, которые были порочны и грешны, но об этом время подумать у них ещё будет. Да, непременно они должны будут пожалеть о содеянном, но не сейчас, не сегодня или вовсе никогда. «Возможно, мои мысли ошибочны, и наша связь сделает явью блаженную утопию?» – задыхаясь от счастья размышляла Екатерина. Ведь одно она знала наверняка — теперь Шарль принадлежит только ей.