часть 4. Я не должен думать о тебе

***

      Солнце садилось медленно, окрашивая небосклон в пастельные оттенки персикового и медового. Лёгкий ветерок раздувал волосы Наён, когда она стояла у перил на крыше заброшенного здания, переделанного в уютную смотровую площадку. Город внизу сиял огнями, казался далеким, почти игрушечным.       — Замерзла? — Хисон аккуратно накинул ей на плечи свою куртку. Она повернула голову и встретилась с его взглядом — тёплым, почти мальчишески нежным.       — Нет… — тихо улыбнулась она, но не отдала куртку, прижав её плотнее к себе. — Просто красиво. Не думала, что ты покажешь мне такое место.       — Я ведь обещал удивлять, — усмехнулся Хисон, подойдя ближе. Он встал за её спиной, обнял за талию, прижавшись щекой к её волосам. — Я запомнил, как ты любишь смотреть на огни. Говорила, что чувствуешь себя в безопасности, когда они рядом.       — Я правда это говорила? — смутилась она.       — Конечно. Я вообще всё о тебе помню, Наён. Даже то, как ты пьёшь чай — с двумя ложками сахара и совсем чуть-чуть молока. Не знаю, что это значит, но мне нравится. Нравится всё, что связано с тобой.       Она повернулась к нему, смущённая, немного испуганная — как будто чувствовала, что момент важный. Хисон достал из кармана небольшую коробочку. Не кольцо. Просто браслет — тонкий, серебристый, с маленьким кулоном в форме луны.       — Это не признание в любви. Пока. — Он криво улыбнулся. — Но я хочу, чтобы ты была со мной. По-настоящему. Не просто так… а чтобы ты знала: я рядом, я не брошу. Я хочу встречаться с тобой, Наён.       Её сердце колотилось так сильно, что казалось — он может это услышать.       — Ты уверен?.. — голос дрогнул.       — Впервые в жизни. Ты сделала меня другим. И я хочу, чтобы мы были вместе.       Он застегнул браслет на её запястье, медленно, будто боялся спугнуть. А потом просто поцеловал её — не страстно, не грубо, а мягко, сдержанно, как будто клялся: «Я рядом. Я твой.»       Губы всё ещё помнили его прикосновение. Лёгкий, почти невесомый, как в том далёком вечере на крыше. Внутри всё защемило от этой памяти, такой сладкой и горькой одновременно.       Наён открыла глаза.       Серое утро. Холодное, как постель, в которой она лежала. Рядом — пусто. Простыня давно не знала другого веса, кроме её собственного. Браслет, тот самый, с кулоном в форме луны, всё ещё был на запястье. Она не снимала его. Не могла.       С потолка капала вода — соседи сверху снова что-то затопили. Где-то за стеной раздался глухой удар и недовольное ворчание. Мир уже просыпался, но не для неё. Не для её любви. Не для их «вместе».       Наён медленно села на кровати, обняв колени.       «Я рядом, я не брошу.» — Как же громко это звучало тогда. Как же пусто это звучит сейчас.       За дверью хлопнула входная. Наверное, снова Хисон ушёл, не попрощавшись. Опять. Она даже не проверяла больше — знала уже, чувствовала пустоту, будто она впиталась в стены этой квартиры.       Она встала, кутаясь в халат. Сегодня снова аптечная смена. И вечер в детском саду. И снова никакого времени на себя. Только работа. Только бег, чтобы не думать.       Но, как ни старалась — воспоминания не отпускали. Они оставались с ней даже тогда, когда она смотрела в зеркало. Там была уже другая Наён. Уставшая. Сжавшая сердце в кулак.       Но всё ещё с тем браслетом на запястье.       Наён включила воду в ванной, обрызгала лицо ледяными каплями, надеясь, что так легче проснуться. Отражение в зеркале встречало её всё теми же уставшими глазами, но в них теперь было что-то новое — еле уловимое. Что-то, что появилось совсем недавно.       Его взгляд.       Темный, пронизывающий. Голос, хрипловатый, будто привыкший приказывать, но с ней звучавший… мягче. Его пальцы на её локте в ту ночь — тёплые, настойчивые.       Чонгук.       — Господи, да что с тобой, — тихо бросила она самой себе и отвернулась от зеркала.       Он появился внезапно. Будто ветер, который не спрашивает, можно ли распахнуть окно. Просто входит и остаётся. И теперь, стоя перед шкафом, выбирая нейтральную тёмную рубашку для смены в аптеке, она ловила себя на том, что ищет глазами что-то, что могло бы… ему понравиться. Какое тебе дело, Наён?       Она встряхнула головой и вздохнула.       Рабочая сумка уже стояла у двери. Документы, бутылка воды, наушники — всё на месте. Волосы собраны в строгий хвост. Халат, как броня, надет поверх джинсов и футболки.       Перед выходом она всё-таки остановилась у зеркала в коридоре, чуть поправила ворот. И вдруг… снова мелькнула его ухмылка. Наглая, самодовольная.       — Нахал, — прошептала она, и уголки губ, почти незаметно, дрогнули.

