Глава 1. Университет

                                                                                                                  “Гусеница — это долгая, медленная жизнь,                                                                                                                    полная терпения. Но когда приходит время,                                                                                                                    она замирает в шелковом коконе, чтобы                                                                                                                    однажды раскрыть крылья, которых сама                                                                                                                    никогда не увидит. Её яркий, мимолетный                                                                                                                    полёт обречен быть прерван хищником.”

***

      Время неумолимо идет и тикает на нервы, и пока единственный студент Чарльз Пикфорд не закончит свои приготовления, он никуда не уйдет. В какую-то секунду ему даже показалось, что те прикладываемые потуги над бедным листком бумаги были тщетны и есть смысл отлучиться на секунду по пустяковой причине, главное, чтобы она вообще была. А потом он выйдет, многозначительно подождёт минуты эдак три и зайдет обратно с лицом выполненного долга, ведь парень, что скреб остатки знаний с задворок памяти скорее всего пришел со шпаргалкой и не ожидал, что останется один на один с преподавателем. А может быть юноша сам по себе ничего не знал, но это лишь предстояло проверить.        — Мне нужно сходить на кафедру, — Абель сухо прокашлялся и посмотрел на свои часы с таким видом, будто от этого будет зависеть правдоподобность лжи, что он отыгрывал, — я вернусь через минуту. Будьте здесь.       — Да, конечно.       В голосе подавленного студента читался секундный триумф и полная готовность к «старту». Мужчина встал, взял журнал и демонстративно вышел из лектория закрывая тяжелую дубовую дверь. Разумеется, профессору Энгельсу никуда не было нужно, уж тем более на кафедру, в этом попросту не было смысла, а посему стоя у стены рядом с дверью в кабинет, его спина распрямилась и оперлась о деревянный каркас здания.       Он снова был поглощен собственными мыслями и фантазиями о том, как допишет статью до конца июля, как снова пойдет к любимому берегу на днях и, что жизнь, в целом, не так уж и плоха. Однако до конца месяца была неделя, а в подобии статьи было написана хоть и большая часть, но абсолютно неструктурированная (и даже так сей опус насчитывал порядка сотни страниц), а если он предпочтет море походу домой, то многоуважаемая домработница мадам Бомонд отругает уже немолодого профессора, как делала это лет тридцать тому назад. И всё равно Абель отказывался взрослеть. Мечтатель и авантюрист, который по странным стечениям обстоятельств лишь сидит на месте и сутками в Академии пишет свои местечковые статьи, прослывшие, местами, своей абсурдностью и тем, как в середине текста учёного уносит слишком далеко от поставленной темы.       Весна и лето были периодами, когда Энгельс мог жить в главном корпусе института и мозолить всем коллегам глаза одним своим присутствием, копошась то в бумагах, то в новых препаратах по локти в крови и чешуе. Каждую секунду он пытался проводить в наслаждении от своего труда, и даже разочаровываясь он продолжал делать то, что делает. На улицах или в отцовском поместье его было не найти в этот период, только подле берега моря, причем специфичного, и иногда здесь, в институте, что и сделал юноша, который безбожно прошляпился в день экзамена месяц назад, и слезно напросился пересдать. Профессор сейчас внешне больше походил на зажатого и отстраненного студента, с которым не стали бы взаимодействовать его более социализированные сокурсники: весь в своих мыслях, а лицо бессовестно эмоционировало на каждую новою ветвь размышлений, точно где-то внутри Энгельса был оживленный диалог. Руки теребили фамильное кольцо, спина под тяжестью роста слегка загнулась обратно, одним словом выглядел он «глупо» в подобном положении. Абель совершенно не походил на уважаемого человека, что занимается деятельностью учёного. Для некоторых профессоров его профиля это, в целом, применялось, как истинное суждение о его персоне.       