О принцессах и сведетелях

Последние дни после известного инцидента Екатерина чувствовала себя всё хуже. По рассказам слуг — король тоже. Он бичевал то себя, то находящихся вокруг, запуская в них всё, что попадало под руку. Катрин была относительно довольна их взаимным молчанием. Женщина надеялась, что мальчик понял о том, что она пыталась ему донести. В любом случае всё это время королева была занята собой. От различных настоек её только больше мутило, а общее самочувствие не улучшалось. Если недуг серьёзный, то не следует идти к Амбуарзу Паре. При всём своём теплом отношении к придворному лекарю она не слишком ему доверяла. Мужчина вел двойную игру, часто не договаривая о состоянии сына. В таких делах ей мог помочь только один человек. Только её давний друг сможет сказать, что с ней. Служанки наспех приодели и причесали мадам, и она, придерживая чёрные юбки, направлялась к главной лестнице, где уже ждал экипаж. Фрейлины были предварительно свободны на этот день. Неизвестно, до скольки она задержится в доме мэтра Рене, где и происходило то самое "колдовство и чернокнижие", о котором судачил весь Париж. Минуя портьеры и гобелены, она не заметила, как перед ней вырос силуэт старшего сына. — Я шел к вам, чтобы извиниться, матушка… — по обыкновению неуверенно начал тот. По дороге сюда он планировал сохранять холодность и формальность, но лишь увидев очертания аккуратной, словно вылепленной из хрусталя, женской статуры, сердце в больной груди забилось быстрее. — Как вы себя чувствуете, мама? — аккуратно приобнял её он. Он не мог не касаться её. Он не мог не любить её. — Плохо, Карл, плохо. Голова болит, словно свинцовая. Катрин усмехнулась от накатывающего дежавю. Слёзные извинения и ссоры образовывали замкнутый круг их отношений. Мужчина нежно коснулся её виска. — А что говорят лекари? — Ну что они могут сказать? — раздражённо фыркнула Катрин, увернувшись от прикосновения. — Возраст берёт своё. – Почему вы не говорили мне раньше? – Я не думаю, что мое самочувствие является самой важной проблемой, на сегодняшний день. Да и как в этом замке можно чувствовать себя иначе? — Простите меня, — он прижал её затылком к каменной стене, уперев колено меж ног. — Мне нужно идти! Карл... Шарль! Перестань! Она испуганно оглянулась. Не хватало ещё, чтобы их кто-то увидел. — Мне кажется, что вы заслуживаете счастья. А ведь вы были счастливы тогда. Ведь были! Матушка! Вы знаете, что я долго не проживу, так почему же не позволяете? — с горечью прошептал он, как по наитию поглаживая всё ещё тонкую талию. — Не говорите так, сын мой! Она до боли прикусила губы. Сомнения. Вечные сомнения и выбор были неизменными спутниками её жизни. Все знали, что в лучшем случае у него есть год, но что такое год для целой жизни? Он нежно поцеловал её в подкрашенные губы, давая полную возможность выбраться из его объятий. Последний раз. Последний раз он целует её. Он ожидал, что Екатерина оттолкнёт, ударит или осыплет классическими возмущениями. Но к его удивлению, женщина лишь нежно обвила иссохшимися руками шею, чуть запрокинув благородную голову. Каменная стена холодила спину, а беспорядочные поцелуи только разжигали страсть. Возможно, всё-таки есть преимущества этой связи? Мужчина сквозь многочисленные юбки пробрался к напряжённым и разгорячённым бёдрам, впиваясь в них почти что до синяков. Кто она такая, чтобы забирать последние минуты счастья у сына? Пусть она подарит ему любовь хотя бы на закате дней. В молодости у неё почти никогда не было на него времени. А в редкие минуты семейного единения, Екатерина наставляла того как будущего монарха: «Он зачитывал ей поэмы, а она неудовлетворённо качала головой и указывала на карту Европы. — Франция, мальчик мой, должна занимать все ваши мысли. Как возвысить её в Европе, как победить Реформацию и как быть достойным королём. — А этим, — она раздражённо скомкала лист со стихами, а у Шарля выступили слёзы. Ему казалось, будто она скомкала его душу. Впрочем, так и было. — Пусть занимается чернь. » Она пыталась. Она предприняла попытку вылететь из клетки собственного разума, но не смогла. Мучительное чувство, сотканное из противоречий, клубилось в душе. Екатерина одновременно стыдилась и была счастлива этой порочной связи. Она даровала временное облегчение, словно болеутоляющее, но после каждого принятия мука становилась всё сильнее. Они одни, они связаны, и этот порочный круг уже ничем не прервать. Тем