***

      Прошла неделя с той странной, пьяной, почти сказочной встречи в баре. Неделя, полная мыслей, вопросов, снов, где она ловит на себе тот взгляд — пронзительный, пристальный, слишком живой, чтобы оставаться просто воспоминанием.       Каждый звонок колокольчика на входной двери аптеки вызывал у Наён лёгкий вздрог. Пальцы сжимали ручку чуть крепче, чем нужно, а взгляд, сам собой, срывался на дверь.       — Всё в порядке? — раздался тихий голос Соми. — Ты с такой опаской смотришь на дверь… Хисон не обижал тебя?       Наён моргнула, будто выныривая из вязких мыслей.       — Нет, нет. Всё в порядке. Просто… недавно заходил проблемный клиент. Не хотелось бы его снова увидеть       Соми закатила глаза.       — Ой, я недавно такого отморозка встретила. Просил тяжёлые обезболивающие по рецепту — а рецепта, конечно, нет. И ещё умудрился подмигнуть мне в конце, представляешь?       Наён тихо хмыкнула, но не успела ответить — колокольчик над дверью зазвенел снова.       Она не подняла глаза сразу, всё ещё улыбаясь краешком губ на историю подруги. Но потом — запах. Цитрус и бензин. Смесь, которую она уже где-то… чувствовала. Пальцы останавливаются на столе, спина выпрямляется сама собой.       Он.       — Добрый день! — бодро произносит Соми.       — Здравствуйте, — отвечает он, а потом… — Привет, Наён.       Она поднимает глаза.       Он снова здесь. Наглый, спокойный, будто вернулся домой после прогулки. Его губы изогнуты в лёгкой усмешке, в глазах искры. Наён сглатывает и отвечает сухо:       — Привет… Чем могу помочь?       Он молча поднимает руку. Костяшки разбиты, кожа содрана, кое-где запеклась кровь. Она сдвигает брови. Где он так…?       — Садись. Сейчас обработаю.       Чонгук довольно улыбается и садится, перекатывая кольцо на губе языком. Взгляд расслабленный, дерзкий. Весь его вид кричит: «Я знал, что ты будешь тут».       Соми всё замечает, конечно. Она склоняется ближе к Наён:       — Вы знакомы?       — Да… то есть нет. Он заходил с раной на щеке чуть больше недели назад.       Соми резко оборачивается к Чонгуку, окидывает его взглядом и свистит сквозь зубы:       — Да он же просто секс-бомба. Наён, хватай его, пока можешь.       — У меня есть Хисон. Я его люблю, — отчеканивает Наён почти механически.       Соми криво усмехается:       — Ну и дура.       Наён раздражённо фыркает и берёт ватный диск с антисептиком. Подходит к Чонгуку, опускается перед ним.       — И где ты так руку повредил? — спрашивает, не глядя.       — Подрался с одним хулиганом.       — Только руку разбил? Больше ничего?       Он улыбается и приподнимается, склоняясь к её уху:       — Есть ещё одно место. Повредил очень сильно.       Она напрягается от наступившего волнения.       — Где?       Голос становится шелестом:       — Губы болят. Поцелуешь?       Наён вздрагивает и отстраняется на шаг, сдавленно втягивая воздух. Щёки мгновенно заливаются теплом. Молча, без единого слова, возвращается к обработке руки и намеренно нажимает чуть сильнее, чем нужно.       — Айщ! — дёргается Чонгук. — Больно же.       — Меньше будешь болтать, — бросает Наён, но уголки её губ уже дергаются.       Обработка длится дольше, чем нужно. Она будто не торопится закончить. Или не хочет? Он наблюдает за её лицом, за тем, как упрямо она сжимает губы. Каждый её жест — цепляет.       Когда всё готово, она отходит.       — Готово. Старайся не драться больше.       — Постараюсь… если не будет повода, — отвечает он и встаёт. — Спасибо, Наён.       Он задерживается на полшага у двери, будто ждёт. Но она не говорит ни слова. Только кивает. Тогда он выходит, и колокольчик звенит за ним.       — Ну, и? — Соми подходит к ней вплотную. — Слушай, если ты его не возьмёшь, я возьму.       — Он нахал, самодовольный и дерзкий.       — А ещё красивый, горячий и явно в тебе заинтересован.       — С чего ты взяла?       — Я видела, как он смотрел. Это был не просто клиент, Наён.       Наён тихо улыбается.       — Я не могу… у меня есть Хисон.       Соми качает головой, поджимая губы:       — Да, только ты улыбаешься сейчас, а не после разговоров с Хисоном.       Наён молчит. Но в груди — снова то странное тепло.       Чонгук уже вышел на крыльцо, прищуриваясь от яркого света. День тянулся лениво, без нужды куда-то спешить. Он достал сигарету, щёлкнул зажигалкой и с удовольствием затянулся, наблюдая, как тонкие струйки дыма растворяются в воздухе. Он переводил взгляд с прохожих на окна зданий напротив, когда заметил знакомую фигуру. Мужчина, лет тридцати, в чёрной спортивной одежде, уверенным шагом поднимался по ступеням и зашёл в аптеку. Каштановые волосы, нервный ритм, как будто опаздывает.       Чонгук, нахмурившись, отодвинулся чуть в сторону и скользнул взглядом к стеклянному окошку двери. Внутри, за прилавком — Наён. Собранная, спокойная, немного напряжённая. Мужчина подошёл прямо к ней. Сказал что-то — она слушала, не перебивая. Минуту спустя скрылась в комнате персонала. А когда вышла — в её руках был кошелёк.       Чонгук напрягся, когда увидел, как она отсчитывает наличку — не пару купюр, а толстую, хрустящую пачку. Мужчина забрал деньги быстро, почти рывком, будто спешит скрыться.       Чонгук развернулся, сделав вид, что докуривает. Ему не понравилось то, что он увидел. Ни капли.       Через пару секунд дверь открылась, и мужчина вышел. Весь в телефоне — суетливо, как будто ищет кого-то. Затем остановился на ступенях и, не отрываясь от экрана, бросил:       — Эй, дружище, не угостишь сигаретой?       Чонгук хмыкнул и протянул одну из пачки, затем щёлкнул зажигалкой.       — Спасибо, — коротко бросил мужчина, затянулся, и снова уставился в телефон, печатая что-то с явной злостью.       Пару тяг — и к аптеке подъехала машина. Мужчина почти подпрыгнул, докурил на бегу и запрыгнул внутрь. Чонгук прищурился. Машина быстро сорвалась с места и скрылась за углом.       Он выругался себе под нос.       «Забей. Не твоё дело. Не твоя девчонка, не твой парень, не твоя жизнь».       Но в голове уже крутилось: зачем ему столько денег? Почему она так спокойно отдала? Она знает? Она покрывает это?       Плевать. Или не плевать?       Он прыгнул в «Додж», рванул двигатель и направился следом.       Дорога заняла около двадцати минут. Он ехал на безопасной дистанции, едва не теряя машину из виду, но держался. В конце концов, автомобиль Хисона свернул на парковку у небольшого, невзрачного здания, где вывески как таковой не было, лишь неоновое «Открыто» в углу.       Чонгук заглушил мотор и дождался, пока Хисон вместе с каким-то другим мужчиной скроется внутри. Только тогда вышел из машины.       С первых шагов к двери сердце глухо застучало. Он толкнул стеклянную створку — и мир изменился.       Запах перегретого воздуха, звенящий как нервы звон фишек, мягкий гул голосов и блеск столов. Казино. Самое настоящее. Ставки, рулетка, покерные столы. И тот мудак, получивший деньги от Наён, уже стоит у одного из них и размахивает купюрами, хрипло смеясь.       Чонгук не пошёл дальше. Он просто стоял и смотрел. Его трясло.       Так вот куда он поехал. Вот на что были нужны те деньги. На ставки. На адреналин. На зависимость.       Он стиснул зубы. Сам не понимал, почему внутри всё выворачивается. Почему хочется разбить лицо этому типу. Почему не может отвести взгляд. Почему не может остаться равнодушным.       Он вышел, даже не оглядываясь. Воздух снаружи будто резал лёгкие. Он плюнул в сторону и швырнул пустую пачку от сигарет в урну.       «Кто они тебе вообще? Никто. Но блядь…»       Он сел в машину и завёл мотор. Пальцы дрожали на руле.       «Надо… надо остыть».       И он свернул туда, где его всегда ждали. Где можно было выдохнуть, забыться и стереть себе голову. К Сонбёль.