Корпус университета не был тихим местом даже в летний период: практики, конференции, студенты-должники наполняли это место жизнью.       — Вечер добрый, — декан Манфред Грир озадаченно поздоровался с Энгельсом, перебивая его мысли, — Абель, вижу вас здесь чаще, чем свою жену. Ожидаете кого-то?       От неожиданности, профессора биологии дернуло, и мысли, которые надо было привести в порядок, встали колом. Абеля пробило на очередной тяжелый кашель. Зрелище это было печальным и болезненным: каждый раз мужчину чуть ли не выворачивало наизнанку и одному лишь Богу было известно, как Энгельсу было больно, а он в такие моменты лишь стыдливо прикрывал рот рукой и щурил глаза.       — Как всегда на вас без слёз не взглянуть. — было первой реакцией на испуг коллеги, и даже так, изо рта Манфреда, она звучала гаденько.       — Да ну, что вы. — Абель наконец привел себя в порядок, хотя было понятно по лицу, что раздражающее грудь изводящее чувство всё еще не отпустило. — Никого не жду. У меня студент сейчас, с ним разберусь и уйду домой.       — Неужели? И даже не останетесь в ночь писать статью?       — Умоляю вас, я тоже человек, которому нужен отдых.       — Я начал читать то, что вы уже написали, и ума не приложу, как вы собираетесь закончить это в срок. — Разумеется, у Абеля не спрашивали разрешения вторгаться в работу и потом читать нотации. — Это я о вашем желании сдать это через две недели. Объем — непосильный, тема — сомнительная. Мне надо было вмешаться еще в начале, ну, или хотя бы додуматься выдать вам редактора.        Биолог и так издавался под крылом университета, и пускай имя для научного сообщества будет важнее: с ним можно уйти в сольную карьеру с более заинтересованными спонсорами или просто перевестись в место, где реализация себя не станет тернистым путем ведущем в никуда, всё равно на Абеле лежала ответственность за представление их учреждения, даже если бы в дальнейшем он сбежал от этого вороха змей.       — У вас ведь такая удачная прошлая работа была! На нас теперь не как на идиотов смотрят — вы привлекли интерес к нашему институту. А сейчас, Энгельс, ты снова ударяешься в графоманство. — Гриру лишь оставалось разводить руками смотря на непутевого, в его глазах, коллегу.       — И кого бы вы мне «редактором» дали? — Наконец поинтересовался биолог.       — Аксель!       — Нет уж, увольте!       Редактором, что предложил Манфред, была непосредственно его жена, у которой было достаточно мужское имя, да и характер, будем говорить откровенно, был таким же. История этой престарелой пары была запутана, но можно было проследить единую тенденцию того, что их брак является очень выгодной сделкой или договорняком. Либо когда-то таким уж выгодным был, но перестал, а развестись им не позволяет лицо.       Манфред — пассивный приспособленец, что проталкивал свою жену везде, где позволяла возможность. Однако его мотивация была далека от романтических чувств. Он не любил её в том смысле, в каком это принято понимать, не сказать, что он вообще любил ее. Его действия были продиктованы скорее страхом одиночества и желанием сохранить статус-кво. Она могла пользоваться его положением, как мужчины и декана института, а пока она пользовалась им — он чувствовал себя нужным и полезным. И Грир бы мог вылезти из этого порочного круга, если бы хотел, но его внутреннее естество уже прогнило под её стандарты, словно мягкая софа, что очерчивает фигуру пользующегося, который часами сидит в одной позе читая книгу. Ей же это было на руку.       