более, что именно благодаря их своеобразной любви она сможет, наконец, наставить политический курс Франции на правильный лад. Уж таким способом женщина сможет донести мальчику, что хорошо, а что плохо для государства. И начнёт она с Генриха Наваррского. Королева-мать совсем не всегда ненавидела этого мальчика. После того как скончалась его мать, Катрин не раз терзала себя за это. Как далеко она ещё готова зайти ради блага государства и детей? Разве её сыновья, пропитанные бесчеловечностью, жестокостью и властолюбием, лучше других только от того, что рождены в королевской семье? Разве смеет она ломать чужие судьбы? Как могла она, — насколько бы сильно ей был ненавистен Наваррец — лишить мальчика матери? Но она быстро прекратила самобичевание, когда вновь пришла к единственной истине: вся дворцовая жизнь — игра на выживание, и Екатерина в ней жила, как могла, уже сорок лет; остальное не имело значения. К слову, Генрих Наваррский беспокойно шёл по коридорам Лувра. Из каждого тёмного угла юному королю мерещились кинжалы и аркебузы. Не будь король Франции Карл IX ему другом — Генриха давно здесь не было. «— Ты мне брат, Анрио! Пусть не по крови, но по духу. Ты ближе родных моих братьев, у которых нет души, — говорил он в минуты их частых совместных прогулок. » Наваррский знал, что если сбежит, король не просто разочаруется в нём, он умрёт. Рисуя картины умирающего, изнеможенного мужчины в своём сознании, он предугадывал его мысли: единственный друг и тот предал. С другой стороны, следовало бежать немедленно. Матушка Екатерина Медичи уж больно давно не интересовалась ним. Это затишье наталкивало на самые страшные мысли. «Она уговорила короля?» — думал Беарнец, а потом мотал головой, не соглашаясь сам с собой. Он точно знал, что королева-мать никогда не упускает его из виду и наверняка что-то проворачивает. Ох, как ему хотелось убить эту проклятую бестию! Убить за всё то горе, которое она принесла его семье! Убить болезненно. Мучительно. Безвозвратно. Он совершенно не желал смерти её детям, ведь знал, что присущая жесткость — вина её воспитания. Она всегда вызывала у него мандраж: с самого детства. Даже когда её супруг был жив, Катрин была чопорна и равнодушна. «Вот бы Провидение послало мне знак, как поступить!» — мысленно пожелал Генрих, заходя за очередной поворот. Он затормозил, услышав странные звуки, нехарактерные для этой траурной части коридора. Мужчина аккуратно выглянул из-за стены, но тут же пожалел об этом. — Святая пятница... — прошептал Беарнец, смотря на то, как сын ласкает мать. Юбки были задраны, обличая стройные ноги, а Анри просто не мог узнать королеву. Всегда холодная и строгая, сейчас она представляла полную противоположность своего характера. В безвозмездном бреду и в безвозмездном пьянстве такого не увидишь. На языке выступил горьковатый привкус, а Генрих, стараясь прекратить подступающую тошноту и отогнать противное видение, поспешил к покоям жены. Хотелось убежать подальше от этой развратной семейки, но, по иронии, его единственная благодетель принадлежала к этому дому. *** Принцесса французская сидела в своих комнатах, по обыкновению устремив безжизненный взгляд в витражные окна этой тюрьмы. Маргарите просто не хватало бесчестья чтобы удостоить Лувр других прилагательных. После смерти её милого Гиацинта у неё не осталось ничего. Ничего в душе и в жизни, которая потеряла всякий смысл. Она перебирала свои воспоминания, как блестящие на солнце украшения, ведь это было единственное, что связывало её с той Маргаритой, которая была раньше. Её жизнь с ним была наполнена духом бескорыстной любви и свободы. Той любви, которую она всегда искала, метаясь от одного дворянина к другому. Ла Моль ничего не просил и ничего не желал. С ним она могла быть настоящей, а не жеманной пошлой дамой — идеальной фарфоровой статуэткой, которая была сделана для развлечения двора. Порой, сидя с ним в постели, она долго-долго рассказывала про своих любимых кукол, а её милый Гиацинт подыгрывал. Через них они признавались друг другу в любви. В те моменты Маргарита чувствовала себя самой счастливой, маленькой девочкой на свете. Государство забрало у неё детство, которого по сути никогда и не было. Смотря на старших сестёр, которые стали лишь разменной монетой в политике Франции, Маргарита уже предвидела свою судьбу. Она не знала только, сошлют ли её как бедную Елизавету, или оставят во Франции, как Клод. В итоге