***

      Мотор ревёт, как загнанный зверь. Чонгук сжимает руль до побеления костяшек, не замечая, как стрелка спидометра давно зашкаливает за сотню. Город мелькает за окном размытыми пятнами света, но он не видит ничего, кроме кадров, прокручивающихся в голове:       То, как он хватал её за запястье, как кричал, как взял пачку денег для казино.       Он резко бьёт по тормозам перед нужным домом, шины визжат по асфальту.       Дверь он открывает своим ключом — тем самым, который она протянула ему когда-то с улыбкой: «На случай, если захочешь меня неожиданно».       Ну что ж, вот он, этот случай.       Квартира погружена в полумрак, только синий свет телевизора мерцает в гостиной. Сонбёль сидит на диване, в растянутом свитере и спортивных шортах, и резко оборачивается на звук захлопнувшейся двери.       — Чонгук?! Ты что?       Он уже рядом.       Его пальцы впиваются в её запястья, прижимая к спинке дивана. Никаких поцелуев, никаких прелюдий — только горячее дыхание на её шее, зубы, сжимающие нежную кожу, грубые ладони, задирающие свитер.       — Ты исчез на две недели, а теперь вот так?! — её голос дрожит, но не от страха. От гнева.       Он не отвечает.       Просто срывает с неё шорты, два пальца резко входят в неё, и она вскрикивает — не от боли, нет. От неожиданности. От того, как это грубо, как это по-другому.       — Чон… — её голос обрывается, когда он переворачивает её, ставит на колени, хватает за волосы и входит одним резким движением.       Без предупреждения.       Без нежностей.       Как будто хочет не просто обладать ей, а стереть что-то. Может, её, может, себя, может, ту самую Наён, которая вдруг всплыла в памяти.       Её тело отвечает ему, хоть разум протестует.       Каждый толчок — глубже, жёстче, чем обычно. Каждый шлепок по её мягкой плоти оставляет алый след.       — Да… вот так… — вырывается у неё, но он даже не слышит.       Или делает вид, что не слышит.       Он меняет позу, сажает её сверху, придерживает за бёдра и насаживает на себя с такой силой, что у неё перехватывает дыхание.       Она кончает первой, с тихим воплем, но он не останавливается.       И вот в самый пик, когда его тело напрягается, он вдруг роняет:       — Наён…       Тишина.       Сонбёль замирает.       Он тоже.       — Кто такая Наён? — её голос теперь ледяной.       Чонгук медленно выходит из неё, откидывается на подушки, проводя рукой по лицу.       — О чём ты?       — Ты кончил с её именем! Мудак!       Она вскакивает, заворачивается в одеяло, глаза горят.       — Уходи. Сейчас же.       — Успокойся, детка. Ты что, ревнуешь? — он усмехается, но в его голосе нет привычной уверенности.       — Проваливай к своей Наён!       Он пожимает плечами, одевается и выходит, хлопнув дверью так, что с полки падает рамка с её фото.       В машине он пишет:       «Поговорим, когда успокоишься;)»       И бросает телефон на пассажирское сиденье.       Ему плевать на её истерики.       Он же сразу сказал — никаких чувств.