Даже Абель, лет 10 назад, еще до войны, прекрасно помнил Манфреда, всё такого же на побегушках у своей жены: поддакивающий, но в целом безобидный. Ныне гадкая манера речи Аксель перешла и её мужу, будто приданое, и теперь все разговоры с ним звучали также мерзко и колко, как с ней. Однако декан института всё еще выглядел, как жалкое подобие и подражатель истинному величию искусства отравлять чужую жизнь одним своим присутствием. Из её уст — перфоманс, из его — речь детей некоторых районов в Лондоне, где бедность превалировала.       — Энгельс, это не серьезно!       Однако Абелю хватило конфликтов со старой женщиной, чтобы иметь равное ей количество седых волос. Он потер горло и высказался:       — Если вам больше нечего сказать, то не задерживайте меня. Я тоже дела имею, что нуждаются в моём внимании. Не намереваюсь задерживаться на йоту дольше, если всё, что меня ожидает — диалог ни о чем, темой которого будут мои с вашей женой взаимоотношения.       Наконец осанка Энгельса выпрямилась, и он стал походить на человека. Не первый раз его посещает чувство, что любая словесная перепалка дает ему уверенности, желания жить. Казалось, что и недуг становится в такие секунды не таким уж и важным, и о нем, в целом, можно будет и не думать какое-то время. Сердце мужчины колотилось в предвкушении дальнейшей перепалки, где он всё Гриру выскажет, и о клевете, и о том, как ненавидит этот совет из него и его жены, и может даже выйдет из себя — до такой степени его терпение шаталось, как на цирковом канате с тремя людьми на нем, где ни один из них не знает программы и не очень желает слушать помощи и подсказок, чтобы не упасть вниз.       Но это всё были влажные фантазии, которые были способны затмить любой сон по своей нереалистичности. Даже самая гротескная пошлость в голове Абеля имела больший шанс на красивую и достоверную реализацию, чем эта непосильная ярость. Во вставшей тишине можно было слышать, как он громко и четко дышит, явно прикладывая большие усилия, какие не прикладывает любой здоровый человек. Размеренно, успокаивающий. Он знал, что раззадорить себя — не большая проблема вовсе, но последствия и бессмысленность превалировали над бьющим в голову адреналином. В этой одышке было столько разочарования и слабости, что иногда, казалось, это была альтернатива слезам.        Стоически и молча они распрощались и разошлись по делам. Профессор не сделал и пары шагов, как вернулся в лекторий, где студент провел больше времени, чем полагалось. Абель сел напротив студента, готовый слушать ответ.       — Прошу прощения за задержку, но надеюсь, что вы успели подготовиться еще лучше в моё отсутствие. — Абель взял листок, куда просил записать студента два вопроса. Ниже двух строчек были отчаянные попытки размышлений, не доведенных до конца таблиц и формул. Странно, что таковые вообще были. Студенту протянули обратно его рукописи, и преподаватель без отлагательств озвучил первый вопрос. — «Какие основные функции белков в организме?». Вперед, закончим побыстрее.       Проще экзаменационного вопроса придумать нельзя. Всё-таки первый курс: со студентами пока еще обращаются, как с детьми. Абель ожидал услышать не меньше, чем идеал, что отскакивал от зубов.       — Основные функции белков… — студент замер, слова застряли в горле. Его пальцы судорожно сжали край стола, взгляд метнулся к своим каракулям на листке, но там не было спасения — только обрывки мыслей, бессвязные термины, будто выхваченные наугад из памяти. Даное время для возможности списать было потрачено зря. В аудитории повисла тишина, настолько густая, что слышалось, как за окном скребётся ветка о стекло. Абель слегка наклонил голову, брови медленно поползли вверх.       — Ну? — его голос прозвучал мягко, почти обманчиво-доброжелательно. Осадок от предыдущего диалога всё еще был, и по сему мужчина старался держать лицо. У него не было цели заставить тех, кого он учит, познать ад на Земле. — Хотя бы три.       