её повязали браком с каким-то еретиком. Поначалу девушка очень недовольно отнеслась к этому, испытывая к жениху только отвращение. Её любовь со старшим Гизом тогда разрасталась всё сильнее. Распаляемая клятвами, она была запретным плодом, вкусив который, ты больше не мог отказаться. Это была блестящая игра, в которой Маргарита уже видела себя герцогиней самого влиятельного французского рода. Бравый дворянин и блистательная принцесса — что может быть лучше? Но, как водится, это был слишком успешный, а следовательно утопичный союз. Девушка была несколько разочарована тем, что любовь Генриха к ней не была настолько сильна, чтобы украсть с подвенца или брачного ложа. Поэтому она без колебаний вычеркнула его из своей жизни, тем более что перед ней рисовались неплохие перспективы и с новоиспечённым мужем. За этими дверями он, как счастливый жених, раскланивался Екатерине Медичи, а за теми целовал ручки жемчужины французской короны. Но в его глазах не было ни капли счастья или намека на благодарность. Но к ней Анри относился вполне... дружелюбно? Впрочем, у него не было права выбора. Она была единственной союзницей против ста врагов. Генрих буквально влетел в её покои, прерывая тоскливый дурман, которым было пропитано всё: от тахты до шпильки. Увидев грустно склонившийся стан девушки, ему казалось, что она постарела на лет десять. Марго была, как и всегда, наряжена в лучшие шелка: кремовое платье и чепец, оттеняющие туфельки и кармин на губах. Но что-то в ней переменилось. Генрих не любил Маргариту, но ему щемило сердце от того, что она страдала. Быть может, в один из вечеров он её утешит. Бутылочка Анжуйского, да его компания всегда благоприятно действовали на женщин. Однако сейчас Беарнцу было не до умирающего состояния королевы Наваррской. — Нам нужно срочно бежать отсюда! Бежать и не возвращаться! — воскликнул он, не успев скрыть следы ужаса от увиденного минутами ранее. Девушка нехотя перевела свой взгляд на загораживающего дневной свет из окна мужа. Даже после того как он поведал об увиденном, принцесса не слишком удивилась. В конце концов, чего только она не видела при французском дворе? Чего сама она не делала при этом же дворе? — Дорогой мой, Генрих... Разве вы не понимаете, что я далека от политики? Если братец мой Шарль окончательно потерял рассудок, то я могу лишь посочувствовать ему... — девушка грустно улыбнулась. — Маргарита, после того, что я видел — мне не жить. Эта женщина овладела королём полностью. Каким бы хорошим другом он ни был, рано или поздно мадам склонит его к решению отправить меня на плаху! И боюсь — это может произойти очень скоро! Она молчала. Генриху казалось, что проклятые минуты тянутся вечностью. Мужчина воспалёнными от бессонных ночей глазами всматривался в лицо супруги, ища малейший намёк на её небезразличность. Эти мягкие, картинные черты лица и чуть вздернутые губки могли бы принести большую пользу в делах. — Так вы, стало быть, хотите, чтобы я вам помогла? — наконец нарушила тишину Марго, начав рассматривать узоры на своём белом платье и расправлять кружево. — О, да! Быть может, какой-то честный дворянин окажет нам услугу в этом деле. Моей милой жёнушке есть чем склонить их на нашу сторону... — он лукаво улыбнулся, на что Маргарита всплеснула руками. — Анри! Фи, какая пошлость! — она обиженно отвернулась из-за весьма недвусмысленных намеков. — Простите, милая моя крошка! Но ведь вы понимаете — тучи сгущаются над моей головой. У меня нет другого выхода, кроме как приклонить голову перед вами. — Он театрально припал к её ногам. Маргарита отвела взгляд, вновь впадая в задумчивость. Если не удалось посвятить свою жизнь вечной любви, то она должна посвятить её государству, ведь рождена принцессой. Её жизнь и судьба были предрешены всегда. Теперь уж следовало вспомнить об этом. — Что ж... Я подумаю, как нам это устроить... — медленно протянула она, на что мужчина буквально просиял. — И не называйте меня так же, как и ваших подружек. Противно. — Всё, что мадам пожелает, — елейно протянул он, припав губами к затянутым в атлас перчаткам. «Мы поразительно похожи с вами, матушка. Не от вас ли мне передалась эта мучительная страсть?» — грустно улыбнулась девушка темному портрету Екатерины, висящему над камином. Она знала, что мать всегда любила лишь отца. Любила мучительно и страстно. В детстве Маргарита презирала и не понимала королеву, но теперь с горечью повторяла её судьбу.