***

      Гараж встречает Чонгука привычным запахом масла, металла и лёгкой музыки из старого колонного динамика. В воздухе витает что-то домашнее — отголоски старой дружбы и вечных разговоров ни о чём.       Юнги сидит на капоте «Мустанга», ленивая сигарета прилипла к пальцам. Чимин возится с пультом и коробкой пиццы, которую только что притащили. На старом столике между ними стоит бутылка виски и три стеклянных бокала.       — Здарова, — Чонгук протягивает руку, и они по очереди жмут ему ладонь.       — Привет, Гук-и, — тянет с привычной насмешкой Чимин. — Как сам?       Чонгук тяжело опускается в старое кресло, устало выдыхая:       — Честно говоря, хуёво. В голове — полная каша.       Юнги, приподнимая бровь, наливает виски в третий бокал и протягивает:       — Пей. От каши в голове помогает.       Гук отпивает, морщится, кивает:       — Может, залетим сегодня в какой-нибудь клуб? Или хотя бы немного погоняем. Я не могу сидеть спокойно, крышу сносит.       — Что это с тобой? — спрашивает Чимин, прищуриваясь. — Впервые слышу, чтобы ты говорил, что тебе хуёво.       — Я увидел то, что не должен был, — тихо отвечает Чонгук, не отрывая взгляда от полированного капота, в котором отражается мутный свет лампы.       — И что же это? — Чимин подаётся вперёд, заинтересованно.       Чонгук отмахивается:       — Забейте. Похуй. Меня не должно волновать чужое горе.       — Если б тебя это не волновало, ты бы молчал и не пил, — замечает Юнги, стряхивая пепел.       — Ага, ты ж у нас молчун и одиночка, когда всё по кайфу, — поддакивает Чимин. — Но на клуб я согласен. Пора уже зацепится с кем-нибудь.       — Или врезаться в чью-то тачку, — ухмыляется Юнги.       Чонгук откидывается назад, позволяя себе на секунду улыбнуться.       — Тогда сегодня — клуб. Я плачу.       Чимин поднимает бокал:       — За то, чтобы плохие мысли сгорали в неоне.       Они чокаются. И в этом звонке стекла растворяется тишина напряжённого дня, хотя бы на миг.

      00:34.

      Ночь в самом разгаре. Клуб дышит жаром тел, тяжелыми басами и влажным воздухом, пропитанным потом, алкоголем и дорогими духами. Под потолком крутятся световые головы, разбрасывая по толпе пятна цвета — фиолетовый, лазурный, кроваво-красный.       Чонгук с Чимином и Юнги входят через отдельный вход, минуя очередь. Их лица привычны охране, движение — уверенное, будто это не вечер в клубе, а заход к себе домой. За спиной — гул города, впереди — шумный, ослепительно пестрый мир, где нет места трезвости и сдержанности.       Они пробираются к VIP-зоне, где полумрак, кожаные диваны и своя атмосфера элитной отрешённости. Шум гасится, остаётся только музыка и приглушённый смех от других столиков.       Плюхнувшись на диван, Чонгук откидывается назад, выдыхая.       — Так ты не скажешь, чего такой взвинченный сегодня? — первым нарушает молчание Чимин, хлопая друга по плечу.       — Да просто день хуёвый. Ещё и Сонбёль психует. — хмуро отвечает Чон, не глядя на него.       Юнги усмехается, уже открывая бутылку виски:       — Надеюсь, не потому что у тебя не встал?       — Придурок. Я просто назвал её чужим именем.       Повисла пауза, потом оба парня хохочут в голос.       — Ну ты даёшь. Запутался в бабах? — сквозь смех выдаёт Чимин, отпивая из бокала.       — Типа того. — Чонгук говорит тихо, почти себе под нос.       «Типа того» — звучит неубедительно. Потому что он не запутался в бабах. Он запутался в одной.       Той, которую видел всего трижды. Той, которая не уходит из головы, хотя он даже не знает, какого цвета у неё постель и какие фильмы она любит.       — Ничего, пообижается и пройдёт. — говорит Юнги, разливая виски.       — Я тоже так думаю. — глухо отзывается Чон.       Они пьют. Сначала один тост — за «женскую логику». Потом за «мужскую тупость». Потом просто за всё. Бокалы звенят, девушки за соседними столиками улыбаются, а им — плевать. Сегодня они просто хотят забыться.       Виски греет горло. Лед дробится зубами. Все трое смеются, с трудом различая слова, уже не контролируя, кто что говорит. Всё смешалось — ночь, музыка, алкоголь и затянувшийся день.