Студент проглотил комок в горле. Казалось, ответ где-то здесь, совсем близко — он же знал это, зубрил, перечитывал конспекты! Но в голове внезапно образовалась пустота, а на ладонях выступил липкий пот. А профессор просто смотрел на него сложа руки и выражал нейтралитет.       — Э-э… Структурная… — выдавил он наконец, но тут же замолчал, будто испугавшись, что ошибся.       Абель вздохнул.       — Структурная — правильно. Дальше. — Он старался хоть как-то его приободрить.       Но дальше не шло. Мысли путались, пульс стучал в висках, и даже простейшие вещи вдруг казались невероятно сложными. Абель видел, как щёки студента начинают гореть, а взгляд преподавателя становится всё тяжелее на молодых плечах. Энгельс же выражал, скорее, тоску, усталость и индифферентность к ошибкам студента. Сожаление, наверное, тоже было.        — Каталитическая… — прошептал он неуверенно.       — Уже лучше. — Он склонил голову набок. — И?       Абель откинулся на спинку стула, и его пальцы невольно постучали по столу — лёгкий, нервный ритм. В глазах мелькнуло что-то усталое: не злость, не раздражение, а скорее... досада. На студента? Да, но ещё больше — на себя.       "Ну как же так?" — подумал он. Вопрос был элементарный, первый же в любом учебнике, тот, на который даже самый ленивый должен был ответить хотя бы приблизительно. Но этот парень — с пустым взглядом, с дрожью в голосе — будто вообще не понимал, о чём его спрашивают.       Абель вздохнул, провёл рукой по лицу. Может, он сам что-то упустил? Может, где-то недодавил, не объяснил, не заставил запомнить? А может его голос и постоянные запинки с кашлем уже стали столь невыносимы, что оглашая лекции, студенты просто ждут часа, чтобы наконец уйти и не слышать его попыток преподавать. Или студент просто не способен? Нет, не верилось. Он видел таких — не глупых, но потерянных, будто их мозг был забит обрывками знаний, которые никак не складывались в целое.       "И что теперь с этим делать?"       Он посмотрел на Пикфорда снова — на его сжатые плечи, на пальцы, беспокойно мнущие край листа. И вдруг почувствовал неловкость. Не его вина, что парень не выучил ничего ни тогда, ни сейчас, ни к потенциальной пересдаче. Вряд ли он был глуп, скорее, просто оставался равнодушным к биологии и естественным наукам вообще, а потому профессор Энгельс казался ему легкой добычей — тем, чьи занятия можно было безнаказанно игнорировать.         Мир устроен так: знаешь — живешь, не знаешь — проваливаешь из института со свистом, и Абель всё же умел скалить зубы, ежели это можно так назвать. Может, если бы Грир не появился и не испортил настроение, то дорогой Чарльз отчалил с оценкой «удовлетворительно».       — Выучите к пересдаче, — сказал он и перевернул листок. В голосе ничего кроме тяжести. Даже злость ему была чужда. Вопрос, который должен был быть подарком, превратился в первую линию поражения. — Пожалуйста.       — А второй вопрос?        Абель даже опешил от такого вопроса, хотя и прекрасно понимал намерения молодого человека:       — Вы не ответили на первый! Неужели вы думаете, что я поверю в то, что вы знаете ответ на вторую задачу!       — А можно я тогда завтра приду пересдам? — Финальная и отчаянная для Чарльза Пикфорда попытка закрыть всё сейчас. Энгельс часто позволял своим студентам приходить внерабочее и внеэказменационное время, чтобы молодняк мог закрыть разного рода долги. Строгость не была его яркой чертой.       — 16 июля, Пикфорд, завтра суббота! Придете уже в следующем семестре, — профессор слегка поджал губы, — будете сдавать с комиссией.        Хотя, чего Абель мог ожидать от молодого юноши, что на баш попытался проскочить и остаться сухим. Пикфорд наверняка уже как несколько часов здесь быть не должен, а его закадычным знакомым через, буквально, несколько минут будут жаловаться на несправедливость старого хрыча, у которого единственный навык — давить беспочвенным авторитетом. Так скорее описывают Аксель, нежели него, но молодняку свойственно злиться на всех, кто их не устраивает. И пускай такое мнение о нем сложится, он позволит этому случиться. Но как и студент, он здесь быть уже не должен. Как низко признаваться себе в усталости, впрочем, это то немногое, что он еще мог сделать.       Статья никуда не убежит и не денется. Провести правильную редактуру — и её даже так можно будет показать…       Энгельс с досадой заключает, что человек он, пускай, и терпеливый, но совершенно не желает играть в поддавки вечно. Это для студента. А для себя — гробить остатки здоровья он может каждый день, а увидеть солнце в Англии — всё еще редкость. Решение было принято без отлагательств, здание университета было насилу покинуто.       Пятница выдалась тем редким днём, когда южноанглийское лето проявляло свою благосклонность без излишеств. Солнце, уже клонящееся к западу, золотило кирпичные стены университета. Снаружи здание при любых обстоятельствах всяко выглядело презентабельнее, чтобы привлекать родителей потенциальных учащихся, что захотят впихнуть туда своё чадо, ради потенциальной врачебной аккредитации. Это была самая частая причина. Конечно была еще кафедры химии, философии и истории (и много других, с которыми Абель не пересекался), но если первая предоставляла специальности, основанные на более глубоком освоении и чаще, проводила занятия по фармакологии для познающих сестринское дело и будущих врачей, то на второй преобладали немногочисленные молодые дамы, которым лишь недавно дали право получать образование, и они выбрали то немного, что предоставлял институт и не было связано с медициной. Специализация Абеля всё же была биология, хотя и медицину он в своё время не раз трогал. Особую страсть он, конечно, питал к морским гадам. Многие этим объясняли то почему он вообще здесь живет.        К счастью жара не палила — легкий морской бриз шевелил листья каштанов, смывая с улиц пыль и запах нагретого камня. Абель вышел через высокие дубовые двери, поправив накрахмаленный воротник голубой рубашки, на верхней пуговице которого красовалась вычурная старомодная бирюзовая брошь, которая, кажется, значила для него очень многое. И это «многое» мужчина хранил глубоко в себе. На нем был коричневый твидовый костюм, чуть потертый на локтях, но безупречно выглаженный, и мягкая фетровая шляпа, приглушавшая яркость света. На краях брюк, лацканах и манжетах тонким слоем липла соль от влажного морского воздуха. В руке — кожаный портфель, потрескавшийся от времени, но всё еще добротный и прошедший даже войну.       Он не спешил.       Дорога к поместью вела через приморский променад, где даже в будни толпились праздные гуляки. Лето. Молодые юноши мялись со своими дамами. А кто был один или в гордой, исключительно мужской компании, вели свою дорогу к пабам. Леди в легких платьях пастельных тонов, с зонтиками от солнца (больше для кокетства, чем для нужды), лениво переговаривались, бросая взгляды на офицеров в белых кителях. Те курили у перил, наблюдая, как внизу, на галечном пляже, мальчишки в подтяжках и коротких штанах пускали в море самодельные кораблики, а особо смелые бесстыдно купались.       Но больше всего Энгельс обращал внимание на группу студентов, которые, смеясь, спускались к пляжу. Один из них нёс ракетки для тенниса, другой — бутылку лимонада. Половина лиц ему была знакома. Они были беззаботны, эти юнцы, и от этого Абель почувствовал лёгкую горечь. «В их возрасте я уже рвался в исследовательские работы», — подумал он, но тут же отогнал эту мысль. Пахло солью, смолой и сладковатым дымом — где-то жарили каштаны. Ему не хотелось сегодня ни вопросов, ни напускного почтения, ни встретиться еще раз с Пикфордом, но теперь по случайности.       Послевоенное время ощущалось подло и напущено, в этом пассивном спокойствии тлело постоянное желание найти подвох: сковырнуть старую рану, затянувшуюся, оставившую корочку и заставить её кровоточить снова. Чего-то хорошего долго существовать не может.       