03:10.

      Чонгук встаёт, неуверенно, но упрямо.       — Всё, парни, я поехал.       — Ты чё, на тачке? — тянет Чимин, приподнимая бровь.       — Я в норме. Не переживайте.       Юнги что-то бурчит, но уже лениво — он полуспит, растянувшись на диване.       Чонгук выходит. В лицо бьёт ночной воздух. Резкий, трезвящий. Но не настолько. Он садится в Dodge, пальцы дрожат, сердце колотится как в заезде.       Он не едет домой. Даже не думает об этом.       Пальцы касаются экрана навигатора. Нужный адрес — уже сохранён. Красный маркер на карте. Её дом. Он не знает, что скажет, или скажет ли вообще. Он просто едет.       Сквозь ночной город, мокрый, как стекло. Сквозь улицы, где всё ещё бурлит жизнь. Сквозь пьяные мысли, в которых только она. Наён.

03:43.

      Dodge глухо шуршит по спящим улицам, и в какой-то момент Чонгук осознаёт — он уже здесь. Тот самый дом. Её подъезд. Те ступени, по которым она когда-то уходила от него, не оглядываясь.       Он выключает двигатель. Становится слишком тихо. Свет в окнах давно погас. Только одинокий фонарь над подъездом бросает бледный жёлтый круг на асфальт и цепляет бока его машины. Чонгук сжимает руль, уставившись в чёрную пустоту лобового стекла. В животе — тяжесть. Где-то глубоко под слоем виски, адреналина и злости.       «Она спит. Конечно, спит.»       Он знает, что даже если бы постучал — она бы не открыла. Может, и не захотела бы. Да и зачем он приехал? Сидит, сцепив руки, вытянувшись вперёд. Пальцы сжаты до боли.       Снова этот образ всплывает. Его лицо, спешка, сигарета, деньги.       Казино.       Наён отдаёт ему деньги — зачем? С любовью? Из страха? Он хочет её предупредить. Хотел бы. Но какое он имеет право?       — Она ему верит. — говорит себе вслух, сдавленно. — А он… он просто сливает её бабки, как ничтожество.       Он закрывает глаза. Голова тяжёлая. Алкоголь всё ещё гудит в ушах. Всё внутри кричит: скажи ей, расскажи, встряхни, защити! Но в другой части — разум: а кто ты ей вообще, чтобы встревать?       Он не знает.       Никто       Ночь давит, как потолок. Он вытаскивает телефон, открывает её адрес снова. Как будто проверяет, что не ошибся. Нет, это её дом.       Руки опускаются. Спину обволакивает мягкость сиденья. Он откидывает голову, прикрывает глаза. Ему холодно, но плевать. Пусть продует, пусть похмелье будет адским, пусть утром заболит всё тело.       И в этой тишине, с улицей, впитавшей ночной алкоголь и недосказанность, он проваливается в сон. Прямо в машине. С мыслями о ней.