Минуя закатную, шумную набережную дальше дорогу сопровождали одинокие велосипедисты и тишина. Кряжи каменных старинных домов и поместий вереницей создавали атмосферу удовлетворения. Он вздохнул и ускорил шаг. Впереди ждал дом — старый, но крепкий, с высокими окнами и плющом, обвивающим кирпичные стены. И слегка придавливающее безмолвие, которое породнилось. Профессор проскочил калитку, слегка поросший сад, и худое тело скользнуло в дверной проем комически по-детски. Непонятно было только от кого прятались. Соседи, кто мог, покинули город первым же поездом в попытке урвать мгновение лета в долгожданном отпуске где-то в другом месте. Город, будем честны, был редкостной глушью и остающиеся здесь, либо как раз были в отпуске (загородные дома, море — самый дешевый вариант), либо не имели возможности его покинуть. Дверь захлопнулась, заржавевшие петли протяжно скрипнули и дверь закрыли на ключ. Он дома.       — Наконец-то! — мадам Бомонд стояла, подбоченясь, в своём неизменном тёмно-синем платье с белоснежным передником. Её седые волосы были собраны в тугой узел, а брови грозно сведены. — Четверть седьмого, месье! А вас я видела последний раз вчера!       — Грейс, всё стабильно. — Абель вздохнул, стыдливо передал ей свой пиджак и шляпу. — Я задержался в университете. Дела.       — Дела! — Она фыркнула, шагнув вперёд и ловко подхватив пиджак, прежде чем он успел упасть на стул. — Ваши «дела» всегда заканчиваются тем, что суп остывает, а пироги черствеют. Разве это порядок?       — Они же уже всяко вчерашние. — Абель улыбнулся, зная, что её это взбесит. — Тогда какая разница?       «Нахальство!» — прикрикнула она, как на взбалмошного ребенка, каковым Абель не чурался прикидываться. Не со зла. Но эта дразнящая манера была у них чуть более, чем естественным процессом бытия. Никто не злился по-настоящему, по крайней мере об этом не озвучивалось открыто.       — Я, знаете, о вашей пропаже даже в полицию не сообщу, потому что буду думать, что вы снова не находите и пяти минут покинуть институт и придти домой! — Женщина буднично протянула Абелю стопку писем и не дожидаясь удалилась на кухню, куда профессор, кажется, шел за ней по инерции.       — Пускай, — Он говорил отстраненно, вглядываясь в отправителей писем, — только если это случиться заберите свое жалование из сейфа и езжайте зажить лучшую жизнь подальше отсюда. — Мужчина наконец перевел взгляд, улыбнулся, а Бомонд закатила глаза. — А пока только ваше присутствие оживляет этот дом. Без вас он бы давно рассыпался в прах.       — Кокетничайте с дамами за ужином, а не со мной. Вот именно, что дом пуст, и вы так безразличны к женскому вниманию.       — А я кому-то такой нужен?       — Кто ищет, тот всегда кому-то нужен!       На том заключила домработница и приказала мужчине, цитата: «принять ванну, не трогать книги и ответить на письма», после чего Абель мог бы присоединиться к позднему ужину, который она бы как раз кстати успела подготовить за это время. Он послушно поднялся по лестнице, чувствуя, как дом — этот старый, упрямый, пропитанный запахом дерева и чернил — принимает его обратно. Уютное семейное поместье, оставшееся Энгельсу, которое он не покидал практически два десятилетия.       Костюм, скинутый второпях, уже исчез в недрах прачечной, а тело медленно погрузилось в объятия горячей воды. Абель закрыл глаза, ощущая, как напряжение рабочих дней растворяется в парной дымке. Мышцы, затекшие от долгого сидения за университетскими бумагами, наконец-то размягчились; пальцы ног, годами закованные в тесные оксфорды, теперь блаженно пошевелились, наслаждаясь непривычной свободой. Постепенно, почти неощутимо, Абель начал чувствовать себя человеком — сначала через расслабление, потом через блаженное бессилие, охватившее каждый волосок на теле. Капли воды мешались с потом и морской солью. Кучма русых пушистых волос прилипала к изнеженному и белесому, тонкому телу — изнеженному годами кабинетной работы, лишенное загара и грубых следов физического труда. Его веки тяжелели с каждой секундой, тело предательски просило сна, обещая забытье прямо здесь, в этой купели. Сквозь дремоту проскользнула мысль: завтра он заберёт рукописи из университета. Да, работать дома. Как ни стимулировала рабочая обстановка кабинета, ничто не могло сравниться с этим старым домом, где каждый кирпич значил многое. Тепло воды ласкало кожу, а дышащие покоем стены толкали префронтальную кору, этот строгий цензор его сознания, к единственному верному решению, нашептывая: "Останься. Не возвращайся туда, где ждут лишь раздражение и настырные лица".       Он поднялся из воды медленно, опираясь на бортики ванной, словно преодолевая сопротивление самой материи, вновь ощутив всю неумолимую тяжесть земной гравитации. Мягкий халат из махровой ткани, нагретый печью, обволок его голую плоть, своим весом возвращая ученого из летучих размышлений к плотской реальности. После двухдневного отсутствия привычная обстановка воспринималась с неожиданной остротой — каждая деталь, каждый предмет будто дышали собственной жизнью, и Абель чувствовал себя странно-чужим в собственном доме, точно вернулся из дальнего путешествия, не покидая городских черт. Но как он этому был рад.       Босые ступни, дрогнувшие от прикосновения к холодной и расписной кафельной плитке, сами нашли путь по знакомым ковровым дорожкам и полированным дубовым доскам, приведя его в кабинет почти помимо воли. Первый же взгляд зафиксировал безупречный порядок: свежее постельное белье, аккуратные стопки бумаг, рассортированные с педантичной точностью. Именно эта безупречность и вызвала глухое раздражение — он не мог найти ни единого повода для недовольства, и это отсутствие недостатков само стало проблемой. Мадам Бомонд, знавшая его привычки и слабости на протяжении десятилетий, не оставляла даже клочка пространства для спонтанности. Хотя, если быть справедливым, это было слишком резкой оценкой. Она всего лишь сделала свою работу безупречно, как всегда, и никогда не позволяла себе переступать установленные границы. Его многочисленные личные дневники, тетради с черновиками и набросками остались нетронутыми на своих привычных местах. Исчезли только лекарства.       Сердце внезапно учащенно забилось, когда Абель не обнаружил их на обычном месте. В мимолетной панике, с дрожащими руками, он рывком выдвинул нижний ящик письменного стола — и там, аккуратно разложенные по отделениям, лежали все его снадобья: бутылочки с микстурами, сухими порошками, ампулы с морфином. Мадам Грейс Бомонд просто переложила их, следуя своему пониманию порядка.       Тишина кабинета нарушалась лишь мерным тиканьем настенных часов. Абель опустился в кресло, обтянутое потертой кожей, и провел ладонью по стопке писем, присланных из-за океана. Конверты были плотные, чуть шершавые на ощупь — американская бумага всегда отличалась этой грубоватой фактурой. Он вскрыл верхний конверт перочинным ножом, медленно, будто боясь порезать не только бумагу, но и те хрупкие нити, что еще связывали его с далеким домом. Письмо пахло чернилами и чем-то чужим — может, ветром, занесенным в Нью-Йоркский порт, а может, просто духами матери, которые она, как всегда, щедро выливала на бумагу перед отправкой. Строки плыли перед глазами:       «Дорогой Абель, мы так надеемся, что ты наконец примешь наше приглашение...»       «Твой отец нашел для тебя прекрасное место в университете...»       «Здесь тебе будет лучше, поверь...»       «Это не юг, не любимое тобой море, и не родной дом, но здесь есть хорошее место, чтобы ты был рядом с нами…»       Даже в пожилом возрасте родители пеклись о нем, как о малом дитя. Он отложил письмо, потянулся к печатной машинке «Underwood», стоявшей на краю стола. Машина была тяжелая, с матово-черным корпусом и чуть пожелтевшими клавишами — верная спутница многих бессонных ночей. Вставил лист бумаги, покрутил валик, ощутил под пальцами шероховатость клавиш.       Но слова не шли.       