***

      Наён проснулась в полной тишине. В комнате было тепло, утренний свет мягко пробивался сквозь шторы, окрашивая потолок в бежево-золотистые оттенки. Она вытянулась под одеялом, впервые за долгое время чувствуя — она действительно выспалась.       «Спасибо, Соми…»       В голове эхом отозвались её слова:       «Спи, я выйду пораньше и поработаю одна. Тебе нужен отдых».       Наён встала, перекинула волосы через плечо и вышла в гостиную, удивившись, увидев Хисона у телевизора. Он редко был дома в это время.       — Доброе утро, — осторожно произнесла она.       — Доброе, — не отрывая взгляда от экрана, бросил он.       Неловкая пауза.       — Я тут подумала… — она теребит край кофты, — может, на следующей неделе навестим твою маму? Я возьму выходной.       Хисон резко отвёл взгляд от экрана.       — Нет. Ты же знаешь — к ней нельзя.       — Но ей же уже лучше, правда?       — Лучше. Но впускать будут только со следующего месяца, — отрезал он, будто это было нечто окончательное.       — Понятно… — тихо, почти шепотом.       Она не могла понять, что с ним происходит.       «Почему он до сих пор не повёз меня к маме?» — эти мысли мелькали в её голове с каждым днём всё сильнее.       Прошло уже несколько недель с того дня, как мама Хисона перенесла операцию, но он до сих пор не предложил её навестить. И хотя он говорил, что её восстановление требует времени, она не могла не почувствовать какой-то дискомфорт. Хисон всегда был внимателен, всегда заботился о своей семье, и это настораживало её.       Наён вздохнула, пытаясь прогнать эти мысли. В последнее время её интуиция не раз подводила её, заставляя переживать, но она всегда старалась найти логическое объяснение всему. Убеждала себя, что всё в порядке.       Это был момент, когда она пыталась убедить себя в том, что, возможно, операция действительно была сложной, и Хисону нужно было время. Возможно, мама не хотела видеть никого, кроме него. А он ведь всегда был таким заботливым, таким внимательным — никогда не оставлял её без внимания, когда она нуждалась в нём.       «Он просто переживает, может, это не тот момент, чтобы беспокоить его маму лишний раз,» — думала она.              Всё в её жизни так или иначе было связано с ответственностью и жертвами, и она привыкла думать, что в отношениях нужно просто дать человеку пространство, когда ему это нужно. Она всегда отдавала Хисону свободу, потому что верила в его добрые намерения. Но вот как-то в последнее время её интуиция начала тревожно подсказывать, что что-то не так.       Она ушла на кухню, сделала себе быстрый завтрак, не чувствуя вкуса, переоделась в лёгкую одежду — день обещал быть тёплым. Перед уходом, уже привычно, кинула в пустоту:       — Я ушла.       Ответа не было, как всегда.       Наён спустилась по лестнице. Второй этаж — не так уж и высоко. Внизу её окутал свежий воздух, прохлада бодрила кожу, но солнце обещало скорое потепление. Она остановилась на секунду, вдыхая аромат весны — влажный асфальт, распускающиеся деревья.       Взгляд скользнул по двору.       Тёмный Dodge. Его раньше тут не было.       Что-то сжалось внутри. Она пошла ближе, не спеша. И когда подошла к водительскому окну, сердце ухнуло вниз.       Это он. Чонгук.       Он мирно спал, откинувшись в кресле, губы приоткрыты, волосы растрёпаны, лицо бледное — видно, что ночь была тяжёлой.       Наён легонько постучала по стеклу.       Он дёрнулся, словно вынырнул из кошмара, и, прищурившись, сразу узнал её. Глаза округлились, он резко открыл дверь, выпрямляясь.       — Привет, — голос сонный, охрипший. Он торопливо поправляет волосы, достаёт жвачку из кармана и запихивает в рот.       — Привет… ты чего здесь… спишь? — её голос удивлён, почти шёпот.       — Я… я друга довозил. Так вымотался, что заснул прямо здесь.       Что за детская отговорка? Наён прищурилась.       — Значит друг здесь живёт?       — Ага, — он кивает в сторону соседнего дома. — Вон там.       Наён молчит. Впервые видит его без привычной кожанки, только тёмная футболка, обнажающая руки, покрытые татуировками. Яркие, контрастные, будто рассказывающие свою историю. Её взгляд скользит по ним. Почему-то хочется узнать, что значат. Больно ли было их набивать?       — Ты замёрзнешь, — хрипло говорит она. — Вернись в машину.       — Давай подвезу, — игнорирует её слова.              — Не надо, я пешком.       — Я настаиваю. Мне всё равно в аптеку — таблетку от головы купить.       Она собирается возразить, но он уже обходит машину и открывает пассажирскую дверь:       — Садись.       Она поддаётся. Садится.       В салоне пахнет цитрусом и табаком. Его запах. Слишком близко, слишком опасно.       Чонгук автоматически потянулся за ремнём безопасности. Она заметила его движение и почувствовала, как что-то странное ёкнуло в груди. Он пристегивал её молча, в его руках не было лишних движений, но почему-то именно в этот момент она почувствовала его близость сильнее, чем когда-либо. Его тело оказалось так близко, что она едва могла дышать, а её щеки мгновенно покраснели. Чонгук слегка наклонился вперёд, его рука скользнула вдоль ремня, почти касаясь её. Когда ремень защёлкнулся, она заметила, как он быстро отстранился, будто ничего не произошло, но этот момент остался в её памяти, как нечто гораздо более интимное, чем обычный жест. Сердце начинает стучать быстрее, как в чёртовой дораме.       Зачем она села? Что если Хисон увидит?..       Чонгук ведёт спокойно, неторопливо.       — Ты здесь с парнем живёшь? — его голос ровный.       — Да.       — Давно вы вместе?       — Да.       — Любишь его?       — Да.       — Что-то кроме «да» будет? — он скептично закатывает глаза.       — А зачем тебе знать? — холодно отвечает Наён.       — Ну… я, например, Чон Чонгук. Мне 28. Холост. Люблю машины. Это достаточно, чтобы ты тоже рассказала что-то?       Она улыбается.       — Мне 27. Почти. Я… — и запинается.       Что она? Кто она, кроме усталой женщины, живущей не своей жизнью?       — Чего замолчала?       — Нечего рассказать. Увлечений нет. Обычная жизнь.       — Не верю, — качает головой. — У такой красивой девушки не может быть скучной жизни.       — Поверь, может. Особенно когда приходится думать не только о себе.       — О парне?.. — снова он.       — Да, Хисон…он. Мы вместе с универа. Я его люблю. — ответ отрепетирован, как мантра.       — Счастлива с ним?       Машина останавливается у аптеки. Он смотрит на неё, жадно, с ожиданием.       Наён опускает глаза.       — Я… да. Счастлива. — и голос дрожит, предательски.       Она вытаскивает из сумки пластинку таблеток и кладёт ему на подлокотник.       — Не приходи больше.       Дверь хлопает.       И её больше нет рядом.       Чонгук остаётся сидеть, глядя вперёд. Сердце подрагивает. Что это вообще было?..       «Ну и похуй, уходи. Какая вообще мне разница?» — мысли нарезали круги в голове, пока его пальцы бессознательно крутили руль. Он зажмурился и выдохнул, пытаясь избавиться от этого ощущения пустоты, что внезапно возникло.       Что за хрень вообще? Зачем он вообще приехал, зачем подвёз её? Зачем вообще потратил своё время, если он не собирался вмешиваться в её жизнь? В жизнь Наён, которая — по его собственному мнению — должна быть такой далёкой от него. Он же не хотел ничего серьезного. Вон, у него есть гонки, есть друзья, деньги, свобода. Это всё, что ему нужно. Гонки. Он вспомнил о том, как они с Чимином взрывали трассы, как кровь адреналина всё время пульсировала в венах. Всё было так чётко, так понятно. Миг — и ты на первом месте, победитель.       В реальной жизни всё как-то сложнее, запутаннее.       Он облокотился на руль и закрыл глаза, думая, что может лучше было бы просто уехать и забыть о сегодняшнем моменте. Просто забыть про её лицо, про этот взгляд, про её руки, которые он видел, когда она держала упаковку таблеток. Ему это вообще не нужно. Но вот только как-то странно болело в груди. Тот момент, когда она села в машину, когда была рядом, так близко, а он даже не мог толком рассуждать, о том что чувствует. Какого чёрта он вообще думает о той, кто не хочет иметь ничего общего?       Он дернул зажигалку и закурил, отпустив последний тяжёлый вдох.       «Похуй, скоро заезд» — он молча посмотрел в зеркало, ещё раз устремив взгляд на пустую парковку перед аптекой, и рванул прочь отсюда.