Пальцы замерли над клавиатурой. «Дорогие родители...» — но что дальше? «Я рад вашему предложению» — ложь. «Я не могу бросить свою работу» — звучало как оправдание. «Мне здесь хорошо» — а это уже откровенная насмешка над самим собой, ведь быть тут — скорее необходимость, которая не давит, но дает о себе напоминать периодически.       Он стиснул зубы, вырвал лист, смял его и швырнул в корзину. Второй постигла та же участь. На третьем он всё же напечатал: «Благодарю за заботу, но сейчас...» — и снова остановился. «Сейчас» что? Сейчас он работает над статьей, и возможно был бы смысл уехать потом, но когда это потом вообще настанет? Сейчас он сидит в своем английском поместье, смотрит с тоской и отчаянием на ампулы морфина и понимает, что не может написать даже банального письма?       Может как-нибудь и приедет погостить, ведь расстояние и время давят еще больше. Всегда был шанс, что родителей в последний раз он увидел несколько лет назад, и отказываясь приехать, он лишь вкручивает большие шансы не узреть их снова.       Часы пробили восемь. Где-то внизу звенела посуда — мадам Бомонд накрывала на стол. Абель встал, выключил лампу. Письмо могло подождать. Как, впрочем, и всё остальное.       Руки и голова оставили попытку выжать из себя слова, комом застрявшие внутри него. Он бы и рад, да слишком много факторов было «против». Ноги, на носках, с глухим топотом перебирали по ступеням деревянной лестницы, в нос ударил сливочный запах, что кружил и голову, и желудок. На столе, застеленном льняной скатертью с едва заметной вышивкой по краям, лежали салфетки, а на них поданное блюдо — филе белой рыбы à la meunière, сбрызнутое лимоном и украшенное зеленью. Гарниром был картофель в мундире, к которому так удачно рядом стояла фарфоровая соусница. Грейс снова отказывалась есть вместе, хотя Абель был совершенно не против её компании в такие моменты. И, конечно, изредка она позволяла себе, но всё равно оставалась в образе и, например, зачитывала статьи из газет или подавала необходимое: чай, закуски, закончившийся хлеб.        — Завтра передают шторм. — Сказала женщина совершенно спокойно, будто их маленькой перепалки и не было. — Так «The Old Pier Press» пишут. — В её голосе не дрогнуло ни одной нотки, но Абель знал — за этим скрывается не просто прогноз погоды. Она определенно намекала на что-то.       — Грейс, — он мельком поглядывал на блюдо, пока устраивался за столом, — прошу, мы читаем с тобой одну и ту же газету.       — В такую погоду только безумец станет бродить у воды, — продолжила она, наливая ему чай. Ложка звякнула о фарфор — чуть громче, чем нужно. — Волны будут биться о мол так, что земля дрожит. В прошлом году старый маячник рассказывал...       — Грейс.       — ...как один господин поскользнулся на мокрых камнях. Нашли его только через три дня, когда...       — Я не собираюсь купаться. — Перебил он, наконец подняв на нее взгляд.       Она молча поправила салфетку возле его тарелки, и в этом жесте читалось всё: «Я знаю, что ты всё равно пойдешь».       — Вы меня простите, — губы её плотно сжались, — но мне невдомек почему вы вообще туда ходите! Никак меня не посвящаете в ваш ритуал! — Она знала — его тянет к морю не для прогулок. Там, среди криков чаек и соленых брызг, он искал то, чего не мог найти в своих бумагах: покой, которого не давали ни морфин, ни бессонные ночи. Отчаянная попытка вернуть что-то былое. И Абель это, увы, знал.       Тишина повисла между ними, густая, как сливочный соус растекшийся на рыбе. Даже часы в углу, кажется, замедлили ход. И лишь через мгновение щекочущее и злосчастное першение снова застряло в гортани, и Абель скручиваясь снова ощущал, как сдавливается диафрагма, как всё что он мог — кашлять, пока на плечи падает взгляд Грейс полный сожалений. Она понимала, как ему это надо, что это не просто мимолетная прихоть. Дама передала платок.       — Хорошо. — Абель стыдливо взял платок, прикрыл лицо, прокашлялся. — Только ради вас. — На ткани с вышивкой снова была пара кровавых пятен.